Текст книги "Энигма (ЛП)"
Автор книги: РуНикс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
– Хм?
– Перестань думать.
Эти слова заставили ее задуматься. Что именно он имел в виду, говоря «перестань думать»? Как это можно сделать? Разве не в этом заключается основная задача мозга – разобраться во всём? И откуда, черт возьми, он узнал, что она думает? Кто он такой, чтобы приказывать ей перестать думать?
– Я буквально слышу, как ты кричишь в своей голове, – сказал он, его голос был таким мягким, тихим, проникал прямо в ее слуховые нервы и мозг, создавая в ней то расслабленное, мягкое чувство, которое она всегда испытывала, слушая его. – Отдохни.
Она не знала как.
Очевидно, он знал. Потому что он буквально сказал, что ей надо сделать.
– Прислонись ко мне.
Салем не хотела подчиняться, хотела сохранить свой гнев на него и свое недоверие к ситуации. Но она…
Так.
Чертовски.
Устала.
Ее тело прильнуло к нему прежде, чем мозг успел это обдумать.
– Хорошая девочка, – тихо похвалил он, и в ее мозгу словно внезапно замкнуло какой-то нерв. По всему телу прошла электрическая волна. – А теперь расслабь мышцы. Ты так напряжена. Отпусти. По очереди. Хорошо?
– Хорошо, – пробормотала она, чувствуя, как ее мышцы медленно расслабляются, следуя его указаниям: плечи, шея, руки, спина, бедра, ноги. Даже сидя на холодной земле, на морозе, она чувствовала тепло, словно была завернута в кокон из самого мягкого, самого пушистого одеяла, которое приятно касалось ее кожи.
Она была вялой, как лапша.
Он был волшебником?
Он усмехнулся ей на ухо.
– Нет, маленькая гадюка.
Упс, она спросила это вслух.
Она смотрела на горизонт, ощущая ровное сердцебиение, тепло и мягкие поцелуи, и чувствовала, как ее глаза закрываются. Боже, как же сильно она хотела спать. Она почти видела, как падает в небытие. Но она была вне его, и, хотя ее тело доверяло Казу, разум – нет. Или доверял? Может, поэтому она моргала всё медленнее и медленнее? Может, ее тело знало что-то, чего не знал разум? Может быть, между ними существовал какой-то барьер? Чему она должна довериться? Если она не может доверять себе, то кому?
– Спи, – тихо прошептал он ей в волосы. – Я буду здесь.
К черту.
Мозг окончательно отключился, и она бросилась в омут с головой.
***
Ее разбудила боль в заднице. Буквальная, а не метафорическая.
Эта мысленная шутка удивила ее, заставив полностью проснуться, она моргнула и открыла глаза. И увидела небо. Оно было темным, почти непроглядным.
Стоп, а почему она смотрела в небо?
Оглядевшись, она поняла, что лежит на какой-то каменной плите. Откуда-то из леса пробивался луч света, словно лунный свет из-за облаков.
Лес? Почему она оказалась в лесу? Она заснула на скале, а проснулась в лесу, как в тот раз, когда уснула в аудитории, а проснулась в своей комнате.
Но лес не имел никакого смысла, хотя, оглядевшись вокруг, она поняла, что знала это место. Она пришла сюда за ним в начале семестра, с тех пор прошло всего несколько месяцев, но ей казалось, что целая жизнь. Полуразрушенное старое строение возвышалось позади нее, темное и зловещее, поднимающееся из тумана прямо как в фильме ужасов. Создания ночи добавляли к обстановке отличный саундтрек, заставляя ее дрожать.
Укус холода на сосках внезапно заставил ее обратить внимание на другой факт, который ее затуманенный разум не заметил.
Дрожь была вызвана не беспокойством. Причиной было нечто другое.
Она была голой.
Она была обнажена, лежала на чем-то вроде алтаря перед каким-то древним священным местом, посреди леса, в темноте ночи, освещенная бледным светом луны.
Какого черта?
Серьезно, какого черта?
Что он натворил?
Она судорожно огляделась по сторонам, пытаясь найти свою одежду или что-нибудь еще, чтобы убраться отсюда, и увидела у основания алтаря толстое шерстяное одеяло. Она потянулась, чтобы достать его, когда сзади раздался его голос.
– Не двигайся.
Она уже начала ненавидеть эти слова. За ними всегда следовало какое-нибудь безумное дерьмо.
– Ты с ума сошел? – прошипела она, прикрывая грудь и оборачиваясь, чтобы посмотреть на него.
Голого.
Он тоже был голый.
Да. Он был безумен. У нее было достаточно доказательств.
– Безумие – это спектр, – ответил он, как будто был на занятии и провоцировал ее. – Мы все здесь немного сумасшедшие.
– Не смей. – Она схватила одеяло и завернулась в него. – Не цитируй мне сейчас Безумного Шляпника.
Он усмехнулся, отвлекшись, и она впервые обратила внимание на то, что он делает.
Он рисовал.
Не наброски, как обычно, он писал картину. Перед ним был огромный холст, размером почти с его торс, хотя откуда он взял его в лесу, она понятия не имела. За ухом у него была кисточка для рисования, пирсинг поблескивал в лунном свете при каждом его движении, волосы были зачесаны назад, подчеркивая резко очерченное лицо. Татуировки покрывали его от шеи до пресса и даже ниже, насколько она могла судить. Его член, который она увидела впервые, был гораздо больше, чем она ожидала, чем ощущала в те моменты, когда они были достаточно близки.
И он был твердым.
Боже правый.
Он взглянул на нее, его глаза сияли и горели в полумраке, а затем вернулся к холсту. Тогда она заметила, что одна его рука держит палитру с красками, цвета которых она не могла разобрать, а другая, правая, доминирующая рука, быстрыми мазками двигается по холсту.
– Убери одеяло, – приказал он ей, и Салем крепче вцепилась в него.
– И умереть от переохлаждения? Как ты? Нет, спасибо.
Она увидела, как он закатил глаза.
– Здесь не так уж и холодно.
Глядя на него, никто бы не сказал, что это так. Он был просто… теплым. Она сомневалась, что он когда-либо в жизни чувствовал холод, не так, как она, прямо в душе.
– Казимир Ван-дер-Ваал. – Она впервые назвала его полным именем. – Где моя одежда?
Его рука остановилась на холсте.
– Внутри. Это…
Его колебания заставили Салем нахмуриться. Казалось, он что-то обдумывал, прежде чем посмотреть на нее.
– Договор о доверии, – сказал он, вспомнив их разговор в ванной.
Салем не хотела этого делать, но с любопытством кивнула.
Он глубоко вздохнул и вернулся к картине.
– Это не моя настоящая фамилия.
Она была потрясена его словами. Не его настоящая фамилия? Кем был этот парень?
Салем сглотнула.
– А какая настоящая?
Он кивнул на ее одеяло.
– Убери. Мне нужно добавить некоторые детали.
– Кто ты? – Она оставалась непреклонной.
– Убери одеяло, и я скажу тебе.
Покачав головой в ответ на его абсурдное требование, она откинула одеяло, открыв его взгляду свою обнаженную фигуру. Ей стало интересно, как она выглядит в его глазах – волосы растрепаны, грудь тяжелая, соски напряжены, как камушки, на животе заметны складки, поскольку она продолжала сидеть, поджав ноги, но холмик был виден.
Он ничего не ответил, просто вернулся к картине, и ей захотелось привлечь его внимание, сломить его выдержку, заставить его сказать ей, что он думает.
Не только у него были фокусы.
Она снова легла на алтарь, как прежде, и ее тело вдруг стало горячим, больше не ощущая ни капли холода, от которого она проснулась. Салем не сводила с него глаз, наблюдая, как он двигается и работает с сосредоточенным выражением лица, и это выражение что-то с ней сделало.
Она раздвинула ноги, выставляя себя на обозрение холодной ночи и горячих глаз, чувствуя, как между ними становится влажно. Никто не пришел бы в лес. Была глубокая ночь, и место было настолько уединенным, что она даже не узнала бы о нем, если бы не пошла за ним в тот день. Можно было с уверенностью полагать, что на них никто не наткнется, еще и потому, что он здесь рисовал. Он был известен своей закрытостью, когда дело касалось его творчества, так что он не стал бы заниматься этим, если бы существовала вероятность быть обнаруженным. Она всё это знала, и всё же, выставленная напоказ, будучи объектом его пристального внимания, она чувствовала, как что-то происходило с ее мозгом, с ее телом.
По собственной воле ее руки поднялись к груди, обхватывая ее тяжесть.
Его дыхание стало глубже, но он не сказал ей остановиться.
Она и не собиралась.
Она провела пальцами вокруг сосков, как он проводил кистью по палитре, представляя, что это щетинки, а не ее пальцы, что она – холст, вместо того, что стоял на мольберте, что это – его руки, а не ее собственные.
Ее дыхание сбилось, чувствительность сосков возросла в десятки раз, ощущения проникали прямо в киску, делая ее еще более влажной, заставляя ее извиваться, заставляя ее мир сжаться между ними.
Скорость его рук увеличилась, и она ускорилась.
– Скажи мне свою фамилию, – потребовала она задыхающимся голосом, который никогда раньше не вырывался из ее горла.
– Потом. Продолжай делать то, что делаешь.
Салем почувствовала, что ее дыхание участилось, а сердце в груди билось в ритме стаккато. Не отводя от него глаз, он потянула за сосок, и из ее горла вырвался тихий стон, а бедра дрожали в воздухе, отяжелевшем от нарастающего между ними возбуждения.
Ее пальцы двинулись знакомым маршрутом вниз по телу, прямо туда, где болело больше всего, нежно скользя по животу, вниз по бедрам, между половыми губами и наткнулись на влагу. Так много влаги, как будто ее тело готовилось к встрече с огромным членом, который она видела перед собой. Она смотрела на него, пульсирующего и покачивающегося, на большую головку более темного цвета, чем остальная его часть, на кончике которой блестела прозрачная жидкость.
У нее во рту собралась слюна.
Она хотела попробовать его на вкус, попробовать так, как он пробовал ее. Она хотела лизать его, принимать его, проглотить целиком. Она хотела опуститься на колени, чтобы он схватил ее за волосы, как он одержимо делал всегда, и чтобы он взял то, что хотел, удерживая ее неподвижно и заставляя ее принимать его, и эта мысль заставила ее еще быстрее двигать пальцами.
– О, Боже, – простонала она, ее движения стали неистовыми, когда она ввела два пальца внутрь себя, а другой рукой ласкала свой клитор. Тепло разлилось по всему телу, заставив ее выгнуть спину, заставив ее снова застонать, когда она попыталась проникнуть глубже, но не смогла. Этого было недостаточно. Никогда не было. Ей нужно было больше. Ей нужен был он.
– Каз, – взмолилась она, поворачиваясь на бок и надавливая между ног, чтобы найти хоть какое-то подобие облегчения, но безрезультатно – ее тело было таким разгоряченным, что на нем выступила тонкая пленка пота.
Она застонала, чувствуя, как с новым углом наклона нарастает ее возбуждение, пик приближался, а удовольствие разливалось вверх и вниз по ее телу, и осознание того, что он смотрит на нее, усиливало его, она становилась все более горячей, громкой, мокрой. Она была настолько мокрой, что слышала хлюпающие звуки, когда двигала пальцами внутри себя.
– Каз, – со стоном позвала она, призывая его прийти к ней, взять ее как первобытное животное, которым она себя ощущала, моля прекратить ее мучения.
И вдруг она оказалась в воздухе, ее перевернули, и она склонилась над алтарем, его край уперся ей в живот, горячая грудь прижались к холодному камню, ноги оторвались от земли, ее тело удерживал мужчина, стоявший позади нее. Только что она лежала на плите, а в следующее мгновение оказалась над ней, его рука вцепилась в ее волосы, оттягивая голову назад, пока ее спина не выгнулась дугой, ее соски царапались о холодный камень, и это ощущение было таким острым, что она испытала мини-оргазм, и всё ее тело задрожало.
И в самый разгар содрогания он вошел в нее.
Крик вырвался из ее горла, заглушенный его ртом, язык проникал в нее одновременно с вонзающимся членом, ее стенки лихорадочно пульсировали, а руки вцепились в противоположный край алтаря, чтобы удержаться.
Его губы переместились к шее, покусывая и облизывая, когда он вышел и вошел до упора, отчего она подалась вперед и ее соски царапнулись о камень так, что заставили вскрикнуть, слезы потекли по лицу, когда гамма ощущений – внутри, снаружи, вокруг – захлестнула ее.
Ее губы дрожали, и она прикусила их, ее руки изо всех сил держались за край, когда она нависала над плитой, поджимая пальцы ног в воздухе, удерживаемая одной его рукой на бедре, другой в волосах, и его членом, толкающимся в нее, ее стенки приспосабливались к его обхвату и длине, растягиваясь под него, приветствуя его экстазом, как любовника, вернувшегося с битвы.
– Черт возьми, Салем, – прорычал он ей на ухо, и от этого звука она сжалась вокруг него. – Такая хорошая девочка, ты так хорошо меня принимаешь.
Она чуть не кончила от одних только слов и голоса – звуки проникли прямо в ее перевозбужденный мозг.
Он почувствовал это.
– Тебе нравится, когда тебя называют хорошей девочкой? – спросил он, и его голос расплавленной лавой растекся по ее телу, воспламеняя ее изнутри. – Скажи мне, маленькая гадюка.
Она была настолько поглощена своей похотью и ощущениями, что ей было даже наплевать на прозвище.
– Да.
– Хорошая девочка, – похвалил он, выходя, оставляя ее пустой на долю секунды, прежде чем снова заполнить, темп замедлился, его длина была так глубоко внутри, что это было почти больно, но так приятно. – Моя девочка.
Его голос был чистым сексом, даже большим, чем то, что происходило сейчас между ними.
– Кто тебя трахает?
– Каз, – прошептала она, и медленный темп заставил ее сжаться сильнее, подводя к самому краю. Он держал ее на краю, как делал это раньше.
– Какой Каз?
Он решил поговорить, находясь глубоко внутри нее? Серьезно?
Она бы пошевелилась, но у нее не было ни опоры, ни почвы под ногами, ни возможности что-то сделать. Она застонала.
– Пожалуйста, – бесстыдно умоляла она его. – Пожалуйста, Каз.
Рука, лежащая на ее бедре, двинулась по телу и добралась до груди, сжала ее, потянула за сосок, и она почувствовала, как сжимается вокруг него.
– Скажи мне, – подбодрил он ее, шлепнув по груди, и она почувствовала очередной прилив влаги.
– Каз Ван-дер-Ваал.
– Нет. – Он говорил, прижимаясь к ее шее, и трахая так медленно, что ее глаза закатились, а зрение затуманилось. – Каз Вэнгард.
Вэнгард.
Она знала это имя.
Откуда? Откуда-то.
Прежде чем она успела подумать, он слегка приподнял ее, так что край каменной плиты прижался к клитору, а не к животу, и эффект был мгновенным. Когда он был глубоко, так глубоко в ней, что она чувствовала его душой, его запах проникал в нос, его тепло окутывало ее кожу, его голос звучал в ушах и его татуированная рука, забрызганная краской, сжимала ее грудь, ее тело затряслось, огонь проник в вены, разгораясь всё ярче и ярче, пока не испепелил ее полностью, от корней ее волос, за которые он тянул ее, до кончиков пальцев ног, поджавшихся в экстазе. Салем закричала и разлетелась на миллиард осколков.
Она умерла такой прекрасной смертью. На долю секунды это запечатлелось в ее мозгу как ключевое воспоминание, настолько сильное, что теперь ее жизнь разделилась на «до этого» и «после этого» – «до него» и «после него».
Сердце громко стучало в ушах, груди и горле, она ощущала себя гигантским пульсирующим сердцебиением, впервые ожившим вне клетки ее ребер.
Она чувствовала, как он ускорился позади нее, врываясь бешено, неконтролируемо, как его рука сжала ее грудь и зарылась в волосы, как его открытый рот целовал ее шею и возвращался к губам мокрым, грязным поцелуем, который заставлял ее снова сжиматься вокруг него, вызывал желание удержать его, сохранить глубоко внутри, такое острое, что проникало до костей.
– Кончи в меня, – прошептала она ему в губы. – Кончи в меня, Каз.
При этих словах он громко застонал, обе его руки переместились на ее бедра, одна легла на клитор и стала тереть его, а губы впились в нее в очередном жарком поцелуе, пока он толкался бедрами раз, два, три раза, прежде чем затопить ее, вызвав еще один оргазм прямо в конце своего.
К тому времени, когда к ней вернулись чувства, они оба тяжело дышали, он склонился над ней, а она лежала, обмякнув, на алтаре.
Алтарь.
Она не могла поверить, что из нее только что вытрахали все мозги на алтаре, возле старых развалин, ночью, посреди леса.
Но это изменило ее жизнь.
Она чувствовала себя по-новому, стала лучше осознавать себя, то, что окружало ее, свои эмоции. Она узнала, на какие высоты наслаждения она способна. Она знала, на какую глубину связи она способна. Она узнала, на какие нюансы эмоций она способна.
Посторгазменное просветление было серьезной вещью.
После своих многочисленных оргазмов она могла признать, что то, что она чувствовала к нему, вероятно, никогда не исчезнет.
Когда он выскользнул из нее и опустил ее ноги на землю, она почувствовала, как его сперма стекает по бедрам, и вместо того, чтобы ощутить себя грязной, это заставило ее почувствовать себя обожаемой, той, кому доверяют, кого хотят.
Она почувствовала себя желанной.
Она обернулась и увидела его глаза, следящие за его спермой, его ртутные глаза, пылающие желанием, настолько сильным, что показалось ей ненасытным.
– Это был секс на один раз? – спросила она, просто чтобы уточнить.
Он шагнул в ее личное пространство, нежно потянул за волосы и горячо поцеловал, снова заставив ее задыхаться, когда отстранился.
– Похоже, что это на один раз?
Нет. Но она боялась большего, боялась, что ее бросят.
– Я не знаю, как дать тебе больше, чем это. – Она перефразировала его слова.
Его губы дрогнули.
– Тогда я возьму сам, маленькая гадюка, – сказал он, как обычно, блуждая глазами по ее лицу. – Тебе нравится это? Мысль о том, что я возьму сам?
Да.
Она кивнула.
– Ты хочешь быть моей?
Она помедлила, потом кивнула.
Его глаза сверкнули.
– Ты только что вручила мне ключи от своего замка. Что, если я разграблю его?
– Я буду грабить в ответ.
Он улыбнулся.
– Черт, ты идеальная.
Эта улыбка согрела что-то внутри нее, то, о чем она даже не подозревала, что оно было заморожено. Оно треснуло и теперь таяло, а она смотрела на него, не понимая, что происходит, не понимая, к чему всё идет, не понимая, чем всё закончится, но впервые в жизни ее это не беспокоило. Она позволила себе насладиться ощущением того, что ее хотят, что она желанна, что ее принимают.
Она наслаждалась ощущением того, что она жива.
ГЛАВА 27
Не в состоянии ни жить, ни говорить с людьми.
Полная погруженность в себя, мысли только о себе.
Мне нечего сказать, никому, никогда.
– Франц Кафка, «Дневники Франца Кафки», 1910-1923 гг.
САЛЕМ
– Мне нужна моя одежда.
Действительно нужна. Холод снова начал пробирать ее, и она очень хотела одеться, пока не заболела.
Каз кивнул и отошел к холсту. Салем несколько секунд любовалась его задницей, восхищаясь ее скульптурным совершенством, а потом увидела, что он делает. Он накрывал холст непрозрачной тканью.
– Я хочу посмотреть, – сказала она, быстро подойдя к нему, чтобы попытаться увидеть, но он просто взял холст в одну руку, а мольберт – в другую.
– Возьми палитру и кисть, – сказал он, кивнув в их сторону. Салем повернулась и увидела, что они лежат на алтаре, прямо рядом с тем местом, где была она. В своем безумии она даже не заметила, когда он положил их туда, и что они были там всё это время.
Она быстро подобрала их вместе с брошенным одеялом и повернулась, чтобы посмотреть, куда он направляется голый. Она надеялась, что они не собираются пробираться через лес в таком виде, особенно когда по ее ногам стекает его сперма. Она хотела немного привести себя в порядок, прежде чем отправляться в сторону дома.
Но, к ее удивлению, он направился вовсе не в лес. Вместо этого он подошел к стоящему перед ними заброшенному, полуразрушенному строению, которое она игнорировала оба раза, когда была здесь, считая, что оно не представляет никакого интереса.
Видимо, это было не так, потому что он прошел под навесом и толкнул плечом большую дверь. Все еще удивленная, Салем последовала за ним, скорее испытывая любопытство, чем нерешительность.
Первое, что она почувствовала, – это тепло.
Внутри оказалось гораздо теплее, чем она ожидала – толстые каменные стены защищали от холода снаружи. Она огляделась в поисках источника тепла, но ничего не увидела. Длинный коридор был совершенно пуст, на полу валялся мусор, а в стенах зияли трещины, которые, несмотря на выветривание и эрозию, каким-то образом сохранились.
Салем прижала одеяло к груди и осторожно последовала за Казом, который проигнорировал коридор и вошел в маленькую дверь, приютившуюся рядом с входом. Она шла за ним, не зная, куда он ее ведет, но, по крайней мере, доверяя ему свою безопасность.
Когда она достигла двери, то, что она увидела внутри, заставило ее замереть на месте. В большой комнате, почти такой же, как у нее в кампусе, только без окон, а с квадратом стекла над головой, находилось несколько предметов, аккуратно расставленных по местам, и большой радиатор в углу, обогревавший помещение.
Каз поставила мольберт в угол, положил холст рядом с другим холстом, накрытым брезентом, пока Салем осматривалась. В другом углу удивительно чистой комнаты она увидела спортивную сумку, а на единственном стуле – их одежду, аккуратно сложенную. Но именно спальный мешок в центре комнаты, заставил ее задуматься.
Она посмотрела на него новыми глазами, и все фрагменты ее знаний о нем вдруг встали на свои места.
Он появился в Мортимере из ниоткуда. Никто не знал из какой он семьи, и он ни с кем не делился. Никто не знал, где он живет, но предполагали, что это один из домов на пляже за городом. Никто не знал, когда он приходит и уходит. Никто не знал, что он уже год не спал в кровати.
Салем внимательно рассматривала спальный мешок. Он выглядел теплым и удобным или настолько удобным, насколько вообще могут быть удобны спальные мешки.
Он поселился здесь самовольно.
Вопрос был в том, почему?
Она смотрела, как он открывает свою спортивную сумку и протягивает ей чистое полотенце и футболку.
– В углу есть ванная. – Он указал на небольшую дверь сбоку. – Она не очень большая, но в ней есть душ. Освежись, если хочешь.
Салем молча взяла одежду и полотенце, пытаясь разобраться во всем, что внезапно обрушилось на нее. Она направилась к ванной и вошла внутрь. Он был прав, ничего особенного. Небольшая раковина, душ и туалет, очень простые и очень старые, но чистые.
Салем включила душ, радуясь, что привыкла принимать холодный душ, ведь вода была ледяной. Она быстро вымылась и привела себя в порядок, насколько это было возможно, а затем натянула его футболку через голову. Она была почти до колен, и она пожалела, что здесь нет зеркала, чтобы посмотреть, как она смотрится на ней.
Она вышла так быстро, как только могла, ей больше всего на свете нужна была информация.
Когда она подошла к нему, единственным освещением в комнате был лунный свет, льющийся из окна в потолке над головой. Он уже забрался в спальный мешок и протягивал ей руку. Она посмотрела на нее – большую, талантливую, татуированную руку, которую она так хорошо знала. Она понятия не имела, кто он такой, не имела ни малейшего представления о его прошлом или даже о его настоящем. Всё, что она знала о нем, возможно, было неправдой. И пока она с бьющимся сердцем смотрела на его протянутую руку, к ней пришло понимание, что в глубине души ей было все равно. Она знала, что он дал ей единственное подобие покоя, которое она когда-либо чувствовала, единственную форму привязанности, которой она когда-либо жаждала, единственную частичку жизни, которую она когда-либо видела, даже если всё это было временным.
Глубоко вздохнув, она вложила свою руку в его и почувствовала, как он выдохнул, словно задерживал дыхание вместе с ней. Он потянул ее вниз, и она легла на него сверху, обхватив его ногами, положив руки ему на грудь, ее волосы окутали их. Она почувствовала, как он накрыл их спальным мешком, и наступила тишина, не тяжелая, но и не умиротворенная, в воздухе повисли вопросы и объяснения.
Ночные создания продолжали исполнять свою музыку снаружи, а она слушала биение его сердца, которое замедлялось тем сильнее, чем дольше она оставалась на нем, его руки лениво перебирали ее волосы.
– Я слишком тяжелая, – прошептала она, не желая нарушать тишину, но понимая, что весь ее вес лежит на нем. Она не хотела, чтобы он умирал, только не сейчас.
– Ты идеальная, – прошептал он ей в волосы таким же тихим голосом.
Салем почувствовала, как от его слов у нее в животе разлилось тепло.
И вдруг, ни с того ни с сего, ее осенило.
Вэнгард.
Семья, которую убил ее отец.
Салем отстранилась, и на ее лице отразился ужас. Неужели это он? Это была какая-то месть? За то, что ее отец убил его семью? Или она слишком много думает? Что было реальностью?
– Салем? – Он приподнялся, встревоженный.
– Ты… – Ее слова оборвались. – Вэнгард.
Его челюсть сжалась.
– Я больше не использую эту фамилию.
Салем взяла его за плечо и заглянула в глаза, чтобы понять правду.
– Мой отец убил твою семью?
Каз вздохнул и запустил пальцы в волосы, отчего у него стал дикий вид.
– Это сложно.
– Ты должен сказать мне правду, – сказала она, ее отчаяние от осознания того, что он мог использовать ее для осуществления какой-то мести, сводило с ума. – Скажи мне прямо сейчас, Каз.
Он снова лег, повернувшись на спину, и протянул ей руку.
– Иди сюда, это долгая история.
Салем смотрела на место рядом с ним, ее тянуло туда, но она сдерживалась.
– И ты мне расскажешь?
Он коротко кивнул. Она опустилась рядом, прильнув к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и смотрела на него, а он обхватил ее рукой, чтобы удержать на месте.
– Твой отец убил Вэнгардов, – сказал он ей, нежно поглаживая по волосам взад-вперед – жест, которым он успокаивал не только ее, но и себя. – Но я не был Вэнгардом уже очень давно. Двенадцать лет, на самом деле.
– Что случилось? – тихо спросила она.
– Мои родители погибли, катаясь на лодке, – сказал он ровным голосом, как будто это событие никак на него не повлияло. Или, может быть, повлияло слишком сильно. – Я до сих пор не знаю, был это несчастный случай или нет. Но после их смерти их имущество и недвижимость – всё – перешло под управление моих дяди и тети. Они каким-то образом с помощью адвоката изменили завещание моих родителей, и, поскольку мы с братом не были совершеннолетними, они стали нашими законными опекунами. Мы не могли оспорить завещание.
Сердце Салем сжалось от боли, которую она услышала в его голосе в конце. Боль была вызвана не упоминанием его родителей или опекунов, а упоминанием его брата. Она не знала, что у него есть брат. И, судя по неприятному чувству в ее животе, она не думала, что получит радостный ответ.
– Где сейчас твой брат? – тихо спросила она, затаив дыхание наблюдая за тем, как он смотрит вверх через стекло.
– Он на небе, – ответил он. – Звезда, прямо рядом с твоей сестрой. Смотри.
Боль в его голосе сломала что-то внутри нее. Ее собственная боль, которую она хранила и лелеяла годами, вышла на первый план, словно вызванная его болью, и их страдания встретились в середине, узнали друг друга и обнялись, превратившись в танец меланхолии в воздухе между ними.
Она смотрела не на потолок, а на его татуировку, ту, что была прямо под ее рукой, – звезду над сердцем.
В память о погибшем брате.
Она прижалась к ней нежным поцелуем, не зная, может ли она сделать что-то, что уменьшит боль. Но она знала одну вещь, которая могла бы, одну вещь, которой он научил ее, когда она сломалась – быть рядом. Быть рядом с ним, показать ему, что она рядом, когда ему больно.
Он слегка сжал ее руку, и она почувствовала, что тиски вокруг ее ребер ослабли, дышать стало легче.
– Он был уже почти взрослым, когда дядя отрекся от нас и вышвырнул на улицу, – продолжал он все тем же тихим тоном. – Наши трастовые фонды были ликвидированы благодаря их ублюдочным адвокатам, счета заморожены, и наша жизнь изменилась в одночасье. Мы больше не жили в особняке и стали бездомными, вместо роскошных автомобилей мы ходили пешком.
Он глубоко вздохнул, как будто воспоминания давили на него, и Салем потерла его грудь, снова вдохновившись тем, как он гладил ее волосы и как это успокаивало ее.
– Лаз был крупным парнем, поэтому он сошел за взрослого и сохранил опекунство надо мной. Он был очень умным, но ему пришлось бросить школу, потому что ни один из нас больше не мог позволить себе ходить в нашу старую школу. Мы сосредоточились на выживании.
Салем слушала, позволяя ему облегчить душу, готовая взять на себя часть его бремени, если ему от этого станет легче.
– Я говорил, что он был крупным парнем? – спросил он с небольшой улыбкой на губах.
– Да. – Салем сглотнула, в горле встал ком. – Как ты.
Его улыбка стала еще шире.
– Я больше, чем он. – Улыбка медленно угасла. – Он начал работать вышибалой. Этого хватало, чтобы обеспечить нам скромное жилье и еду на столе. Я перешел в другую школу и начал подрабатывать, обслуживая столики в местной кейтеринговой компании, чтобы помочь. Дела шли хорошо, или настолько хорошо, насколько это вообще возможно.
Салем ждала, позволяя ему не торопиться и подбирать слова, медленно поглаживая его, пока он неосознанно играл с ее волосами.
– Твой отец заметил моего брата в клубе. Они встречались несколько раз. Твоему отцу он понравился, и он предложил моему брату сделку.
Салем нахмурилась.
– Какую сделку?
Он выдавил из себя смешок, который не коснулся его глаз.
– Его дочь собиралась поступать в Университет Мортимера. Он не хотел отправлять ее без охраны, потому что боялся, что с ней что-нибудь случится.
Оливия. Конечно, отец беспокоился о ней.
Каз продолжил.
– Поэтому он предложил моему брату сделку. Он должен был подружиться с Оливией, стать ее защитником и тайным телохранителем, а взамен получить полную стипендию в Университете на любом направлении по своему выбору.
Салем открыла рот, потом закрыла, не находя слов. Зная своего отца, она не усомнилась. Она могла представить себе, что он заключил такую сделку с мальчиком, почти ровесником ее сестры.
– Твой брат согласился?
Каз кивнул.
– Не только ради себя. Я интересовался живописью. – Он снова улыбнулся. – Лаз был уверен, что однажды я стану великим. Он получил стипендию на журналистику – это было его призвание. И он добился, чтобы твой отец устроил мне стипендию на направление искусств, и чтобы на бумаге выглядело, что я принадлежу к семье из наследия. Он не хотел, чтобы сверстники, среди которых я вырос, смотрели на меня свысока.
Салем смотрела на него с легким благоговением, пытаясь осмыслить такую любовь. Каково это – когда тебя так глубоко любят, ценят и поддерживают? Она пожалела, что не была знакома с его братом, хотя бы один день. Он мог бы дать ей представление об этой любви, показать на примере своего отношения к Казу, как это может быть – иметь любящего старшего брата или сестру.
Ей хотелось, чтобы Оливия любила ее так же.
У нее защипало в носу, и она прижалась к его теплой коже, чтобы сдержать слезы. Всё постепенно вставало на свои места относительно смерти Оливии и Лаза два года назад.
