Текст книги "Окно на северную сторону (СИ)"

Автор книги: Mia_Levis

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

Примечание к части Ребята, набрано на телефоне, поэтому прошу прощения за ошибки.

Глава информационная и скучная, но это нужно для понимания происходящего в дальнейшем. Все, что непонятно, прояснится позже. Потерпите, пожалуйста. Всем спасибо за поддержку. Часть 32

Три года спустя.

Солнце медленно тонуло в море, окрашивая и небо, и воду в багряный. Авиан сидел на песке, позволяя мелким волнам омывать ступни. Вокруг было тихо, лишь изредка пронзительно кричали чайки. Авиан уже и не помнил, когда ему удавалось побыть в спокойствии и одиночестве.

Последние годы ему постоянно приходилось быть в движении. Сначала, после отъезда Далиана, он заставлял себя: каждое утро прикладывал титанические усилия для того, чтобы просто подняться с кровати, выполнять повседневные домашние обязанности, улыбаться близким. Тогда не опускать руки Авиану помогла семья, а особенно Элиан. Сын с каждым днем требовал все больше и больше внимания, поэтому времени для того, чтобы пожалеть самого себя почти не оставалось.

Элиан рос замечательным ребенком. В свои три года он был гордостью и радостью для всей семьи, и Авиан часто, наблюдая за ним, не мог поверить, что когда-то всерьез желал, чтобы он не рождался. Был, правда, определенный период, когда Авиан почти помешался в попытке понять, кто же действительно являлся биологическим отцом его сына. Он пристально всматривался в каждую черточку лица Элиана, отмечал малейшие особенности характера... Это напоминало паранойю и очень отравляло жизнь. Элиан был черноволосым. Как Эльман и Хесс. Впрочем, и сам Авиан был брюнетом, вполне возможно, что именно от него ребенку передался цвет волос. А вот глаза у Элиана были светло-голубые. Как у Натаниэля... и десятков поколений предков со стороны Кристиана. Ни у кого из потенциальных отцов не было ярких отличительных признаков: ни веснушек, ни необычных родинок, ни крупных носов с горбинкой... По характеру Элиан был обычным ребенком: иногда ласковым и чутким, иногда настоящим чертенком, так что и в этом направлении не удавалось сделать сколько-нибудь верных выводов.

В конце концов, Авиан решил, что больше никогда не станет возвращаться к этому вопросу. Элиан родился в браке с Эльманом, носил его фамилию, общался с его родителями. И недавно, когда сын впервые спросил, где его отец, оказалось, что гораздо легче объяснить трехлетнему малышу, что отец наблюдает за ним с небес и вообще является его ангелом-хранителем, чем пытаться рассказать правду. Как оформить такую правду доступно для маленького ребенка? Авиан не знал, поэтому решил, что, возможно, расскажет сыну все, когда он вырастет. Или не расскажет... Кто знает, как там дальше сложится судьба.

Когда Элиану исполнился год, Авиан начал по-настоящему оживать. Он уже не чувствовал себя живым мертвецом, не ходил неприкаянно из угла в угол. Он ощущал в себе достаточно энергии, чтобы покинуть наконец-то стены дома и заниматься чем-нибудь еще, кроме регулярной смены подгузников.

Как же хорошо Авиан помнил тот вечер, когда за ужином сказал родителям, что хочет вернуться в университет. Да, он, будучи вдовцом, не нуждался ни в чьем разрешении и имел право самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Да, их страна наконец-то стояла на пороге реформ, в воздухе уже звучали первые, еще пока робкие, призывы пересмотреть как права, так и обязанности омег. По большому счету Авиан не нуждался в одобрении с юридической точки зрения, но вряд ли бы он тогда действительно решился на такой ответственный шаг без родительской поддержки. Но они идею одобрили, Кристиан лишь пошутил, что вряд ли их семье удастся уже хоть чем-то шокировать публику. В любом случае, к пересудам за спиной все они давно привыкли...

Авиан был единственным омегой на своем курсе юридического факультета. С однокурсниками он почти не общался. И, честно говоря, был безмерно этому рад: среди бет он снискал славу чудака, они посмеивались за спиной, считая, что юриспруденция слишком сложная наука для омеги, подверженного постоянному влиянию гормонов. Как же неприятны были эти комментарии! Но Авиан научился проглатывать обиду; он не искал друзей, а получал необходимые знания. Что касается альф, то преимущественное большинство из них казалось Авиану нелепыми мальчишками – все их проявления внимания он пресек на корню. Это было несложно, стоило только рассказать, что он вдовец с маленьким ребенком на руках, и они сами разбежались. Единственным его другом стал Эрнест: альфа не пытался понравиться, был себе на уме. Наверное, они сошлись, потому что оба стали своеобразными изгоями – омега и альфа, который не стремился доказывать свое превосходство.

В то время Кристиан всерьез взялся за личную жизнь Авиана. Конечно, папа руководствовался сугубо благими намерениями, но его бурная деятельность не раз выходила Авиану боком. Все эти свидания зачастую воспринимались как неприятная обязанность, попытка окончательно вернуться к полноценной жизни. Он был молод, его сын нуждался в отце, поэтому он ходил на эти свидания. Но с таким же энтузиазмом Авиан посещал и самую скучную лекцию.

Кристиан старался, стоит отдать ему должное. Сначала он знакомил Авиана с самыми успешными сотрудниками отцовской фирмы. Зрелые альфы постоянно сменяли друг друга: менялись цвета костюмов и галстуков, марка автомобиля, на котором они приезжали, предпочтения в еде, музыке, кинематографе, литературе. Но отношение не менялось... Все они относились к Авиану со снисхождением, как к мальчишке, у которого затянулся подростковый период, и именно поэтому он так рано родил, поступил в университет. Именно поэтому, считали они, Авиан не хихикает, не опускает в ложной стыдливости взор в пол, – потому что бунтует против своей сути. Но Авиан не бунтовал. Омежьи уловки действительно были ему отвратительны. Он не получал от них удовольствия, как Тони. Он не умел наступать себе на горло для достижения собственных целей, как часто поступал Кристиан. По сути, он так и остался бетой в теле омеги. И чем старше Авиан становился, тем явственнее проступали его «неправильные» качества, мешающие ему завести стандартные, правильные отношения.

Вскоре Кристиан отказался от идеи свести Авиана с серьезным альфой. Вместо деловых бизнесменов в их доме все чаще появлялась разношерстная творческая тусовка города. Лысые и кудрявые, полные и тощие, болтливые и угрюмые, в косухах, в спортивных штанах, на мотоциклах и на метро – Авиан не мог вспомнить и половины субъектов, которые тогда были ему представлены. Многих Авиан не заинтересовал. Таких Кристиан быстренько выпроваживал. Списывал, как испорченный товар. Большинство не заинтересовали Авиана. Да, среди интеллигенции и творческой богемы было на порядок больше альф, которые спокойно или даже с одобрением относились к стремлениям и желаниям Авиана, но... Но все же не цепляли, и поделать с этим он ничего не мог. Было, правда, двое мужчин, с которыми Авиан пытался познакомиться ближе.

С одним альфой Авиан общался несколько месяцев. Его звали Август, он был беден, словно церковная мышь, но его, кажется, это совершенно не смущало. Он чувствовал себя замечательно в съемной комнатушке, где не было ни единой чистой поверхности. Годовой слой пыли, окурки, гнилые воняющие объедки и разноцветные кляксы масляной краски покрывали голый пол, дырявый матрас и расшатанный столик в углу. В этой комнатушке было нечем дышать, жирные крысы чувствовали себя там полноправными хозяевами и в первый раз Авиан был шокирован и смущен. Воспитание велело ему похвалить жилище, но в этой дыре не было ни малейшей зацепки, поэтому он продолжал стоять на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу. Потом, будто очнувшись, принялся разуваться, но смех Августа его прервал. Альфа втянул его за руку, не слишком-то вежливо пихнул на грязный матрас и швырнул ему банку теплого пива. В тот первый раз Авиан не поймал. Во второй – получилось.

Август был художником. Это не приносило ему прибыли, но явно доставляло удовольствие. Авиан не был знатоком живописи, но по его скромному мнению Август рисовал очень достойно; уж точно лучше, чем множество современных художников, полотна которых Авиану доводилось видеть. Однажды он даже предложил ему помочь финансово – устроить выставку, чтобы тому удалось приобрести какие-то полезные знакомства, найти потенциальных заказчиков. Август отмахнулся, заверив, что станет известным и без помощи «золотого мальчика». Авиан тогда почти обиделся, ведь он предлагал от чистого сердца... Но Август умело отвлек его внимание: предложил нарисовать ему портрет.

С того дня Авиан часто позировал; он получал какое-то особое удовольствие от редких одобрительных комментариев альфы. Наверное, это было тщеславие. Наверное, ему должно было быть стыдно. Но стыда Авиан не испытывал. В конце концов, он не сделал ровным счетом ничего: не строил глазки, не пытался понравиться. И уж если Август говорил, что Авиан – чудесный натурщик, сомневаться в этом не приходилось. Он не лукавил.

Так и проходили их встречи: сначала Август рисовал, потом они смотрели какой-то старый черно-белый фильм, потягивая мерзкое дешевое пиво. Иногда Август скручивал косяк и тогда в комнатушке стоял сладковатый сизый дымок. Несколько раз Авиан тоже затягивался: а почему бы и нет? Эта приятная рассеянность и легкость в голове нравились ему. Впрочем, как только проходило действие травки, становилось тревожно. Это какой-то другой Авиан, из параллельной реальности, мог бы жить так: он бы выкуривал косяк каждое утро, пинал бы обнаглевших крыс, предложил бы Августу нарисовать его обнаженным, а потом бы трахался с ним просто на полу, с ног до головы перепачканный краской. Настоящий Авиан не мог, потому что каждый вечер возвращался к маленькому ребенку, потому что он не был двадцатилетним парнем, имеющим право на любые безрассудства. Он был двадцатилетним вдовцом, ответственным за благополучие сына.

Ситуация в итоге решилась сама собой. Август никогда не проявлял к Авиану романтического интереса. Они стали неплохими приятелями, не более.

Вскоре у Августа появились отношения – бойкий омега быстро установил свои порядки, отдраил помещение до стерильной чистоты, и Авиан с удивлением понял, что ему было гораздо уютнее в том старом хаосе. Теперь они пили не пиво, а чай. Втроем. Омега прожигал Авиана ненавидящим взглядом, всем своим видом демонстрируя неприязнь. Август делал вид, что не замечает; у него теперь была новая муза. Вскоре Авиан и вовсе перестал посещать их. Так закончилась эта история – толком не успев начаться.

Вторым альфой, с которым знакомство продлилось дольше десяти минут, стал Мануэль. Он был южанином: характерно растягивал гласные, сверкал белозубой улыбкой и поражал решительностью, зачастую переходящей в наглость. Он зажал Авиана в темном углу через полчаса, поцеловал. Авиан разбил ему нос. Мануэль лишь довольно облизнулся, будто сытый кот, и набросился с очередной порцией поцелуев.

Как сказал тогда Тони «Авиана взяли в оборот». Да, он пытался возмущаться, но, видимо, не было в его протестах достаточно решительности. Возможно, это было какое-то подсознательное кокетство. Может, банальный интерес... Какой же молодой омега, будь он даже самых строгих нравов, втайне не мечтал однажды встретить на пути вот такого «Мануэля» – наглого альфу, не воспринимающего слова «нет»?

Как бы там ни было, но у Авиана с Мануэлем был очень бурный роман. И очень короткий. Они сходили на концерт любимой группы, еще через несколько дней посетили день рождения одного из кузенов Мануэля – и все. Ах, да, еще у них был секс. После торжества они оба были пьяны, стояла жаркая июньская ночь... Авиан отлично понимал, что кроется за предложением Мануэля «посмотреть его квартиру». В тот момент море казалась по колено, хмель в крови толкал на безрассудства – Авиан согласился.

Правда по дороге алкоголь успел почти полностью выветриться. Только врожденное упрямство не давало Авиану дать задний ход. Возможно, подсознательно он составил для себя своеобразный список, выполнив который имел бы право заявить, что вот он, мол, вернулся к нормальной жизни. Пункт «секс» в этом списке тоже значился где-то под графой «отношения». Авиан понимал, что правильнее было бы сначала узнать человека получше, не брать самого себя на «слабо», словно пятнадцатилетний подросток. Но все равно не отказался от этой бредовой идеи, сознательно наступил на грабли, просто проверяя, насколько сильно они ударят.

Ударило больно. В этот раз у Авиана не было течки, он не ждал ребенка и почти протрезвел – никаких гормонов или расслабляющих факторов. Было страшно даже сильнее, чем в первый раз. Мануэль оказался напорист; видимо, считал, что Авиан, имея сына и брак за плечами, просто обязан быть опытным. Он набросился на него еще в прихожей, не замечая или игнорируя волнение.

Расслабиться Авиану так и не удалось. Он цеплялся за простыни и кусал губы, жмурился и мысленно молил Мануэля кончить поскорее. Нет, боль оказалась вполне терпимой, но отделаться от омерзения, от ощущения неправильности происходящего не удавалось.

Мануэль в полумраке напоминал Эльмана... А еще он называл Авиана «малыш». И от этой схожести становилось особенно тошно. Эльман в любом случае играл значимую роль в судьбе Авиана – он был его мужем и их история могла бы быть долгой. А теперь казалось, будто их недописаную повесть пытался закончить кто-то другой, чужеродно вплестись в прервавшийся сюжет.

Позже, когда Мануэль уснул, Авиан тихо выскользнул из кровати, нашел разбросанную по всей комнате одежду и тихо вышел из квартиры. Эта ночь все расставила по своим местам – типаж наглого харизматичного гулены Авиану не подходил. Он уже пробовал; ничего хорошего из этого не вышло. И второй попытки предпринимать не хотелось.

Дома Авиан долго сидел возле кроватки сына, а потом, приняв горячий душ, впервые поехал на кладбище к Эльману. Светало... Пришлось долго бродить между надгробий, но в итоге все-таки удалось найти необходимую могилу. Эльман на фото улыбался – молодой и красивый. Не верилось, что там, под землей, от этого человека, переполненного энергией, остались лишь обугленные кости. Авиан не хотел плакать, – честное слово, не хотел! – веря, что так только тревожит душу умершего, но ком в горле мешал дышать. Пришлось ловить влажный утренний воздух широко открытым ртом, всхлипы сами собой вырвались из горла, а потом уже сдерживать себя оказалось нереально. Авиан плакал, просил прощения, гладя буквы знакомого имени – тот день стал одним из самых тяжелых после смерти Эльмана. Уже потом пришло облегчение, ведь только тогда, действительно увидев могилу, удалось окончательно отпустить человека, перестать верить, что известие о его смерти – это чья-то жестокая шутка или всемирный заговор.

А в то утро Авиан, конечно, был опустошен. Бессонная ночь и эмоциональное потрясение дали о себе знать в полной мере – его шатало, словно пьяного, голова раскалывалась от пульсирующей боли. Дома оказалось, что телефон у него сел, а родители, обнаружив утром, что Авиана в комнате нет, то есть с вечеринки он не вернулся, разволновались не на шутку. Кристиан завалил его вопросами сразу же, как только Авиан переступил порог, но, присмотревшись, и обнаружив, в каком его сын состоянии, молча принялся хлопотать вокруг.

Позже стало известно, что Джастин категорически запретил Кристиану впредь заниматься сватовством. Он и раньше не одобрял эту идею, но после того инцидента перестал идти на уступки. Авиан не знал, что именно отец узнал о той ночи и по каким каналам, но Мануэля больше в их доме никогда не видели. И хотя Кристиан имел только благие намерения и наверняка из любого оборванца смог бы воспитать со временем идеального альфу, если бы Авиан им заинтересовался, но все же, стоило признать, – затея провалилась.

Какое-то время Кристиан еще предпринимал попытки обратить внимание сына на определенных альф, но потом очень резко успокоился. Более того, стал рассеянным, задумчивым, будто его огрели обухом по голове. Все тогда очень волновались, строя предположения о природе таких перемен – одно мрачнее другого. Все оказалось гораздо проще: спустя семь месяцев, через несколько недель после своей сорок пятой годовщины, Кристиан родил четвертого ребенка. Здорового крепенького малыша, в обход семейной традиции, назвали Адамом. Авиан смотрел на счастливого отца и совсем молодого, прекрасного папу и благодарил Бога, что им он наконец-то подарил умиротворение.

...Солнце село, на небе зажглись яркие звезды. Здесь, на побережье, они висели совсем низко: казалось, что можно подпрыгнуть и коснуться их кончиками пальцев. Авиан поднялся, потянулся; так можно было и до утра просидеть, вспоминая события трех минувших лет. А в доме ждал Эрнест, нужно было возвращаться...

Эрнест... Невысокий, худощавый, в очках и ярких веснушках, беспорядочно рассыпанных по носу и скулах – он был совсем непохож на альфу. Поздний единственный ребенок в семье, он был очень болезненным и закомплексованным. Они подружились – просто сошлись, когда все в группе разбились на компании, а они так и остались одиночками. Как там говорится: «Каждой твари по паре»? Вот они и получились такой искусственно созданной парой – два непохожих на других создания.

Вскоре Авиана перестала тяготить эта дружба. Эрнест оказался умным, начитанным, интересным, трогательным в своей детской робости и неприспособленности к жизни. В нем не было и толики наглости или самоуверенности, свойственных большинству альф. Он полюбил Элиана и тот ответил ему взаимностью; наблюдая за их играми, можно было иногда подумать, что они ровесники. Еще через какое-то время Авиан в порыве откровенности выложил Эрнесту всю правду о своем прошлом – и получил в ответ понимание.

Все было идеально до прошлого лета. Они как раз закончили первый курс, Кристиан узнал о своей беременности и прекратил серьезно заниматься личной жизнью Авиана – казалось, все проблемы позади. Они с Эрнестом сидели в его квартире – право жить самостоятельно он отвоевал с огромным трудом. Папа альфы только что ушел, захватив с собой пакет с грязными трусами и носками сына; Авиан, не удержавшись, рассмеялся и пообещал Эрнесту научить его пользоваться стиральной машиной. И вдруг тот, абсолютно невпопад, смущаясь и краснея, заявил, что Авиан ему видите ли «нравится».

Когда стало понятно, что это не шутка, что этот болезненный бледный мальчишка на два года младше Авиана говорит серьезно, у омеги едва не случился нервный срыв. Он уже тогда знал, что нужно рвать по живому – прекратить любое общение, дабы не взращивать в Эрнесте глупые иллюзии. Но тот, как любой человек, переполненный комплексами, посчитал, что дело во внешности, в отсутствии мужественности... Как можно было объяснить этому вчерашнему ребенку, что дело не в физической форме, не в рыжем цвете волос? Эрнест – такой молодой и идеалистичный – пока считал, что в жизни все очень просто, даже не догадывался, что далеко не всегда симпатия способна победить жизненные невзгоды.

Но разве мог Авиан оттолкнуть его тогда? Прогнать, словно несчастного избитого щенка? Не мог... Вот так нелепо начались их отношения.

Честно говоря, Авиан считал, что Эрнест продержится недолго, осознает, что он принял дружбу за влюбленность. Но шли месяцы – и ничего не проходило. Наоборот, Эрнест казался пугающе влюбленным – каждый день все сильнее. Он даже разругался с папой, когда тот категорично выступил против этих отношений. Но это был редкий момент решимости – в остальное время Эрнест был самим собой. Как шутил Кристиан, «вместо мужчины Авиан завел второго ребенка».

Во многом это было правдой. Эрнест даже не целовался до этого никогда – он смущался, робел, нервничал. Авиан, конечно, не настаивал; не он был инициатором этих отношений. Но как бы там ни было, отношения не могли стоять на месте постоянно: со временем Эрнест научился довольно прилично целоваться. И через восемь месяцев у них случилась первая близость.

Авиан до сих пор в подробностях помнил ту ночь. До этого ему никогда не приходилось брать лидерство в постели на себя: альфы вертели его, как куклу, ему же оставалось лишь подстраиваться под них. В этом случае все было иначе: впервые довелось изучать чужое тело, впервые – подбадривать и успокаивать. Эрнест был такой трогательный в своем неподдельном стремлении понравиться, так откровенно и удивленно реагировал на ласки, что Авиан с удивлением понял, что не жалеет. Это не была любовь или неконтролируемая страсть. Скорее осторожная нежность и трепетность. Когда-нибудь, думал он, Эрнест с улыбкой расскажет о своем первом сексуальном опыте мужу. Тому чуткому омеге, который полюбит его за душу, подарит ему свое сердце и нарожает дюжину рыжеволосых мальчишек.

Авиан был готов отпустить Эрнеста в любой момент. Как только тому на пути встретится кто-то достойный. А пока нужно было возвращаться к своему «старшему ребенку». Жизнь продолжалась.