Текст книги "Я – Легенда! Дилогия (СИ)"

Автор книги: Жорж Бор

Соавторы: Юрий Винокуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

– Если достанешь лом с механоидов, я тебе тоже такого сделаю, – пообещал я, а командир Святых закатил глаза. Я с улыбкой посмотрел на Мастера и добавил. – Для тебя у меня тоже есть новость. Потенциально, мы можем построить своих мехов для защиты прилегающей территории. Вроде тех пауков, которые атаковали нас в грани.

– И что для этого нужно? – вместо ожидаемого потока возмущения, неожиданно спросил командир Святых.

– Очень много лома механоидов, – ответил я. – И хороший источник энергии, который может их запитать. Насчёт последнего я могу поговорить с душанами. Думаю, Аслан или кто‑то из его сородичей смогут помочь нам информацией в этом направлении. А вот запчасти… Лезть в грань за ними точно будет ошибкой. А где ещё взять я даже не знаю. Может к Федору обратиться?

– Он не поможет, – покачал головой Мастер. – Слишком редкий товар. Много его достать вообще сложно. Это не кости морерожденных, которые в каждой второй грани собрать можно. Попробую у знакомых поспрашивать. А так… Даже не знаю, что можно предпринять.

– Я знаю, – внезапно произнес молчавший все это время Саня и наши с Мастером взгляды тут же скрестились на парне в ожидании продолжения.

– Так говори! – поторопил подчиненного командир Святых.

– Кристальные горы, – будто это разом решало все наши проблемы, ответил Саша. Однако, видя наше непонимание, решил пояснить. – Вольные из верхних поселений регулярно скидывают какие‑то детали. Федька говорил, что они сейчас чуть ли не основные поставщики в этой части Империи.

– А ведь точно, – посмотрел на меня Мастер. На лице командира Святых читалась досада. Словно он сам должен был догадаться об этом. – На их территории регулярно появляются механоиды. Всякая древняя рухлядь, но тут ведь не принципиально, верно?

– Совершенно, – подтвердил я. Опыт общения с жителями гор у меня уже имелся. К тому же, я недавно обещал заехать к ним в гости. – Похоже, придётся немного скорректировать планы на ближайшее время и нанести визит суперам.

– Сегодня только пятый день из двух недель, которые вам отвели на совете великих родов, ваше благородие, – нахмурился Мастер. – Вы уже сделали невероятно много, но я бы не советовал вам надолго покидать владение в этот период. Одна попытка нападения уже была, и я уверен, что она не последняя.

– Согласен, – ответил я. – Сначала стоит решить другие насущные вопросы. К тому же, без второй части необходимого все равно ничего не получится. Пошли наверх. Надо бы узнать, как там у Фёдора дела.

Мы поднялись на поверхность, по пути миновав увлечённо нарезающего задачи дрону Михалыча. Я глубоко вдохнул свежий утренний воздух и вдруг ощутил колебания поля кристаллической связи на северо‑западе моих владений. Чувство было такое, словно кто‑то с размах стучит кулаком во входную дверь.

– Смотри‑ка, – удивлённо хмыкнул я. – На ловца и зверь бежит!

Глава 24

Баронство Орлова.

Солнце неторопливо и обыденно поднималось над её новым домом. Обычное утро, а вот самой Ульяны это было утро было не похоже ни на одно из прежних. Низкое осеннее солнце, уже прохладное, отбрасывало на грубую каменную кладку мягкие косые лучи, из‑за чего было видно каждую неровность, каждую трещинку и каждый след, оставленный наспех колдовавшим Олегом. И эта «небрежность», которая ещё вчера казалась ей унылой и временной, сегодня вдруг превратилась во что‑то совершенно другое, какое‑то «домашнее» и индивидуальное. Потому что теперь это был её и только её дом и он должен был быть индивидуальным. От этой простой, ничем особенно не примечательной мысли у Ульяны внутри происходило что‑то такое, чему она никак не могла подобрать ни одного знакомого ей слова.

Слов вообще не хватало. Это было новое для неё открытие – что слов, которые она по жизни употребляла легко и часто, особенно, чтобы подколоть ребят, сейчас было мало. Это была не «радость» потому что радость обычно опасна, и может плохо кончиться. И точно не «спокойствие» – потому что спокойствия в её жизни не было никогда, она его просто не помнила. Это было какое‑то третье чувство, к которому её настороженный разум до сих пор не знал, как относиться, и поэтому периодически, без всякого предупреждения, выдавал короткие острые приступы недоверия: «не верь, не твоё, заберут».

Ульяна стояла босиком на нижнем этаже своего дома, который по сути был всего лишь большой пустой каменной комнатой с пробитой в потолке дырой под лестницу и шестью неровными проёмами под окна, и смотрела на лежащую у стены аккуратно свёрнутую стопку постельных вещей. Простыни, наволочки, тёплое стёганое одеяло, серое в крупную клетку. И это было не казённое белье, не штампованное в углу синим инвентарным номером Управления поиска.

Просто её.

– Уля, ты там не уснула, мать твою⁈ – донёсся снизу с улицы громовой голос Бугурта, и каменные стены чуть отозвались на эту мощь привычным дребезгом, который у Ульяны почему‑то вызвал не раздражение, а короткий тёплый смешок. – Если хочешь, чтобы это стекло у тебя сегодня к вечеру стояло как у людей, спускайся и придерживай раму, а то мы с мужиками тебе тут такое впихнём, что потом неделю переделывать будем!

– Иду, медведь, – отозвалась она негромко, и сама удивилась тому, какой у неё сейчас был голос. Не привычно резкий и немного злой, и не предупреждающе‑обороняющийся. А обыкновенный человеческий голос.

Лестницу из камней Олег ей выложил вчера, и теперь Ульяна спускалась по ней медленно, специально проводя ладонью по каменным перилам. Не то, чтобы ей нужно было держаться, просто ей хотелось касаться гладкого прохладного камня ЕЁ дома.

На улице у входа стояла настоящая, по меркам последних суток, армия. Бугурт, в распахнутой куртке, с закатанными рукавами своих чудовищно здоровых рук, держал тяжёлую раму со стеклом так, как обычный человек держит обычную газету. Рядом с ним, прыгая то на одной, то на другой ноге, развлекая сам себя, Олег‑Факел натирал кончиком пальца какую‑то очередную руну на каменном косяке, и кончик пальца у него слегка дымился, что Олега совершенно не смущало.

Чуть в стороне, на низких козлах, близнецы, Ваня и Саня, в одинаковых рабочих рубахах, в одинаковых забрызганных краской штанах, одинаково сосредоточенно красили торец нижней плиты в спокойный серо‑зелёный цвет. Кисти у них ходили в одном ритме, и при беглом взгляде казалось, что красит один человек с двумя руками. У Михалыча на земле стояла приземистая бочка с какой‑то им же лично замешанной смесью, и завхоз, недовольно бормоча себе под нос, нюхал содержимое, периодически засовывая в жидкость мизинец, единственным, как он говорил, надёжным инструментом для проверки качества состава.

– Доброе утро, – сказала Ульяна, выходя на свет, и снова поймала себя на том, что говорит это нормально, без обычного своего хрипловатого вызова.

– Утро доброе, мелкая, – отозвался Бугурт и, повернув к ней свою громадную голову, подмигнул. – Я тут раз пять примерил уже. Войдёт. Помоги с той стороны, держи ровно, а я подведу. И не дёргайся ни в коем случае, ты у нас баба сильная, я тебе доверяю, но если ты эту раму уронишь, то другой у нас нет.

– Я не дёргаюсь, – спокойно возразила она. – Это ты какой‑то нервный сегодня.

– Ну так не каждый день Улька свой дом получает, – ничуть не обиделся Бугурт. – А еще люстры тут у тебя ещё не цеплял ни разу. Почему? Потому что у тебя их нет!

Здоровяк тут же засмеялся от своей же шутки и Ульяна вежливо улыбнулась, почему‑то не имея желания привычно подкалывать товарища насчет его плоского юмора.

Они подняли первую раму вместе. Стекло, мутноватое, со следами старой замазки по углам, было откуда‑то из подвала разрушенного здания за километр от лагеря. Это было старое стекло, сквозь которое в прошлой жизни кому‑то светило солнышко в окно над кухонным столом, а потом оно долго лежало в темноте, после того как на мир обрушилась Катастрофа. И теперь окно снова собиралось служить, но уже на другой кухне, другим хозяевам, другой женщине.

Бугурт держал, Ульяна придерживала. Олег, бросив на минуту свои насечки, забрался к здоровяку под локти, проверил зазоры, цыкнул, провёл ладонью по камню, и проём вокруг рамы за секунду подтянулся, обхватывая её плотно и без щелей. Ваня, не отрываясь от покраски, не глядя, протянул Сане ведро, Саня без слов сменил кисть на меньшую и провёл аккуратную полоску по нижнему краю рамы, проверив как дерево впитывает лак.

– Нормально, – сказал Бугурт через минуту. – Можно отпускать. Уля, проверь, как сидит. Если кривое – я тебе клянусь, что это ты держала криво, а не я ставил.

– Сидит ровно, – Ульяна сама себе удивилась, когда на её лице появилась улыбка. – Спасибо, Игорь.

Бугурт коротко посмотрел на неё, словно сам не очень понял, что только что услышал, потом крякнул, отвернулся и пошёл за второй рамой так, будто ничего особенного не произошло.

И снова, во второй раз за это утро, Ульяна поймала внутри тот же самый короткий укол: «не верь, не твоё, заберут». Только в этот раз она вдруг поняла, что не знает, кому именно адресован этот привычный окрик внутри. Это ведь не голос отряд, Мастера или даже барона. Это какой‑то очень старый голос из той части её головы, куда она давно сама уже не заглядывала, и который, видимо, до сих пор продолжал там находиться.

Она помнила немного. Это её всегда удивляло – что у людей вокруг есть какое‑то непрерывное прошлое, которое они могли были легко вспомнить, а у неё прошлое было устроено иначе: куски памяти, как обломки разбитого зеркала, и между ними тёмные щели, в которые лучше было не заглядывать, потому что оттуда тянуло каким‑то… холодом. Иногда ей казалось, что это просто её собственная защита, поставленная самой себе в детстве, чтобы выжить. Иногда – и эта мысль ей нравилась куда меньше – что в её голове кем‑то когда‑то аккуратно установлен блок, и что блок этот сделан не её рукой и не для её удобства.

Помнила она, в общем‑то, чётко только одно. Что был очень холодный день. И вокруг было много чужих ног в тяжёлых сапогах. И что было решение, принятое чужими взрослыми мужиками, не очень благородными, не очень добрыми и, кажется, не очень трезвыми. И что решение это было простое: «полукровка, кончать». Что она в эту минуту даже не успела толком испугаться, потому что испугаться у неё в её тогдашнем возрасте ещё не получалось как следует. И что кто‑то – долговязый, в мятой одежде, пахнущий пивом и порохом, со шрамами по всему телу, которые она не сразу разглядела, – без всякого крика, спокойным усталым голосом сказал кому‑то из этих сапог: «Тронете её – будете иметь дело со мной».

И остальные его послушали. Почему послушали – она тогда не поняла. Почему он за неё заступился, тоже было непонятно тогда. Но с тех пор она точно знала, что именно Мастер не её дал убить. И она была благодарна. Еще более благодарна она была за то, что Мастер за ней присматривал с тех пор, относясь к ней, как дочери, которой у него никогда не было.

– Уля! – снова вернул её в утро голос Бугурта. – Вторая идёт! Не зависай!

– Иду, – отозвалась она и пошла обратно.

Так они и работали до полудня. Бугурт и Ульяна ставили рамы. Олег закрывал швы. Ваня и Саня методично, окрашивали фасад, и серо‑зелёный их цвет оказался удивительно к месту – каменная коробка, ещё вчера выглядевшая уродливым магическим наростом среди пустыря, начинала постепенно превращаться в дом. Хотя изначально Михалыч скептически относился к мысли «красить камень». Хотя, скорее ему было просто жалко краски.

Сам завхоз подкатил поближе свою бочку, разбавил состав, и пропитал им нижние полметра стены, чтобы не тянуло сыростью; при этом он непрерывно жаловался на расход материала и на то, что «у нас не княжеские палаты, девка, нечего тут всё пропитывать в три слоя», но Ульяна давно научилась слышать в его ворчании ровно обратное: пропитал он не в три, а в четыре слоя, и материал, который он жалел вслух, ушёл на её стены весь без остатка.

В один момент Михалыч молча подошёл к ней, сунул ей в руки что‑то тяжёлое и мягкое, сказал «положь там у себя» и так же молча отошёл. В руках у неё было сложенное толстое стеганое одеяло из запасов отряда – то самое, которое он два года не давал никому, потому что оно было новым.

Она ничего не сказала. Просто унесла одеяло наверх и положила его на единственную пока вещь, которая там стояла, – на дощатый топчан, который близнецы сколотили ей этим же утром из досок, оставшихся от рам.

Около полудня от дальнего края лагеря к её дому пришла процессия в три человека, и Ульяна впервые за весь день почувствовала, как внутри неё снова собралась привычная подозрительность.

Пришла Юлия, женщина Пирата, и с ней две молодые из горелых, в простых длинных юбках, в старых, но чистых платках, и каждая несла на руках свёрток, аккуратно перевязанный бечевой. Юлия шла впереди, крепкая женщина, лет сорока пяти, с тяжёлыми, обветренными руками деревенской хозяйки. На спокойным обветренном лице, не было ни одной эмоции, похоже эта женщина за свою жизнь видела достаточно, чтобы её было трудно удивить.

– Здравствуй, Ульяна, – сказала Юлия, остановившись в трёх шагах. Голос у неё был ровный, без подобострастия, без панибратства. – Слыхали мы у себя, что барон тебе тут жильё сделал. Решили зайти посмотреть. И, если позволишь, кое‑что принесли. Не как подарок прям‑таки, а как… ну, по обычаю у нас так заведено, когда баба в новый дом входит. Чтоб не с голых стен жить.

Ульяна не знала, что отвечать. Все её обычные слова – резкие и насмешливые, в этот момент напрочь вылетели из головы. У неё в голове крутилось одно: что её, кажется, никто и никогда в жизни ни «в новый дом» не «вводил», и что обычая такого она не знала, потому что не было у неё повода знать.

– Заходите, – сказала она наконец. – Если хотите. Только у меня пока ничего нет.

– У всех когда‑то ничего не было, – спокойно отозвалась Юлия и первой шагнула через порог.

Они вошли. Девки, которых Юлия привела с собой, тихонько разложили свёртки прямо на топчане. Юлия разрезала бечеву ножом, который вытащила из внутреннего кармана – обычный кухонный нож, замотанный за лезвие тряпкой, чтобы не порезать карман. И стала по одной выкладывать вещи.

Простыни. Две пары. Чистые, с лёгкой тонкой штопкой по одному углу, значит, не новые, значит, из её собственного приданого, того самого, что женщины‑вольные носят с собой через все пожары и все переезды.

Наволочки. Тоже две. Одна белая, одна с выцветшим, но всё ещё узнаваемым голубым васильком в углу.

Полотенце. Льняное, тяжёлое, с грубой каймой.

Четыре глиняных кружки, аккуратно завёрнутые каждая в отдельный лоскут – потому что у вольных не принято бить посуду в дороге, и каждый знает, как её упаковывать, чтобы доехала.

Три тарелки, такие же глиняные, с простым тёмно‑красным ободком по краю.

Маленький холщовый мешочек, перевязанный ниткой, в котором что‑то сухо шуршало. От мешочка пахнуло тёплым горьковатым запахом чабреца, мяты и ещё чего‑то, что Ульяна не опознала, но что мгновенно отозвалось в ней каким‑то тёплым, и забытым. Словно когда‑то очень давно, в той самой её разбитой памяти, в одной из щелей между осколками, кто‑то такие травы заваривал.

И последним Юлия выложила на топчан плоский свёрток из чистого холста, развернула его сама и поставила на топчан небольшое круглое зеркало в простой деревянной раме. Самое обыкновенное зеркало, какое в любом доме Серого города у любой бабы висит над комодом. И какое в любой казарме Управления глубокого поиска висит только над умывальником.

Ульяна посмотрела на зеркало. Зеркало посмотрело на Ульяну. Из деревянной рамы на неё глядела красивая юная девушка – стройная, бледная, со своим обычным усталым лицом, со спутанными после ночи волосами. И эта девушка, что было совсем уже странно, как раз сейчас, на её глазах, медленно начинала плакать. Абсолютно молча, две тонкие дорожки слёз пошли у неё по щекам. Ульяна поняла, что остановить это она не может, и, что хуже всего, не хочет.

Юлия посмотрела на неё, спокойно, без удивления, как смотрят на больного ребёнка, который наконец‑то идет на поправку. Но она не скзала ничего, даже не подошла ближе. Просто негромко сказала своим:

– Так, девоньки, пошли. Хозяйка тут осваивается. Ульяна, если что – приходи к нам в долину. Дорогу знаешь.

– Знаю, – хрипло отозвалась Ульяна, продолжая смотреть в зеркало. – Спасибо.

Юлия чуть наклонила голову, развернулась и так же спокойно и величаво, как пришла, увела своих за порог.

Ульяна осталась одна.

Она стояла посреди своей комнаты, у топчана, на котором были аккуратно разложены наволочки, простыни, кружки, тарелки, мешочек с травами и зеркало в деревянной раме, и просто смотрела на все это «богатство». Ей никуда не нужно было идти, не нужно было никого сейчас сейчас прикрывать или убивать.

Это было настолько новое состояние, что у неё немного звенело в ушах.

Где‑то снаружи, на близком расстоянии, послышались тяжёлые ровные шаги, которые прошли мимо её проёма и удалились. Она, не оборачиваясь, по одной только постановке ноги узнала, кто это был. Мастер. Подошёл, постоял у входа ровно столько, чтобы понять, что у неё всё в порядке, и ушёл, не сказав ни слова. И от этой его привычной манеры ничего не говорить, когда сказать нечего, у Ульяны внутри отозвалось какое‑то тепло.

К вечеру дом уже выглядел вполне как дом. На своимх местах стояли все шесть окон. Близнецы покрасили все стены, краска высыхая, отдавала в сумерках спокойным мягким тоном. Олег прибил над входом кованую подкову с насечками – «чтобы ничего лишнего сюда не залетело, Уля, ты только не ругайся, я тебе по‑доброму». Михалыч принёс ещё одно одеяло, поменьше, и пробурчал что‑то про «холодно ночью у вас тут будет, попомните моё слово». Бугурт перед уходом постучал кулаком в её косяк, проверяя, выдержит ли. Косяк выдержал.

Когда все наконец разошлись, Ульяна заперла свою новую дверь в своём новом доме. И это было не для безопасности, никто и не собирался к ней лезть, это было для того, чтобы между ней и миром в эту ночь оказалась хотя бы тонкая, но граница, через которую она сама решит, кого пускать.

Она постелила на топчан простыни поверх одеяла, чтобы было мягче, хотя большую часть времени она спала на голой земле в походах. Положила на пододеяльник с васильком тяжёлое стёганое одеяло Михалыча. Поставила на узкий каменный выступ у окна одну из глиняных кружек и одну тарелку, просто потому, что они должны были где‑то стоять. Зеркало повесила прямо напротив топчана, на кованый гвоздь, который Бугурт ещё днём, не сказав ни слова, аккуратно вбил в стену специально для неё.

Потом она села на топчан, прямо на свою новую простыню, и долго смотрела на зеркало напротив. На молодую женщину двадцати трёх лет, которой, оказывается, можно просто жить.

Это было, наверное, самое странное, что Ульяна узнала о себе за свою жизнь, и она вдруг поняла, что не знает, как ей с этим знанием быть. «Великий прекрасный воин», как её иногда полушутя её называли близнецы. Полукровка, которой по обычаям людской расы положено было ещё в детстве уйти с этого света тихо и быстро. Боевая сила «Святых», которую боялись даже бойцы имперской гвардии. Девушка, которая своим двуручным мечом за минуту делала с тварями такое, чего обычный отряд не смог бы сделать и за весь бой. Всё это было правдой. И всё это в этот вечер вдруг отступило куда‑то на второй план, потому что на первом стояла обыкновенная, ничем ни перед кем не отличившаяся вещь.

У неё был свой дом.

С её собственными окнами. С её собственным топчаном. С её собственной кружкой. С её собственной простынёй, которую вечером она будет стелить так, как ей удобно, а утром убирать так, как ей захочется. А если не захочется – то и не будет! С зеркалом, в которое она будет смотреться столько, сколько ей вздумается.

Ульяна машинально пригладила растрепанные волосы и внезапно подумала, что Юлия наверное знает, как правильно делать прически для женщин. Ульяна эе умела только заплетать косы и, до этого момента ей было того знания вполне достаточно.

А еще ей подарили дом. Просто так. Не за верную службу, не за громкую победу и не за пролитую за кровь. Подарили просто потому что могли. Как будто это было… нормально.

Ульяна посидела ещё несколько минут, глядя в зеркало напротив, и наконец позволила себе очень тихо, очень осторожно, словно боясь спугнуть, улыбнуться своему отражению. Отражение улыбнулось ей в ответ – неумело, криво, как улыбается человек, который этому действию никогда специально не учился.

Она наклонилась, аккуратно сняла с нового одеяла бирку и легла спать в своём доме…