Текст книги "Наследница замка Ла Фер (СИ)"

Автор книги: Юстина Южная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 20.1

– Мадемуазель?

Ричард д’Обинье совершил обязательный поклон и предложил мне руку. Я, полная танцевального энтузиазма, руку без колебаний приняла, и, когда король покинул «танцпол», мы с графом вместе с остальными желающими вышли в общий круг.

Шажочки, поклоны, изящное покачивание платочком – ура-ура, кажется, у меня все получалось! Более того, как только я справилась с волнением и полностью влилась в неспешный ритм паваны, то наконец смогла оторвать глаза от пола и даже начала получать удовольствие от танца. И пусть он был неторопливым и чопорным, все равно для меня словно открылись новые горизонты. Я делаю то, что никогда раньше не делала! Причем делаю не ради выживания или по необходимости, а просто потому что могу и хочу. И оказывается, мне нравится танцевать! Да! Особенно с таким хорошим партнером, каким оказался Ричард.

Я подняла радостный взгляд на графа д’Обинье, невольно делясь с ним своим восторгом от ранее неизведанных ощущений, и он этот взгляд перехватил. Вот только боюсь, истолковал совершенно по-своему. Весь приосанился, чуть вздернул подбородок, а его прикосновения вдруг начали приобретать некоторую томность.

Ох, ну вот, попала со своими эмоциями впросак. Похоже, граф принял мой танцевальный пыл на свой счет. Но я-то вовсе не намеревалась подавать ему ободряющие знаки, просто… Просто опять забыла, что нравы здесь и нравы в моем прежнем мире существенно отличаются, и теплый дружеский жест женщины по отношению к мужчине, а также ее излишне восторженный взгляд могут быть поняты, как приглашение к флирту.

Флирт… Наверное, восемнадцатилетняя Лаура могла бы без памяти влюбиться в такого мужчину, как Ричард. А что? Красавец, умница, прекрасный танцор и кавалер, да и с материальным положением все хорошо, но… Но вот танец закончился, все раскланялись друг с другом, Ричард увел меня из центра зала и затеял разговор. И я, которой было гораздо больше, чем восемнадцать, сразу вспомнила, почему у меня не получилось бы в него влюбиться, даже искренне пожелай я этого.

Граф говорил о себе. И снова о себе. И через двадцать минут все еще о себе. Я теперь знала все: какой у него добротный дом, какой богатый гардероб, как он, Ричард, следит за модными тенденциями в Ингландии и Франкии, какая у него склочная сестра, какие нерадивые слуги, как он любит путешествовать по Италии, какую девушку он хотел бы видеть своей женой…

Где же во всем этом была я, оставалось неясным.

Выслушав в очередной раз, что графская избранница должна уметь вести хозяйство и быть послушной мужу и старшим, я наконец решилась прервать разглагольствования «англичанина» и заговорила сама:

– Выбор невесты – это такой ответственный шаг, граф! Думаю, вам стоит поискать подходящую пару среди девиц вашей родной страны. Как я слышала, они славятся своими многочисленными добродетелями. Тогда как франкийки, по всеобщему мнению, излишне легкомысленны и склонны к транжирству. Что было бы весьма неприятным качеством для будущей графини д’Обинье, не так ли? А теперь прошу прощения, но я вынуждена покинуть вас, меня хочет видеть сестра.

Каролина действительно уже несколько минут пыталась привлечь мое внимание, так что я, напоследок подарив Ричарду реверанс вежливости, поспешила к ней так быстро, как позволяла толпа.

Сестра притулилась возле стены, неподалеку от тетушки Флоранс, восседающей на одном из стульев-кресел и окруженной любопытствующими и откровенно восхищенными королевскими придворными. При взгляде на графиню де Шайи сразу вспоминалась знаменитая сцена из «Унесенных ветром», где Скарлетт точно также пребывала в кольце поклонников, кокетничая со всеми одновременно. Но то юная Скарлетт. А тут наша тетушка! В свои семьдесят с лишним. Боже, да она просто шикарна! Вот уж кто воистину на своем месте.

– Что-то случилось? – спросила я, подходя к Каролине.

Я видела, что она не осталась без пары в паване и в последующих танцах, которые я пропустила, «беседуя» с Ричардом д’Обинье. Что тут могло пойти не так?

– Лаура, он совсем на меня не смотрит! – тихо воскликнула сестра, хватая меня за руку.

– Кто?

– Граф же!

– Его сиятельство Оливье де Граммон? – уточнила я.

– Да. – Каролина распахнула веер и принялась яростно им обмахиваться. – Я надеялась… Тетушкины бриллианты надела, чтобы он увидел, полюбовался… Думала, мы с ним потанцуем. Хотя бы один танец. А он даже носа в мою сторону не поворачивает! Как будто меня и вовсе здесь нет.

– В целом, он соблюдает ваш договор, разве не так? Не компрометирует тебя, не ставит в неловкое положение.

– Но и не дает понять, что его чувства все еще живы. Что он по-прежнему меня ждет.

Я окинула зал пристальным взглядом. Ага, вон он, предмет сестринских сердечных воздыханий. Готовится танцевать с какой-то суетливой приземистой мадам, чью голову покрывают белые страусиные перья, воткнутые прямо в накрученную прическу.

Граф де Граммон выглядел всецело увлеченным своей партнершей, что лично меня совершенно устраивало, однако сестру требовалось как-то утешить.

– Если он изменился по отношению к тебе всего за пару месяцев, что вы не виделись, значит, его чувства были не столь глубокими, как выглядели поначалу. А зачем тебе такой непостоянный кавалер и уж тем более – муж?

М-да, утешальщица из меня та еще. Нужно было как-то помягче, что ли. Зайти издалека…

– Неужели он мог быть ко мне так жесток? —пробормотала Каролина, растерянно глядя на меня.

Я еле удержалась от глубокого вздоха. Сестренка, ты даже не представляешь, насколько жестокими могут быть мужчины… Но все же надо чем-то ее отвлечь. Не дело молодой красивой девушке на балу стенку подпирать. Кстати, и второй, не менее молодой – тоже.

И тут тетушка Флоранс, будто почуяв наше настроение, поманила нас к себе…

20.2

– Девочки мои, что вы там прячетесь, аки тати во тьме ночной? Кавалеры уж все глаза проглядели, пытаясь вас на танец зазвать.

Кавалеры? Какие? Мы с Каролиной как по команде заозирались вокруг и действительно наконец обратили внимание на несколько весьма заинтересованных взглядов, направленных в нашу сторону. Ну вот, а я с этим ингландцем все пропустила, надо срочно наверстывать!

– Но прежде, чем вы убежите, позвольте мне кое-кого вам представить, – лукаво прищурилась графиня де Шайи.

И только сейчас я заметила, что придворные, окружавшие нашу тетушку, разошлись, а возле нее стоит Мария, ее дочь. Рядом с Марией же возвышался бородатый блондин лет пятидесяти и двое симпатичных молодых парней, похожих одновременно на Марию и этого блондина, только один черноволосый, а второй светленький… Видимо, в мать и в отца пошли.

– Сударыня! – воскликнули мы с сестрой одновременно, радуясь появлению Марии и чуть приседая перед ней в реверансе. Та с улыбкой ответила тем же. Если бы мы сейчас находились у себя в шато Ла Фер, одними полуприседами дело бы, конечно, не ограничилось, приветствие было бы гораздо более теплым. Но, увы, в сеньориальном зале на глазах сотен гостей этикет не дозволял столь пылких проявлений родственных чувств. Ну да, вполне можно сказать «родственных», все-таки какой-то очень дальней родней это семейство нам приходилось.

– Граф дю Жене, – представила тетушка возрастного блондина, – супруг моей дочери. И их сыновья, мои внуки…

Невероятное счастье в голосе графини де Шайи вкупе с нежностью и законной гордостью просто невозможно было не услышать и не ощутить всем сердцем. Предъявленные же нам молодые люди выглядели немного смущенными и взирали на свою знаменитую бабушку не без некоторой робости.

Когда наконец все были перезнакомлены друг с другом, завязалась беседа.

Тетушкиных внуков звали Пьер и Рене. Пьер, тот что светленький, был старшим, это про него Мария говорила, что он служит на флоте. Двадцатишестилетний красавец числился неженатым, как, впрочем, и его брат Рене, которому было на два года меньше. Оба они подолгу отсутствовали в родовом замке, занятые своими делами, и граф дю Жене посетовал, что им с супругой, видимо, придется на старости лет рожать третьего сына, чтобы хоть кому-то передать поместье в наследство.

– Еле удалось уговорить сыновей хотя бы выказать уважение его величеству и прибыть на Рождественский бал. Задержались мы как раз из-за Пьера, ждали его возвращения с корабля. Очень торопились, но все равно опоздали к ужину, – пояснила Мария. – А Катрин, нашу младшенькую, представлять ко двору еще рано, но вот уж кто просился на бал, так это она! Такую бурю подняла, рыдала две ночи подряд, в слуг посудой кидалась… Что за несправедливость, этих двух силком сюда тянут – они отбиваются, а та, которая больше всего жаждет, вынуждена ждать. Пришлось пообещать ей по весне отвезти ее к вам в гости, матушка. И поверьте, она вся в предвкушении.

– Будем ждать с нетерпением, – с улыбкой кивнула графиня де Шайи. – А теперь мне кажется, надо отпустить нашу молодежь повеселиться, мы же пока поговорим о делах семейных.

– Позволите пригласить вас на вольту, мадемуазель? – тут же сориентировался Пьер, предлагая руку Каролине.

Та зарделась, опустила глазки, но немедленно возложила свою крошечную ладошку на сильную длань кавалера.

Кажется, мне в партнеры по танцу должен был достаться Рене, и я, разумеется, не имела ничего против. Уже даже приготовилась торжественно проследовать с ним к центру зала, но молодой виконт, то ли из-за того, что на секунду отвлекся, то ли в силу природной застенчивости, с приглашением замешкался. А я в этот момент подняла глаза…

…как раз, чтобы встретиться взглядом с шевалье Анри де Ревилем.

Доктор стоял у одной из колонн, поддерживающих свод зала, похоже, он только-только прибыл сюда. Ему удивительно шел темно-синий костюм из хорошего сукна с поясом, украшенным пластинками серебра и крупной узорчатой пряжкой. Но еще больше ему шло то, что он вообще был здесь.

Заметив, что я его увидела, доктор улыбнулся – причем так искренне и открыто, что я почувствовала, как уголки и моих губ немедленно взлетают вверх.

– Шевалье!

– Мадемуазель Лаура… – Он сделал поклон, а затем без промедления шагнул ко мне.

А я тут же с готовностью сделала шаг ему навстречу.

И вот странно… Посмотрела в эти умные живые глаза, на скромную, но обаятельную улыбку, на всего Анри де Ревиля во плоти – и вдруг поняла, что я просто страшно, ужасно, неприлично рада его видеть.

И судя по ответному воодушевлению и, пусть едва заметному, но все-таки волнению, шевалье разделял эту радость.

Что ж, кажется, тетушка была права, когда намекала мне следить за собой. Тогда я ее намека не считала, но теперь… Ах, ладно, это всего лишь бал. Хоть на один вечер могу я себе позволить немного радости и танцев?

– Вы сегодня вся светитесь, мадемуазель, – произнес Анри, подходя ближе. —И просто невероятно прекрасны. Этот бал определенно вам к лицу.

– О, этого было легко добиться. Любой мой вид будет лучше того, в котором вы меня застали, когда увидели впервые.

Шевалье снова не сдержал улыбки.

– Мы оба с тех пор проделали большой путь. Музыканты готовятся к вольте… Вы танцуете?

– Полагаю, что да.

– Тогда имею честь пригласить вас.

И Анри с легким поклоном протянул мне руку.

20.3

Вольта была довольно легкомысленным по местным меркам танцем, но очень жизнерадостным: тут тебе и постоянные прикосновения к партнеру, и кавалер, крепкими руками возносящий свою даму в небеса, и нижние юбки то и дело мелькающие в воздухе… Церковь этот танец тихо осуждала, ибо вон какой разврат – аж целую женскую щиколотку в чулочке можно рассмотреть, – но на балах молодые люди приветствовали его, как самого желанного гостя.

Раздался мелодичный струнный перебор. Кавалеры выстроились во внутренний круг и поклонились дамам, стоящим в кругу внешнем, а едва послышались оживленные звуки флейты, все разбились по парам, и каждый мужчина закружил свою партнершу в легком, игривом вращении.

Обе руки шевалье де Ревиля крепко обвили мою талию, а мои ладони легли ему на плечи, и вольта унесла нас в заоблачные края, где существует только музыка, только движение, только тепло прикосновений и неожиданно смелый взгляд – глаза в глаза, радость к радости, нежность к нежности.

Мы кружились – и друг вокруг друга, и вместе, в едином слиянии, – сближались, чтобы снова упорхнуть, и отпускали, чтобы снова сойтись. Когда наставал момент, Анри подхватывал меня сильными руками, унося ввысь, а затем бережно возвращал обратно, и мы опять скользили по залу, едва касаясь ногами пола. И тогда в наших глазах вспыхивали веселые искорки, а на губы сама собой просилась улыбка.

Шевалье танцевал замечательно! Быть может, мгновениями скованно – подозреваю, что часто практиковаться ему не доводилось, – но и я не была супертанцовщицей, так что внезапно мы составили абсолютно гармоничную пару и наслаждались каждым мигом этой вольты. И чем дальше, тем жарче разгорался у меня в груди странный, казалось, давно забытый огонек. Тот самый, заставляющий щеки алеть, а сердце сжиматься от неведомого, но сладкого чувства. Тот самый, несущий с собой дымку во взгляде и бабочек во «второй чакре». Тот самый, о существовании которого я успела основательно забыть.

И все же я узнала его. Раньше этот пылающий шар возникал лишь при виде одного-единственного мужчины на свете, и я была уверена, что больше никогда не испытаю ничего подобного, но… вот он. Во мне. Снова. После всех этих лет.

И даже если я вновь ошиблась, даже если опять рискую, то все равно благодарна этому доброму и чуткому мужчине, так уверенно обнимающему меня и с таким восхищением на меня смотрящему – просто за то, что, оказывается, я все еще не потеряла способности чувствовать…

Анри де Ревиль! Ну почему ты такой?! И почему ты так танцуешь?! И так глядишь?! И вообще!

Наконец мелодия начала замедляться, а пары останавливаться. Еще один круг – и кавалеры на шаг отступили от дам, кланяясь им, а дамы присели в ответном реверансе. Все слегка запыхались, но выглядели весьма довольными и оживленными.

Мы с Анри тоже дали себе минутку отдышаться.

– Благодарю вас, – произнес шевалье, провожая меня до свободного места на длинной скамье. – Честно говоря, никогда еще у меня не случалось столь замечательного танца.

– Это взаимно, – улыбнулась я.

– Принести вам вина?

Я кивнула, и Анри пошел отлавливать для меня слугу, из тех, что обеспечивали жаждущих господ живительной влагой. Наверное, нам обоим нужны были эти несколько секунд, чтобы прийти в себя после неожиданно головокружительной вольты. Похоже, не только я сейчас испытала новые ощущения, доктор тоже выглядел взволнованным. Но я чувствовала, что волнение это приятное.

Рассеянно оглядев зал, я высмотрела танцующую Каролину – сестра даже не ушла из центра зала после вольты, просто сменила одного тетушкиного внука на другого в качестве кавалера. Ну и прекрасно, все пристроены, я могу быть спокойна.

Незадействованные в танцах аристократы сновали туда-сюда, кто-то вел беседы, кто-то вертелся подле короля и его ближайшей свиты, кто-то выходил из зала проветриться. Мне тоже захотелось немного прогуляться. И шевалье де Ревиль явно разделял мое желание.

– Не хотите пройтись по галерее? – спросил он, когда слуги принесли нам по чарке вина, а потом забрали пустые сосуды.

Я согласилась, оперлась на предложенную доктором руку, и мы выбрались наружу.

В галерее было гораздо прохладнее, чем в натопленном зале, да еще наполненном таким количеством гостей, так что здесь дышалось уже намного легче. Мы неспешно брели по длинному коридору, время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть ту или иную доступную для посещения комнату или предмет интерьера. Доктор, как и положено врачу, деликатно расспросил меня о здоровье, ну раз уж он в некотором роде несет за меня ответственность, а убедившись, что все в порядке, перешел на другие темы. Я же в свою очередь поинтересовалась его делами.

Оказалось, что за месяц до рождественских торжеств Анри был отправлен его светлостью в одно из поместий, дабы присмотреть за больным герцогским родственником. Вернулся доктор уже в день бала, с вестью о том, что родственнику, увы, помочь уже никто не в силах.

И хоть шевалье устал в дороге, он тем не менее привел себя в порядок, переоделся и, как только был готов, пришел в сеньориальный зал.

– Слышал, ваш сидр произвел фурор в Блуа. Мои поздравления, мадемуазель, – произнес Анри, и в его голосе явственно проскользнула нотка гордости за меня.

Это было так приятно – понимать, что твои труды не высмеяны, не принижены, а оценены по достоинству. А еще это значило, что слухи пошли в народ, и теперь о моем яблочном вине узнают все присутствующие на балу. Я благодарно кивнула доктору:

– Спасибо. Это были удивительные лето и осень, я многому научилась и многое преодолела…

– Расскажете? – спросил Анри. – Мне, правда, очень интересно. Вы взялись за необычное дело и, как я могу судить, преуспели в нем. Я уверен, что это потрясающе увлекательно.

И я принялась рассказывать. Обо всем. Как нашла помощников в деревне и деньги на сидродельню, как выручила нас с Каролиной тетушка Флоранс, как кюре освящал нашу давильню и начало процесса, какие возникали сложности и как мы все перепугались, когда лопнула целая бочка с сидром. А потом – как снимали первую пробу и как проводили дегустацию в покоях герцога де Монморанси.

Доктор слушал внимательно и реагировал очень живо. Особенно его заинтересовал эпизод с бочкой, и он спросил, есть ли у меня какие-то подозрения, кто это мог сделать? Я ответила честно, что виновников мы нашли, но говорить о них я не могу, так как с ситуацией мы разобрались на условиях сохранения тайны. Шевалье отнесся к этому с пониманием, и мы продолжили разговор о более приятных вещах.

– Вы меня совершенно заинтриговали этим вашим невероятным сидром, – сказал наконец Анри. – Уже не терпится попробовать. Как только оформите патент и начнете делать поставки, не забудьте включить в список и меня.

– Зачем ждать так долго? Если будете в наших краях, заезжайте в гости, мы с сестрой будем рады видеть вас и, конечно, угостим нашим яблочным вином.

– Служба у герцога не всегда позволяет мне свободные разъезды, но я благодарен за приглашение.

Мы прошлись еще немного по галерее, а затем свернули в распахнутые двери одной из комнат, здесь находилось несколько придворных и парочка слуг, однако в целом людей топталось мало, и главное, можно было продолжить беседу, присев на диван. Чем мы и воспользовались.

– Шевалье, тот ваш летний визит в замок Ла Фер был довольно короток, а мне хотелось узнать о вас немного побольше. С вашего позволения…

Доктор едва заметно улыбнулся.

– Что же вас во мне заинтересовало? Можете свободно спрашивать. В моей жизни, насколько мне самому известно, нет каких-то мрачных тайн, которые я вынужден был бы скрывать от вас.

Я немного поколебалась, но затем все же спросила:

– Скажите, а как так вышло, что вы избрали врачебное поприще? И как стали личным доктором его светлости? Мне кажется, за этим стоит какая-то история. Ведь просто так дворяне на такое идут редко, если вообще идут.

Шевалье де Ревиль помолчал немного, переведя взгляд на стену, а затем вновь повернулся ко мне.

– Вы правы, мадемуазель Лаура. За этим действительно стоит одна история. Но в ней нет ничего недостойного. Пожалуй, только печальное…

Глава 21.1

Впервые Анри де Ревиль столкнулся со смертью, когда ему было шесть. Он стоял возле люльки, в которой надсадно хрипел и кашлял его малютка брат нескольких месяцев от роду, и неловко пытался накрыть малыша шерстяным одеяльцем. Еще вчера братик с ревом сбрасывал это одеяло со своего пылающего жаром тельца, отчаянно суча крохотными ножками и ручками, сегодня у него уже не было на это сил. Он больше не открывал глаз, дышал со страшными сипами, а его губы постепенно приобретали странный синий оттенок.

Мать, с расширенными от ужаса глазами, цеплялась за рукав солидного мужчины в длинной мантии, спрашивая:

– Мэтр, но неужели совсем нет надежды?

– Вам стоит позвать священника, – мягко ответствовал мужчина. – Теперь все в руках Божиих.

Анри не понимал, что происходит. Ну да, у людей иногда бывает горячка, ей в свое время переболел и отец, и его старшие братья, да и он сам. Но спустя пару-тройку дней жар спадал и все выздоравливали. Почему же маленький Шарль никак не может прийти в себя?..

Священник появился в доме спустя пару часов.

А на следующий день Анри снова превратился в самого младшего брата в семье де Ревиль…

…Шло время, детские воспоминания о той трагедии, казалось, давно рассеялись. Однако это было не так. Они вернулись, стоило только подросшему Анри столкнуться с похожей ситуацией вновь.

Прелестная Манон, девушка во всем расцвете своей юности, золотоволосая и голубоглазая, с нежнейшим румянцем на белой коже, ласковая и добрая, смешливая и жизнерадостная – ей было шестнадцать, когда ее отец, безземельный дворянин, переехал вместе с ней в Лодев и повел дочь знакомиться со всеми благонравными соседями, проживающими поблизости.

Увидев ее, семнадцатилетний Анри потерял покой и сон. Его первая любовь к Манон была столь же чиста, сколь и сильна, а сам он, хоть и не имел гроша за душой, но мог предложить девушке свой ум, энергию, будущие перспективы да и просто самого себя, молодого и, что уж говорить, красивого. Конечно, романтичная мадемуазель не могла не отозваться на его чувства. Вскоре, заручившись предварительным согласием родных, юные влюбленные начали планировать свадьбу.

Болезнь, которую в народе называли «ингландской чумой» накатила на Лодев и его окрестности внезапно. Тихий и теплый сентябрь, пахнущий сеном, созревающими каштанами и поздними розами, вдруг превратился в страшный моровой месяц, который потом еще долго вспоминали все жители Лангедока, больше всего пострадавшие от неведомой хвори.

Сделать было почти ничего невозможно. Болезнь могла начаться и закончиться в один день. Сперва заболевшего охватывал жесткий озноб и невыносимая головная боль, затем в течение нескольких часов приходил жар, а с ним и обильный пот. Больной бредил, его клонило в сон, но засыпать ему было никак нельзя. Если ему давали заснуть, обычно он уже не просыпался.

Так проходили сутки. Если в течение этого времени человек оставался жив, его уже можно было считать выздоровевшим. Но выживали лишь шесть из десяти[1].

А что же многоуважаемые доктора? Их в Лодеве и так было мало, а после начала эпидемии и вовсе остался лишь один. Остальные либо бежали от «чумы» прочь, либо умерли вместе со своими пациентами. Вот и вся их помощь.

Анри и Манон свалились одновременно.

Долгий день и долгую ночь юноша провел в горячечном бреду, с такими же симптомами рядом с ним лежали двое из трех его старших братьев. Их мать продержалась на ногах сутки, однако когда настало утро следующего дня, все ее сыновья были живы. Их перестало трясти и заливать горячим потом, глаза прояснились, а голову прекратило сдавливать невидимым раскаленным обручем.

Все они были еще очень слабы, но, едва придя в себя, Анри тут же спросил у матушки, как себя чувствует Манон?

– Отдохни, сынок, – тихо сказала мать, отводя взгляд в сторону. – Я сменю простыни, а ты поспи наконец, теперь уже можно. Ты еще так слаб.

– Я должен знать, что с мадемуазель Манон, – еле ворочая языком, проговорил юноша.

– С ней… Я пока не знаю, что с ней, я ведь не отходила от вас с Готье и Патриком. Отдохни, полежи, а я пошлю кого-нибудь к соседям.

Слабость действительно была ужасной, при попытке приподняться мир начинал кружиться, а стены плясать, но Анри ощущал в голосе матери какую-то недосказанность, поэтому не мог просто взять и послушаться ее. Он чуть приподнялся на локте и заглянул в ее уставшие, покрасневшие от недосыпа глаза.

– Мама?..

Женщина прикрыла веки, потерла их ладонями, а затем глубоко вздохнула.

– Полчаса назад здесь был слуга из их дома. Он передал весть, – произнесла она вымученным бесцветным тоном. – Мадемуазель Манон… Господь призвал ее к себе…

В комнате застыло вязкое молчание.

…Когда мать наконец ушла, Анри сполз с кровати, кое-как обтерся льняным полотном, оделся и, шатаясь, словно пьяный, вывалился на улицу. Он почти ничего не видел, шел буквально на ощупь и добрался до дома Манон каким-то чудом.

Он не верил.

Не верил словам матери. Не верил встретившему его в доме возлюбленной всеобщему плачу. Не верил, когда всхлипывающая старенькая служанка проводила его на второй этаж в комнату «юной мадемуазель», где у постели девушки сидел совершенно седой мужчина, в котором юноша с трудом признал ее отца. Он не верил даже тогда, когда опустился у кровати на колени и дотронулся до мраморно-ледяной ладони Манон.

И стоя у ее могилы, он по-прежнему не мог поверить в случившееся.

Но ему пришлось.

Живой, теплой, милой, любимой девушки больше не было на этом свете.

Как и многих других его знакомых в Лодеве. Его друзей.

Как и маленького брата Шарля. Семья потеряла его одиннадцать лет назад, но теперь та давняя беда дополнилась еще большим злосчастьем.

А когда прошла самая первая, самая острая боль, Анри вдруг ощутил дикий гнев на все эти болезни, отнимающие у него родных и любимых людей.

Что, что можно сделать, чтобы близкие перестали уходить так рано? Да, пусть это Божья воля, но Анри видел, какими беспомощными оказывались врачи перед любой хворью, чуть тяжелее насморка. Неужели Бог хочет, чтобы люди были уподоблены мухам и умирали с такой же легкостью? Нет, в это невозможно поверить! А вот в некомпетентность этих важных мэтров, которые делают вид, что знают все на свете, а чуть что, тут же поднимают кверху руки, верится уже гораздо легче.

«Не хочу, чтобы кто-то еще умер, – сказал себе Анри. – Не хочу этого отвратительного бессилия. Не хочу пренебрежения самыми удивительными созданиями Божьими. И попытаюсь сделать хоть что-нибудь, чтобы это изменить».

Спустя полгода медицинский факультет университета в Монпелье принял в свои ряды одного бледного, строгого, но решительно настроенного юношу.

[1] Это реальная болезнь 15-16 веков, получившая название «английский пот». До сих пор ученые не могут установить, что за патоген ее вызывал, но склоняются к версии хантавируса.