Текст книги "Энигма (ЛП)"
Автор книги: РуНикс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
И она повесила трубку.
Ее мать никогда не вешала трубку, не попрощавшись должным образом. На самом деле, как правильно приветствовать кого-то и прощаться, было частью занятий Салем и Оливии по этикету.
Салем остановилась посреди тропинки и долго смотрела на свой телефон. Когда она шла на последнее занятие в этот день и перед ее глазами возникло старое здание Мерлина, она вдруг вспомнила, как ее прабабушка – старая, морщинистая, строгая, но тонко чувствующая женщина – рассказывала ей о нем, когда она была маленькой. Ее бабушка была писательницей, и в эпоху, когда фотографии и видеозаписи были большой редкостью, она взяла на себя труд записывать воспоминания своими словами. Именно она сказала юной Салем, что всегда важно записывать свою версию событий, и привила ей эту привычку, даря ей новый дневник на каждый Новый год, пока не умерла, когда Салем было восемь лет. После этого Салем стала вести дневник самостоятельно, и это стало такой рутиной, что теперь она даже не задумывалась об этом.
Возможно, именно поэтому ей потребовалось время, чтобы вспомнить о них. О дневниках ее прабабушки. Не было сомнений, чтобы пожилая женщина записала, как она училась в Университете, – событие значимое, ведь она принадлежала к первому поколению женщин, получивших стипендию и встретивших любовь всей своей жизни именно в этом кампусе, и в итоге стала Салазар.
Судя по тому, что Салем помнила о ней, она должна была вести записи о своем пребывании здесь. И хотя она не знала, найдет ли в них что-то полезное, исследователь в ней все равно хотел найти хоть какую-то новую информацию, хоть какие-то новые закономерности, хоть что-то, что могло бы помочь ей выйти из того тупика, в котором она, похоже, оказалась.
Ощущение, что на нее смотрят, прервало ее размышления, заставив осознать, что множество пар глаз устремлены на нее, пока она стояла посреди дорожки.
Этот загадочный, невыносимый, приводящий в бешенство мужчина.
Это все его вина.
Она была в порядке. После того как он оставил ее и погрузился в себя, полностью исчезнув на два дня, она смирилась с этим и стабилизировала свое эмоциональное состояние. Было ли ей больно? Да. Было ли ощущение, что она никогда больше никому не откроется? Да. Хотелось ли ей запереться в своей комнате и не выходить оттуда целую неделю? Тоже да. Но жизнь устроена иначе. Это было не то, чтоб она внезапно осталась одна после того, как у нее всегда кто-то был, как это произошло с ее матерью.
Салем могла понять, почему ее мать страдает – она никогда не знала одиночества, никогда не была одна, без семьи, мужа, любимой дочери, круга друзей, а потом один за другим все они ушли, и осталась только Салем – дочь, которую она никогда не понимала и не пыталась сблизиться с ней, а теперь не могла избежать, потому что она была единственной, кто у нее остался.
У Салем не было такой проблемы. Она всегда была одинока. Она умела жить с этим одиночеством – оно было ее постоянным спутником. Все уходили, но оно оставалось. Оно было рядом с ней, когда ее окружали семья и друзья, и никуда не исчезло, когда их не стало. Когда она была моложе, она надеялась, что это пройдет. Но с годами эта надежда была изрезана острыми лезвиями заброшенности и игнорирования, оставлена на полу в одиночестве, чтобы медленно и мучительно истекать кровью, и ожила лишь ненадолго, когда Каз решил остаться с ней. Но от потери крови ее мозг погрузился в делириум, и именно в таком состоянии находилась ее надежда прямо перед тем, как умерла. И теперь она лежала, разлагаясь, где-то в могиле внутри нее.
И она смирилась с этим.
Она знала, что с ней все будет в порядке. Ей просто нужно было сосредоточиться на реальных смертях в реальном мире и забыть о той, что произошла внутри нее, как она делала всегда. Это помогало ей оставаться в здравом уме и обеспечивало выживание, а разве не в этом заключался весь смысл?
Так что исчезновение Каза, хотя и опустошило, но не уничтожило ее. И даже не удивило, если быть честной. И она не винила его. Любой был бы шокирован, увидев доску для расследования убийств, увидев тьму внутри нее, выставленную наружу. Она даже ожидала этого.
А вот чего она не ожидала, так это того, что отправится в «Би-би-си» на встречу с Адити и Мелиссой, чей брат, Натан, приехал в город, чтобы повидаться с ней. Она не ожидала, что он окажется милым и искренним, как, впрочем, и Мелисса. Очевидно, именно такими становятся дети из любящих, нормальных семей – Оливиями, Адити, Мелиссами и Натанами. Мир нуждается в них больше, чем в таких, как Салем, это точно. Их не хватало после того, как они уходили. У них были люди, готовые вывернуть мир наизнанку, чтобы выяснить, почему их не стало. Если бы вместо Оливии погибла Салем, она сомневалась, что кто-то из них пошел бы дальше поверхностного расследования. Ее отец точно не был бы настолько сломлен, чтобы пойти на самоубийство. Ее мать определенно расплакалась бы, а Оливия, возможно, потребовала бы ответов, но не более того.
И нет, это не было самоуничижением Салем. Это была правда, и она это знала. У нее были доказательства, подтверждающие это на протяжении всей ее жизни.
Поэтому, когда она мельком увидела Каза возле «Би-би-си», то удивилась, но смирилась с этим, потому что, конечно, они могли пересечься в одном кампусе. Чего она никак не ожидала, так это того, что он застынет на месте, что его глаза вспыхнут огнем, как это бывало, когда он особенно злился на что-то, что он внезапно придет в движение и зайдет в маленькое кафе. Ее инстинкты кричали, чтобы она встала и убежала, зная, что он ее поймает, и та часть ее мозга, которая принадлежала ящерице, действительно была возбуждена этой идеей.
Но она застыла на месте, не желая устраивать сцену на рабочем месте Адити.
А потом, войдя в кафе с таким видом, словно оно принадлежало ему, он просто поцеловал ее, как будто она тоже принадлежала ему. Она разозлилась, так разозлилась на него, как никогда раньше. Ее поразила наглость этого мужчины, который наносил ей эмоциональные удары один за другим. Но ее часть мозга я ящерицы? Она была довольна, но и злилась на него.
Результатом этого публичного и очень долгого поцелуя стали пристальные взгляды.
Салем было не в новинку, когда люди пялились на нее и перешептывались, но она никогда не сталкивалась с чем-то подобным. Впрочем, она не возражала против поцелуя. Отчасти ей это понравилось – публичное признание, публичное заявление о правах на нее, публичное провозглашение положительного опыта, радующее ее внутреннее «я». В прошлом ее поцелуи всегда были приватными. Ее первый поцелуй случился по обоюдному согласию с партнером, они оба учились в старших классах, и это был очень быстрый одноразовый сексуальный контакт за трибунами, после чего они разошлись по-дружески. Ее единственным публичным опытом были слитые фотографии, но это было совсем другое.
Даже с Казом их отношения всегда были приватными.
Публичное признание было для нее чем-то необычным.
В руке зажужжал телефон, и она посмотрела на него, благодарная за то, что может смотреть на что-то еще, кроме пристальных взглядов.
Это был ее групповой чат с девочками, первый для нее, который Мелисса назвала ПВВ: Папочкам вход воспрещен (только горячие девчонки). Весело.
Она открыла его.
Адити: @Салем, тебе стало лучше?
Салем набрала текст.
Салем: Нет.
Адити: Не волнуйся, это пройдет.
Мелисса: Вообще-то, нет.
Адити: Почему?! ППП9 – не новость в этом кампусе. Это же колледж, черт возьми.
Мелисса: Все просто. Но не стреляй в гонца 🤷♀️.
Салем: В смысле?
Мелисса: Это значит, что Каз Ван-дер-Ваал – таинственный ублюдок, у него репутация слегка сумасшедшего, и он никогда, даже отдаленно, не интересовался кем-то в романтическом плане. Люди просто объясняли это тем, что он находится в своей «творческой зоне» художника и воздерживается или что-то в этом роде. И тут появляешься ты.
Мелисса: Мы тебя обожаем, но у тебя очень дерьмовая репутация, подруга.
Мелисса не ошибалась. Они ее обожали? Салем моргнула, глядя на экран. Мелисса продолжала печатать.
Мелисса: Ты сногсшибательная, но мужское население этого места не прикоснется к тебе и десятиметровым шестом. Большинство из них – придурки с трастовыми фондами и не могут рисковать своей репутацией, а тех немногих, кто хотел бы рискнуть, мистер Загадочный Художник разгонял неделями.
Что?
Адити: Я тоже об этом слышала.
Как она могла об этом не знать?
Мелисса: В общем, он видит, как ты разговариваешь с моим братом. Он сходит с ума, или даже больше, и бам! Целует тебя. И это был ГОРЯЧИЙ поцелуй, девочка. Как будто я только что посмотрела видео и мне пришлось помахать на себя, чтобы остыть.
Адити: Я была там и это было горячо. Парень знает, что делает.
Впервые за долгое время Салем почувствовала, что ее щеки залились румянцем. Она огляделась, чтобы убедиться, что никто не заметил, и, если не считать нескольких пристальных взглядов проходящих мимо студентов, все, похоже, направились на занятия. Ей тоже нужно было идти.
Салем: Но это не объясняет, почему на меня не перестают глазеть.
Мелисса: Потому что, моя дорогая подруга, той, кому достаются горячие поцелуи, люди интересуются. Им любопытно знать – во-первых, почему он не заботится о своей репутации, которая является еще большей загадкой, потому что он появился из ниоткуда. Во-вторых, что в тебе такого, что привлекло его внимание, да еще так, что ему пришлось сделать такое громкое публичное заявление, которое, кстати было 👏👏👏
Адити: Я согласна. Он мне нравится. В нем так чувствуется это – «мне плевать на ваше отношение».
Мелисса: Я знаю, правда? Как думаешь, у него есть горячие братья?
Салем закатила глаза и посмотрела на время. Черт, она уже опаздывала. Она заблокировала телефон и бодрым шагом направилась к аудитории, успев зайти с последними учениками. Мерлина еще не было в классе.
Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, она заняла скамейку в самом конце, в последнем ряду, в темном углу, а не впереди, где сидела раньше, сняла пальто и бросила его на сидение рядом с собой.
В зале было теплее, намного лучше, чем на улице.
Нацепив очки на нос, она положила сумку на пальто и достала блокнот, открыв его на столе.
Все расселись по своим местам, оживленно болтая. Салем посмотрела на дверь, соединяющую лекционный зал с кабинетом в задней части, вспоминая, как она стояла рядом с ним в темноте, как его зубы стягивали горло ее водолазки, как его губы почти целовали ее, дразнили ее, прежде чем поглотить. Ее взгляд метнулся к столу в углу, где они разговаривали, и потом она заснула прямо на нем.
Неужели это было всего несколько дней назад? Казалось, прошла целая жизнь, и то, как все изменилось внутри нее, было значительнее, чем последние несколько лет ее жизни вместе взятые.
Она дорожила воспоминаниями, но больше не было смысла думать об этом, особенно на уроках.
Дверь кабинета открылась, и вошел Мерлин в сопровождении декана.
Это было удивительно.
– Студенты, – строгим тоном произнес декан, оглядывая класс. – В прошлые выходные в кабинет доктора Мерлина кто-то вломился.
Салем смотрела прямо перед собой, не двигалась, не дергалась, не смела пошевелиться, чтобы не выдать себя. В аудитории раздался ропот, и в этот момент входная дверь слегка приоткрылась, и внутрь незаметно проскользнула фигура, совершенно непохоже на то, как он обычно появлялся на занятиях, спускаясь по ступенькам к парте в углу, словно всё здесь принадлежало ему.
Словно дьявол, о котором она подумала, он тихо, почти незаметно проскользнул в зал и сел сзади. Любому наблюдателю могло показаться, что он занял ближайшее место, чтобы не мешать декану. Но она знала его лучше.
Каз Ван-дер-Ваал ничего не делал без причины. В его безумии была своя логика, что, по ее мнению, делало его еще более опасным, поскольку он балансировал на грани между тем и другим. Была причина, по которой он каждый день входил и привлекал к себе внимание, и была причина, по которой сегодня он этого не сделал.
Когда он придвинулся к ней поближе, она заподозрила, что это как-то связано с ней.
Она не обращала на него внимания.
Если бы он просто вернулся и объяснил, она бы выслушала. Но нет, он беспардонно набросился на нее, привлек к ней внимание так, что ей стало не по себе, и вообще не поговорил с ней.
Это была главная причина, по которой у них все равно ничего бы не вышло – не отсутствие влечения, сексуального напряжения или непривлекательность, и даже не отсутствие доверия, которое в конечном итоге возникло бы само собой. Дело было в общении – он не разговаривал с ней, а она не разговаривала ни с кем. Они были обречены. Лучше забыть об этом.
– Было украдено нечто очень важное… – голос декана снова привлек ее внимание. – И очень личное для доктора Мерлина.
Салем почувствовала, как между ее бровей пролегла небольшая морщинка, но тут же разгладила ее. Проникнув в кабинет, она ничего не взяла. Она даже ничего не трогала. Единственным человеком, который еще был там в ту ночь, это…
Каз.
Она сдержала желание повернуться и оторвать ему голову. Он был там той ночью, но мог ли он вернуться после того, как она заснула, обойдя сигнализацию? И если мог, то как?
Она увидела, как он достал карандаш, который всегда носил с собой, и его татуированная рука, та самая, которая написала грехом его имя на ее коже, появилась в ее периферийном зрении. Карандаш приблизился к ее раскрытому блокноту и написал что-то наклонным почерком.
Я хочу снова попробовать тебя на вкус.
Этот мужчина был сумасшедшим?
Он вел себя так, словно все, о чем говорил декан, не имело к нему никакого отношения, словно она не знала, что он был там, словно она не закончила играть в ту игру, в которую он играл. Да, она закончила. Поэтому она продолжала молчать, прикрываясь отчужденностью, как плащом.
Он снова что-то написал. Она посмотрела.
Скажи, что ты меня не хочешь.
Салем взяла ручку и написала жирным шрифтом.
Отвали.
Этот ублюдок ухмыльнулся.
У нее зачесались ладони от желания ударить его. Боже, как же он ее бесил.
Он станет той соломинкой, которая сломает ей хребет и доведет до настоящего убийства, которое, как она думала, никогда не совершит. Она всегда знала, что способна на это, но это был академический интерес, а сам акт был ей неинтересен. Но не сейчас. Сейчас она представляла, как ударит его так, что ухмылка исчезнет с его лица. Она представляла, как укусит его, заставит его губы кровоточить, и тогда сможет почувствовать вкус железа и кайф от металлического привкуса, как вампир. Она представляла себе шрамы от укусов на его плоти – клеймо, чтобы все видели, что она сделала.
Она сделала глубокий, медленный вдох, чтобы успокоиться.
Он снова что-то написал.
Твои соски возбудились. Черт, обожаю твою грудь. Ты надела белое ради меня?
Белый цвет требовал дресс-код. Он пытался спровоцировать ее на реакцию. Она притворилась, что ее это не касается, и слушала мужчин у входа.
– Если у кого-то есть информация, сообщите нам в течение дня, – сурово сказал декан. – Вы останетесь анонимны и не будете наказаны, даже если окажетесь замешаны в этом.
Она почувствовала руку на своем бедре.
Теплая, большая, татуированная рука с мозолями, которых она никак не ожидала увидеть у кого-то из их общества. Мужчины, которых она знала, делали маникюр. Мозоли были у тех, кто работал руками. Но он действительно работал руками, так что это всё объясняло.
Она не осмелилась опустить взгляд, так как декан оглядывал класс.
Рука скользнула по ее бедру и медленно, очень медленно проникла под юбку из бирюзовой шотландки, посылая волны дрожи по спине и оставляя мурашки на коже, заставляя вышеупомянутую грудь чувствовать себя тяжелее и плотнее из-за усилившегося кровообращения. По мере того как его рука двигалась всё выше и выше, в ее голове проносились воспоминания об этих пальцах, о его хриплом голосе, твердившем ей на ухо, что он владеет ее киской, о его глазах, вспыхнувших, когда она стала чертовски мокрой, – всё это мелькало в ее голове вспышками, как в калейдоскопе.
– Но только если вы скажете нам правду. – Декан продолжал говорить, а Салем была заведена до предела, осознавая, что находится в классе, полном ее сверстников и преподавателей, и достаточно одного поворота шеи, чтобы заподозрить, что именно происходит сзади, особенно если учесть, что видеозаписи поцелуя уже гуляли по кампусу.
От мысли о поцелуе ей стало еще жарче. Ее друзья были правы. Этот человек знал, что делает.
– Но если мы найдем сами…
Его пальцы добрались до ее трусиков.
– Это будет занесено в дело…
Он сдвинул их в сторону.
– Безвозвратно.
И начал выписывать круги. Карандашом.
– Вы всё поняли?
Головы кивнули, и Салем потребовались все ее силы, чтобы побороть желание закатить глаза, ощущения от карандаша, исследующего ее, жесткими движениями поглаживающего клитор, прежде чем слегка войти внутрь, заставили ее сжать бедра, зажав его руку между ними. Он ввел карандаш на несколько дюймов и вытащил обратно. Салем вцепилась в стол, костяшки пальцев побелели от усилий, которые требовались, чтобы сохранять невозмутимый вид, когда всё, чего она хотела, – это тяжело дышать, не заботясь о том, кто видит или слышит. Мысль о том, что он может повалить ее на стол и сделать это на глазах у всех, вызвала в ней тайное возбуждение. Он бы сделал это, не заботясь о том, что подумают другие, и такое безразличие, непристойность, неподобающее поведение, когда всю жизнь ей говорили, что нужно соблюдать правила, было таким соблазнительным. По крайней мере, в свободе ее фантазий в тайниках ее разума. На самом деле она этого не хотела. Тайна, когда она была на людях, но в то же время испытывала запретное удовольствие, состояние на грани ее фантазий и реальности, – вот что ей нравилось.
По крайней мере, она могла быть честна с собой. Ей нравилось его безумие. Оно привлекало ее, манило к себе, затягивало в свой водоворот. Ей нравились его поступки, нравилось удивляться и не знать, что он сделает дальше.
Декан вышел из зала.
Мерлин повернулся к классу.
– Я был бы признателен за любую помощь, которую кто-либо может оказать в этом деле.
Его взгляд остановился на ней, застыв при виде мужчины, сидящего рядом, который, как казалось на первый взгляд, просто непринужденно сидел. Мерлин снова посмотрел на нее, когда заговорил.
– Этот предмет имеет для меня большое значение. Поэтому, пожалуйста, подумайте и сообщите мне после занятий. Каз?
Тот, к кому обратились, отстранился от нее, оставив задыхаться с ощущением ноющей боли и промокшим бельем. Он плавно поднялся и подошел к своей парте.
– Сегодня мы поговорим о групповой психологии.
Каз откинулся на спинку своего стула, как в тот вечер, и посмотрел прямо на нее. Затем, не отрывая взгляда, он поднес карандаш ко рту – карандаш, блестящий от ее влаги.
Он пососал его, проведя языком по кончику, пробуя ее на вкус, прежде чем облизать дочиста.
Ее бедра сжались.
Боже милостивый.
Несколько студентов повернулись, чтобы посмотреть на нее – потому что он смотрел туда или потому, что он так провокационно облизывал карандаш, она не знала. Но от этого ей захотелось сползти пониже и слегка сгорбиться на сидении, как будто для того, чтобы они не увидели ее мягкие внутренности.
– Почему бы тебе не начать с объяснения того, что это такое, Каз?
Голос Мерлина ворвался в ее мысли и вывел из тумана похоти, который, казалось, окутывал ее мозг. Она стряхнула его и сосредоточилась.
Повернувшись к классу, Каз покрутил в руке карандаш.
– Групповая психология в основном занимается изучением того, что происходит с вашим индивидуальным психологическим функционированием, когда вы находитесь в группе.
Девушка, сидевшая впереди, через ряд от того места, где обычно сидела Салем, спросила:
– А этот класс можно считать группой?
Каз наклонил голову.
– И да, и нет.
Мерлин, откинувшись на спинку своего стула, вмешался в разговор.
– Вы все здесь в группе. У вас есть групповая идентичность, общность, то, что вы все первокурсники, все студенты, конечно. Но чувствуете ли вы себя частью группы настолько, чтобы ощущать свою принадлежность к ней? Как будто вы можете внести в нее свой вклад или привнести что-то ценное?
Девушка покачала головой.
Мерлин кивнул.
– Именно. Так что, хотя это и группа, с психологической точки зрения она не так сильно влияет на вашу индивидуальность, как, скажем, братство или сестринство, как в некоторых университетах.
Каз продолжил с того, на чем остановился Мерлин, когда мужчина посмотрел на него.
– Хотя в Мортимере их нет, как вы думаете, почему в таких группах есть дедовщина или ритуал посвящения?
Парень, сидевший в ряду под ней, заговорил.
– Потому что так ты чувствуешь свою принадлежность?
Мерлин посмотрел на парня, потом на нее.
– Очень хорошо, мистер Маркин. Как вы думаете, почему это так, мисс Салазар?
Салем сохраняла бесстрастное выражение лица, зная, что он наблюдает за ней как ястреб в поисках признаков дискомфорта.
– Потому что людям свойственна потребность быть вовлеченными в жизнь общества, чего бы это ни стоило.
– О какой цене идет речь, мисс Салазар? Можете ли вы привести примеры?
Салем на мгновение задумалась.
– Это может быть что угодно, доктор Мерлин. Люди платят непомерные членские взносы в клубы только для того, чтобы иметь общество единомышленников. Так что это финансовые затраты. Или студенческие посвяты, где люди платят эмоциональную цену, позволяя унижать себя, даже если это противоречит инстинкту самозащиты, только чтобы почувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами.
Мерлин выглядел слегка впечатленным, сложив руки на груди.
– Вы правы, мисс Салазар. – Он повернулся к классу. – Это понимание того, как «я» становится «мы». Как личность отступает на второй план перед коллективом.
Он снова повернулся к Казу.
– Хочешь что-нибудь добавить?
Каз кивнул ей.
– В дополнение к тому, что сказал Салем… – Он заговорил своим хриплым, рокочущим голосом, и она готова была поклясться, что услышала, как где-то в аудитории вздохнула девушка. – Может быть и другая цена.
Она с удивлением увидела, как Мерлин поджал губы и сжал челюсти, прежде чем снова повернуться к классу.
– В таком случае, давайте продолжим.
– Какая цена? – Слова слетели с губ Салем прежде, чем она успела подумать об этом, ее глаза уставились на обоих мужчин.
Взгляд Каза на мгновение остановился на ней, затем он посмотрел на Мерлина, словно ожидая, что тот скажет, и молча бросая ему вызов.
Девушка, говорившая ранее, добавила.
– Мне тоже любопытно, доктор Мерлин.
Мерлин был зол на то, что Каз заговорил об этом. Тем не менее он ответил.
– Секреты.
Секреты.
Это была интересная цена, которую можно заплатить. Салем нахмурилась.
Другой мальчик поддержал ее вопрос.
– Как секреты могут быть ценой, доктор Мерлин?
– Не хочешь ли ты объяснить это, Каз? – Мерлин повернулся к нему. – Раз уж ты начал?
Каз одарил его ухмылкой, которая ее раздражала, но, когда она была направлена на кого-то вроде Мерлина, она была абсолютно не против.
– С удовольствием.
Он указал карандашом, который держал в руке, на парня, задавшего вопрос.
– Позволь мне предложить гипотетический сценарий. Хорошо?
Парень кивнул.
– Допустим, ты совершил преступление, – начал Каз. – Допустим, ты убийца – мы не будем спорить, как и почему, просто это так. – Мерлин бросил на него острый взгляд, но не прервал, его взгляд был задумчивым, словно он задавался вопросом, к чему он клонит. Салем тоже было интересно.
Каз продолжил, возможно, понимая, а может, и нет, что вся аудитория находится в его власти.
– Тебя не поймали, но преступление, которое ты совершил, стало твоей тайной, верно?
Мальчик пожал плечами.
– Наверное.
– И этот секрет гложет тебя. Поэтому ты находишь сообщество людей, совершивших подобные преступления, и рассказываешь им о том, что ты сделал, по сути, выдавая свой секрет в залог за членство в их группе. Пока ты следуешь правилам группы, твой секрет в безопасности. Итак, ты вступил в группу. Ты стал преступником и выполняешь их приказы из ложного чувства лояльности и безопасности. Что-то вроде братства, но оно никогда не являлось таковым, ведь теперь у них есть власть, не так ли?
Мальчик снова кивнул.
– Так работают преступные группировки.
Каз кивнул.
– Это коллектив. Люди забывают, кто они такие, когда оказываются в коллективе. Вот почему люди в группах могут вести себя гораздо опаснее, чем по одиночке. Пребывание в группе, особенно при совершении тяжких преступлений, каким-то образом освобождает человека от чувства ответственности.
Девушка из среднего ряда воскликнула:
– Вот почему парни сходят с ума на мальчишниках!
Зал разразился смехом, а некоторые парни неразборчивый хором что-то говорили в свою защиту.
Мерлин улыбнулся, выглядя гораздо более расслабленным.
– Да, но даже в этом случае есть разница, когда вы изучаете влияние группы при краткосрочном и долгосрочном воздействии. Парни, разгулявшиеся на мальчишнике, – это краткосрочное воздействие, а не такое, как если бы они состояли в банде.
Салем подняла руку, и Мерлин посмотрел на нее.
– Да, мисс Салазар?
– А длительность – это единственная переменная в уравнении? – спросила она, заинтересовавшись.
– Нет, – ответил Мерлин, но не стал уточнять, а просто закрыл эту тему, явно не желая копаться в ней. Что бы ни было в заданном ею вопросе и в примере, который привел Каз, Мерлину стало не по себе. А всё, что заставляло такого монстра, как Мерлин, чувствовать себя неуютно, по ее мнению, требовало пристального внимания.
Она бросила взгляд на Каза, который бездумно вертел карандаш, глядя куда-то вдаль, пока продолжался урок.
Он сказал, что у него есть секреты.
Мужчина был полон ими, и она тоже, и казалось, что их секреты никогда не встретятся.
ГЛАВА 26
Если все прочее сгинет, а он останется – я еще не исчезну из бытия;
если же все прочее останется, но не станет его,
вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое,
и я уже не буду больше ее частью.
– Эмили Бронте, «Грозовой перевал»
САЛЕМ
С наступлением зимы скала стала неземной.
Легкие капли дождя висели в воздухе, и Салем сидела на краю, наблюдая, как туман окутывает ее, поглощает, скрывая ее сидящую фигуру от всех окружающих. Темно-серое вечернее небо казалось бесконечным, встречаясь с еще более темно-серым морем у горизонта. Холод медленно пробирался в нее, пронизывая до костей, несмотря на несколько слоев одежды. Вокруг нее гулял ветер, холодный, обжигающий кожу, кусающий острыми невидимыми зубами.
Салем смотрела на клочок пляжа, который выглядел не более чем полоской суши, прежде чем море поглотило его целиком. Если Таня прыгнула, то вероятность того, что она ударится о берег, была очень мала, хотя с берега так не казалось. Сейчас она видела, что траектория полета привела бы к удару о скалы, а не о пляж. Это означало, что, либо она умерла на пляже, либо кто-то положил ее туда после смерти. Почему?
Салем взглянула на скалы и увидела, что они изогнутым краем огибают побережье и ведут к маяку.
Заброшенному, по слухам, маяку, населенному привидениями. Если легенды о библиотеке казались ей нелепыми, то легенды о маяке были просто безумными. Но глядя на него прямо сейчас – мрачную башню из старых камней, покрытых давным-давно облупившейся краской, окутанную белым туманом, от которого она казалась еще более жуткой, стоящей на скалах, уходящих прямо в море, – Салем почти могла в это поверить. Даже глядя на маяк издалека, она чувствовала, как внутри нее поселяется холодок, словно от одного взгляда она могла заразиться безумием.
Ее и так преследовали призраки.
Кошмары вернулись с новой силой, только на этот раз вместо сестры она видела себя гниющей и растерзанной стервятниками, не в силах что-либо сделать. Во сне она не могла ничего предпринять, чтобы остановить это, парализованная и беспомощная, наблюдающая, как она умирает и распадается на части по милости падальщиков, питающихся ее телом.
После той самой ночи, когда она спала с Казом, окруженная им и в безопасности его объятий, она спала беспокойно, всего час или два каждую ночь. Это было несколько дней назад. И с тех пор, как он поцеловал ее на публике и почти публично ласкал ее, она игнорировала его.
Стоит отдать ему должное, он пытался загнать ее в угол и поговорить с ней, но она просто окатила его волной своего ледяного равнодушия и ушла. Ей больше не хотелось ходить с ним по кругу. Она официально отказалась от участия в аттракционе, и на этом все закончилось. Хотя в своем полубредовом состоянии недостатка сна, она задавалась вопросом, сможет ли она заключить с ним сделку, чтобы просто поспать. А может, стоило уже принять таблетки.
Но ей очень не хотелось.
Она шумно выдохнула, воздух рассеялся вокруг ее лица, потревоженный дыханием, и посмотрела на море, размышляя о том, как легко было бы наклониться вперед, совсем чуть-чуть, и разбиться о скалы. Она почти бесстрастно размышляла, найдет ли кто-нибудь ее тело, как тело Тани, или она будет лежать там несколько дней, гнить и разлагаться, как в ее снах, прежде чем кто-то наткнется на нее.
По крайней мере, она наконец-то заснет. Больше никаких тревожных кошмаров, никаких ускользающих эмоций, ничего. Только долгий, тихий покой.
Может быть, подумала она в своем сумбурном состоянии, Оливия тоже была встревожена и просто хотела поспать. Она тут же отогнала эту мысль.
Она должна была бодрствовать. Чтобы получить ответы. Потому что она знала, что никто не будет искать так скрупулезно, как она.
Чья-то рука обхватила ее за талию, и она вскрикнула, когда ее осторожно оттащили от края, туман вокруг нее полностью рассеялся. Запах моря смешался с запахом красок и петрикора, и ее напряженное тело немного расслабилось, когда она поняла, что ее никто не собирается толкать вниз.
Впрочем, в этом вопросе еще не всё было ясно.
Она не шевелилась, когда его теплое крупное тело устроилось позади нее, его ноги оказались по бокам от ее ног, руки обхватили ее прямо под грудью, заключая в объятия, заменяя холодный невидимый ветер, который кусал ее, теплым, осязаемым телом, острые зубы холода – его собственными зубами и теплом рта. Он уткнулся носом в ее шею, осыпая мягкими поцелуями плечи и шею, просто сидел, обнимал ее и дарил ей ласку, по которой она изголодалась.
У нее в носу защипало. Она сморщила его и моргнула, пытаясь контролировать то, что происходило внутри нее – маленькая, хрупкая часть ее души наслаждалась видимым проявлением привязанности, а другая часть, большая и жесткая, напоминала ей, что это временно. Как и жизнь, это не продлится долго.
– Салем? – прошептал он ей в шею.
