Текст книги "Наследница замка Ла Фер (СИ)"

Автор книги: Юстина Южная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

5.3

В комнате, смежной с моей спальней, герцогский доктор усадил меня на стул и попросил зажечь побольше свечей, чтобы ему хватило света. Разобравшись с освещением, Татин сняла сетку с моих волос и чуть пригладила их гребнем. Шевалье де Ревиль присел на соседний табурет и, испросив разрешения на осмотр, первым делом взялся считать мой пульс. Тот его, похоже, удовлетворил, так как никаких критических замечаний и многозначительных покачиваний головой не последовало.

Затем он подробно расспросил меня, чувствую я ли я боль и, если да, то где именно. Как я сплю, не сказалось ли происшествие на аппетите, нет ли дрожи в руках и ногах и так далее. Честно ответив, что сплю я прекрасно, а голова еще иногда побаливает, но несильно, я позволила ему осмотреть уже основательно сдувшуюся шишку на виске.

Аккуратно раздвинув мои волосы, Анри бережными прикосновениями ощупал гематому и кости моего многострадального черепа. Сама не знаю почему, но я вдруг ощутила легкое смущение от этих касаний, хотя доктор вел себя безупречно и никаких вольностей себе не позволял, даже несмотря на наше столь драматическое знакомство. Зато когда он отнял пальцы от моей головы, последовало то самое многозначительное молчание.

– Что-то не так? – спросила я с опаской.

– Вам очень повезло, – ответил шевалье после заметной паузы. – Удар пришелся в такое место… Честно говоря, просто удивительно, что с вами все в порядке.

Я против воли задержала вдох. Ну конечно, он же врач и прекрасно понимает, что травма, которую получила Лаура, должна быть смертельной. Наверное, зря я согласилась на обследование, хотя с какой стати мне было отнекиваться? Отказ точно выглядел бы подозрительно.

– Вероятно, удар был не таким уж сильным, каким может показаться, – осторожно «предположила» я. – Иначе я бы так быстро не встала на ноги. Наверное, копыто Ронни задело меня лишь по касательной.

Мадам Очевидность в моем лице не сильно убедила доктора, но другого объяснения у него все равно не имелось, пришлось принять это.

– Что ж, возблагодарим Господа за Его милость, – с некоторым сомнением пожал плечами шевалье. – Мадемуазель, вы не будете возражать, если я послушаю, все ли в порядке с вашим дыханием? Мне все-таки не дает покоя это ваше нежданное купание.

– Да, конечно, – улыбнулась я. – Даже не предполагала, что в пруду может быть настолько холодная вода летом.

– Возможно, это не пруд, а маленькое озеро, в таком случае ледяные ключи на дне – вполне объяснимое явление.

Произнося это, герцогский доктор залез в бархатный мешочек, который принес с собой, и достал оттуда странного вида предмет: пергамент, свернутый в длинную трубку, с тонкими деревянными палочками в качестве каркаса. Сначала я не поняла, для чего ему понадобилась эта трубка, и только когда Анри попросил Татин чуть ослабить завязки на моем платье, до меня дошло – я вижу, кажется, первый в этом мире стетоскоп!

С нескрываемым восхищением я глазела на шевалье де Ревиля, пока он, целомудренно отведя от меня взгляд, приставлял пергаментную трубку к моей груди, а затем и спине, прикрытым лишь нижней сорочкой, и внимательно прислушивался к доносящимся звукам.

– Похоже, и здесь все порядке, – наконец удовлетворенно констатировал Анри. – Сердце у вас бьется ровно, мадемуазель, дыхание свободное, глаза ясные, и никаких признаков начинающейся лихорадки. Можно сказать, происшествие обошлось без происшествий.

– Откуда у вас стет… этот предмет, шевалье? – спросила я, указывая на трубку. – Им пользуются все врачи?

Мне правда было очень интересно. В нашем мире прообраз стетоскопа появился лишь в начале 19 века, когда французский врач Рене Лаэннек был вызван к молодой даме, подозревавшей у себя заболевание сердца. Не имея возможности поставить диагноз с помощью простукивания и прикладывания уха к грудине женщины – чему препятствовали ее замужний статус, стеснительность и излишний вес, – доктор воспользовался свернутой в трубочку тетрадью. И, о чудо, сумел различить биение сердца и шумы в легких гораздо отчетливей, чем при обычном способе. Поэкспериментировав с разными материалами, Лаэннек решил, что лучше всего для нового метода диагностики подходит трубка из орехового дерева. Позже придумал и название для нее – «стетоскоп», что в переводе с греческого означает «осматриватель груди».

Неужели здесь изобрели его намного раньше?

Однако шевалье де Ревиль развеял мои подозрения.

– Не думаю, что кто-то еще использует подобное, кроме меня. Во всяком случае ни в Монпелье, ни в Париже, где я обучался, никто из моих наставников и будущих коллег не применял такие трубки при аускультации… я имею в виду…

– При прослушивании, – кивнула я. – Мне немного знакома латынь.

Доктор кинул на меня быстрый уважительный взгляд и, видя мою заинтересованность, продолжил:

– Я понял, что с помощью длинного цилиндра проще разобрать звуки внутри тела, совершенно случайно. Это произошло во время Итальянской кампании. Мы тогда стояли лагерем в Провансе, а имперская армия как раз подходила к нашим краям ускоренным маршем. К нам в лагерь поступило несколько раненых офицеров, и герцог де Монморанси попросил меня осмотреть одного из них лично. Сначала мне показалось, что мой подопечный уже отошел в вечность: как я ни щупал пульс и как ни вжимал ухо в его грудь – ничего расслышать не мог. В отчаянии я огляделся вокруг себя и заметил оставленный кем-то на столе стеклянный бокал с плоским дном. В голове внезапно вспыхнули картинки из детства, когда мы с братьями стремились любой ценой узнать, о чем шепчутся взрослые в соседних покоях, и для этого прикладывали к дверям чарки или кувшины, а сами приникали ухом к их донышку с другой стороны. Я прислонил найденный бокал к груди моего пациента и, к огромному облегчению смог различить слабое сердцебиение.

– Ох, надо же! И что, тот офицер выжил?

– К счастью, да. А я задумался над тем, как усовершенствовать конструкцию «прослушивателя» – в конце концов, не будешь же всегда таскать с собой хрупкую посуду. В итоге понял, что можно заменить бокал вот такой трубкой из грубой кожи. Она легкая, и ее гораздо удобнее брать с собой в походы и разъезды.

– Шевалье де Ревиль, вы настоящий гений! – совершенно искренне воскликнула я. – Поверьте, это великолепное изобретение. И если ваши коллеги не воспользуются им, то будут глубоко неправы.

Доктор улыбнулся.

– Так уж получается, что уважаемые мэтры больше склонны полагаться на труды Гиппократа и Галена, с большим скепсисом относясь даже к исследованиям блистательного итальянца да Винчи. Однако… нечасто эти самые мэтры врачевали в условиях войны. Там порой докторская мысль вынуждена быть стремительной, а сам врач – смелым в использовании даже незнакомых методов.

– Значит, вы воевали…

– Да, под командованием его светлости.

– А битва при Павии, вы были там?

Вопрос являлся рискованным, я ведь не успела еще точно выяснить, какие события моего мира повторяются и в этом, а какие нет. Но битва при Павии из-за своих грандиозных последствий нашла свое отражение в литературных хрониках и романах, поэтому имелись все шансы на то, что она произошла и здесь. В этом сражении, которым фактически завершилась очередная война между Францией, Испанией и Священной Римской империей за контроль над Италией, французы потерпели сокрушительное поражение. А король Франциск и его верный друг и соратник Анн де Монморанси попали в плен к испанцам и вернулись домой лишь спустя много месяцев.

Шевалье ответил не сразу, опять кинув на меня слегка заинтригованный взгляд. Видимо, женщины здесь нечасто проявляли интерес к военным действиям. Но что поделать, если я всегда была любопытной до мировой истории, и неважно какого именно мира.

– Я участвовал в схватке, – наконец отозвался Анри. – Правда, скорее в качестве поддержки. Ведь герцог в первую очередь ценил меня как медика. Хотя уроками шпаги я никогда не пренебрегал. Впрочем, время холодного оружия, кажется, начинает уходить, ведь битву при Павии выиграли мушкеты. Как бы то ни было, я отправился в плен вслед за моим сеньором, то есть герцогом де Монморанси. На мою удачу, отпустили меня намного раньше, чем его светлость. Да и находясь в Мадриде, куда нас всех в итоге доставили, я не терял времени даром и успел завести знакомства среди мавританских лекарей, которые познакомили меня не только с трактатами Авиценны – их я изучал и ранее, – но и со всей многогранностью своей науки.

Наш разговор всерьез захватил меня. Шевалье де Ревиль был любопытнейшим собеседником – умным, образованным и знавшим не понаслышке о многих событиях, сколь увлекательных, столь и трагичных. Мне хотелось продолжить расспросы, однако Татин уже привела мое платье в порядок и выразительным покашливанием дала понять, что время посещения доктора истекло и пора бы господам расходиться по своим покоям, дабы насладиться целебным сном.

Понял этот намек и Анри. Поднявшись, он вежливо и не без теплоты попрощался со мной, выразив желание продолжить беседу завтра.

– Шевалье… или правильней называть вас мэтр?.. – сказала я, тоже вставая и протягивая ему руку, – буду очень рада нашему общению. Благодарю вас за проявленное ко мне участие и… за… помощь.

Тут я немного смутилась, опять припоминая злосчастный пруд и себя, мокрую и перепачканную илом.

– Не стоит благодарности. А что касается рекомендаций по вашему здоровью, я обдумаю все и завтра запишу их для вашей камеристки.

Доктор легчайше прикоснулся губами к моим пальцам, подхватил мешочек со своими инструментами и почти сразу исчез за дверью.

Ну что ж, завтра так завтра. Но сегодня мне нужно сделать еще кое-что, пока я действительно не легла спать…

Глава 6.1

– Татин, а тебе не надо помочь моей сестре подготовиться ко сну? – спросила я, в то время как девушка заплетала мне косу на скорую руку.

– Госпожа Каролина полностью отпустила меня на сегодняшний вечер к вам. Сказала, воспользуется услугами одной из горничных.

Так-так. Очень любопытно.

Я дождалась, пока камеристка закончит, и подошла к «контуару», а попросту – конторке, которая представляла собой гибрид комода и высокого письменного стола с наклонной поверхностью, и встала возле нее с самым умным видом.

– Знаешь, я, пожалуй, побуду еще тут, напишу парочку писем, – небрежно произнесла я, вертя в руках бронзовую чернильницу с узорной гравировкой. – А ты иди поужинай с Розиттой, у вас наверняка же еще не было возможности нормально поесть. Только оставь мне пару свечей. И возвращайся… скажем, через половину часа.

– Хорошо, мадемуазель.

Видимо, Татин и впрямь была голодна, потому что, получив «увольнительную», мгновенно исчезла из поля зрения. Едва она удалилась, я подхватила свечу на медной подставке, выскользнула в коридор и быстро огляделась по сторонам.

Путь открыт. Ну-с, пора навестить сестренку на сон грядущий.

Комнаты Каролины находились рядом с моими, однако, постучавшись, я не дождалась ответа. Более того, за дверями царила гробовая тишина – ни шороха, ни вздоха. Что ж, это было ожидаемо.

Побродив до дому в поисках сестрицы и нигде не обнаружив ее, я решила проверить последнее возможное место – нашу библиотеку, или точнее, бывшую библиотеку, так как почти все книги были недавно распроданы. Зал с остатками былой книжной роскоши располагался в торце одного из крыльев замка и, насколько я знала, туда сейчас никто не заглядывал, даже слуги. Подойдя к искомой комнате, я заметила неяркое свечение, льющееся из приоткрытой двери и невольно начала ступать тише, а когда услышала голоса, то и вовсе остановилась, прижавшись к стене.

– Конечно, я не могу торопить вас, мадемуазель, и ни в коем случае не буду. Хоть вы и не представляете, чего мне это стоит. С тех пор, как я увидел вас на том балу, мое сердце более не принадлежало мне ни минуты. Если бы я не был связан обязательствами с домом де Лоне, то отправился бы к вашему батюшке в ту же неделю, чтобы просить вашей руки.

Сначала я даже не узнала этот голос. Обычно спокойный и жестковатый, с безупречно выстроенными интонациями, сейчас он звучал иначе: приглушенно и мягко, даже ласково, бархатистые нотки обволакивали слух и будто погружали в некое подобие транса. Я не подозревала, что граф де Граммон при желании может быть и таким.

– Но теперь вы женаты, – тихо ответила Каролина. (Ну, конечно, кто же еще! С мадам Эжени графу не пришлось бы таиться по углам, они просто уединились бы в ее или его покоях, не мудрствуя лукаво.) – И мы уже никак не можем… не можем быть вместе.

– Отчего же? – Судя по звукам, мужчина подошел к моей сестре поближе. – Возможно, до вас уже дошли слухи о смертельной болезни моей жены. Смею подтвердить, это не слухи. Мне очень жаль бедняжку Аделин, но врачи не дают ей ни единого шанса. И, похоже, ее отец прекрасно знал о состоянии дочери, раз так торопился выдать ее замуж и так настойчиво убеждал меня исполнить свой долг и не опротестовывать помолвку, заключенную между мной и Аделин, когда мне было всего четырнадцать, а она и вовсе едва появилась на свет.

– О… мне тоже весьма жаль ее сиятельство. Я не была с ней знакома, но тяжкая болезнь в столь юном возрасте… Все это так печально.

– Вы добрая и прекрасная девушка, мадемуазель Каролина. Другой такой я просто не встречал. О, как бы я желал, чтобы нас не разделяли эти глупые условности. Долг есть долг, но все мое существо навеки отдано вам и только вам. Меня, разумеется, заботило здоровье вашей сестры, но приехал я сюда лишь для того, чтобы лишний раз увидеть вас.

Я рискнула и, оторвавшись от стены, подобралась к двери зала чуть ближе. Как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как граф де Граммон нежно берет ручки моей сестры в свои и, наклонясь, всматривается в ее глаза, полные отраженного света свечей.

Шелковые интонации, чувственное прикосновение, вожделеющий взгляд… Много ли нужно моей девятнадцатилетней сестре, чтобы окончательно «поплыть»?

Но все же нет, та не готова была сдаться так легко. Немного отстранившись от мужчины, Каролина, запинаясь, пролепетала:

– Граф, тогда, я думаю, нам стоит подождать. Не будем торопить события. Вы исполните до конца свой долг по отношению к вашей несчастной жене, а я… буду ждать вас. Ведь вы… ох, Боже, как же трудно выговорить такое… Но… вы ведь понимаете, что тоже давно владеете моими помыслами.

– Я счастлив слышать это от вас, моя дорогая Каролина, – произнес Оливье де Граммон, и бархат в его голосе стал непереносимо томным и притягивающим. – Позвольте мне хотя бы коснуться вас. Просто коснуться. Вы подарите мне этим минуту невыразимого блаженства.

Граф медленно поднял руку и дотронулся до щеки Каролины. Та застыла, не в силах противиться его магнетическому воздействию. Мужские пальцы погладили тонкую девичью кожу и обольщающе заскользили ниже; сестра, как завороженная, подалась вперед, неосознанно подставляя губы под поцелуй.

Ну всё. Это уж слишком!

Я пыталась дать Каролине самой разрулить ситуацию, однако теперь совершенно очевидно, что она крепко сидит на крючке у графа и не сможет противиться ни единому из его желаний.

Бесшумно отойдя подальше от дверей, я затем с нарочитым топотом вновь направилась к ним.

– Каролина, милая, ты здесь? Я тебя везде ищу, – громко проговорила я, вовсю размахивая свечой.

В зале раздался небольшой шум, что-то упало, а потом мне навстречу выскочила перепуганная сестрица.

– Я здесь, да, здесь. Зашла вот… выбрать книгу. На ночь. Почитать. Татин мне почитает…

– Ах, вот ты где! – радостно воскликнула я. – Ну слава Господу. Я-то уж совсем сбилась с ног. Заглянула в твои покои, чтобы вместе помолиться на сон грядущий, а тебя и нет нигде. А книгу, я смотрю, ты так и не выбрала?

– Я… да… то есть нет, тут не осталось ничего интересного.

– Например, «Песни о Роланде»? Или «Сказания о Тристане и Изольде Белокурой»?

– Э-э… ну, вроде того.

– Тогда давай вернемся к себе. Уже поздно, а завтра нас ждет новый насыщенный день.

– Да-да, конечно.

Каролина бросила растерянный взгляд на оставленный зал, но покорно пошла вслед за мной. Еще бы не пошла – я вцепилась в ее локоть, словно пантера в сочную антилопью конечность, не позволяя дернуться ни направо, ни налево, и поволокла прочь от библиотеки и ее незваного посетителя.

Доведя сестру до нашего коридора, я вдруг «вспомнила», что надо сказать слугам, чтобы они не забыли потушить свечи в книжном зале. Убедившись, что Каролина направляется к себе в спальню и пообещав, что сейчас зайду к ней, я стремительным шагом вернулась к залу.

В библиотеке было темно – кто-то уже погасил все источники света. Впрочем, я прекрасно знаю кто. Возможно, он даже успел уйти, но скорее всего еще нет – я вернулась слишком быстро.

Как бы ни был мне тягостен предстоящий разговор, он должен состояться. Пусть я всю жизнь и старалась не лезть в чужие дела, однако это было всю прошлую жизнь, а еще – на сей раз я отвечала не только за себя, но и за юную девушку, которая формально, может, и старше меня, но по сути годится мне в дочери. Разве желала бы я своей дочке таких сомнительных отношений? В конце концов, если бы граф действительно имел честные намерения, разве он вел бы себя подобным образом?

Постояв на пороге и убедив себя, что на этот раз просто не имею права отступить, я вошла в темноту.

– Господин граф, можете не скрываться. Я видела вас. С моей сестрой.

6.2

Свеча в моей руке немного разогнала мрак, царивший вокруг, но разглядеть что-либо дальше пары метров все равно не представлялось возможным. С каждой секундой напряженной тишины, моя решимость таяла, словно снег на солнце. Лишь усилием воли я заставила себя остаться на месте и сохранить невозмутимое и строгое выражение лица.

Может, и стоило оставить этот разговор на завтра, но так я теряла преимущество внезапности. Сейчас граф пойман с поличным и как минимум обескуражен, а если дать ему время прийти в себя, он начнет все отрицать и, я уверена, будет весьма убедителен в своих аргументах. Да и я сама к утру могу потерять решимость для беседы.

Все предыдущие годы жизни я старалась уйти от любых противостояний и разборок в попытке сохранить душевное равновесие. Теперь я понимаю, что иногда нужно отстаивать свои интересы, даже вступив с человеком в прямой конфликт. Без лишней драмы, без ора и брызгания слюной, но – надо. Твердо, последовательно, по возможности спокойно. Иначе тебя не воспримут всерьез и не услышат.

Однако не так уж просто вылепить из себя другого человека всего лишь за несколько дней нового существования. Поэтому, чтобы надо мной не возобладали старые схемы поведения, я лучше решу вопрос прямо здесь и сейчас.

Какой-то особой подлянки со стороны месье де Граммона я не ждала. Он, конечно, жесткий и властный мужчина, привыкший получать то, что хочет, но все же не разбойник с большой дороги. Светские нормы поведения вдалбливают дворянам с детства, так что хотя бы внешние приличия граф скорее всего соблюдет. Он ведь далеко не глупец и не станет подставлять себя в доме семьи, которой выказывает расположение сам герцог де Монморанси.

Все эти размышления буквально за секунду промелькнули в моей голове, а потом я увидела, как в круг слабого света от моей свечи шагает Оливье де Граммон.

– Мадемуазель Лаура, – легонько поклонился мужчина.

И я поняла, что разговор не будет простым. Граф был спокоен, собран и внешне совершенно невозмутим.

Ладно, посмотрим, что ты за ястреб такой.

– Господин де Граммон, спасибо, что не заставили меня рыскать по всей библиотеке. Мне кажется, вам необходимо объясниться, – произнесла я, подходя к единственному в зале столу и поджигая от своей свечи две другие, установленные на нем.

Кажется, граф был немного удивлен и моему тону, и давлению, которое я пыталась на него оказать, однако ответил он ровно и даже чуть снисходительно:

– Полагаю, мне не в чем объясняться, мадемуазель. Я не совершил ничего дурного.

Его ироничный взгляд сказал мне, что мужчина попросту не относится ко мне серьезно. Ну конечно, кого он видит пред собой? Юную девицу, у которой априори не может быть мозгов, а значит, задурить ей голову – раз плюнуть. Оправдываться он не собирался совершенно точно.

Вот как. Ну хорошо, пойдем длинным путем.

– Граф, так уж получилось, что я слышала ваш разговор с моей сестрой и видела те знаки внимания, которые вы ей оказывали. Вы не хуже меня знаете, что подобное в вашем положении недопустимо. Женатый мужчина не имеет права так вести себя с незамужней девушкой.

– Я сожалею, что стал причиной вашего беспокойства, мадемуазель, но вы восприняли ситуацию чуть более экспрессивно, чем она того заслуживает. Поверьте, я и в мыслях не имел ничего низкого или недостойного.

Будь я той самой «юной девицей», в этот момент я, наверное, заколебалась бы. Месье де Граммон был до крайности убедителен, и восемнадцатилетняя я начала бы думать, что вдруг и правда что-то не так поняла, вдруг мужчина вовсе не собирался соблазнять Каролину, вдруг на самом деле он полон благих намерений, а я осудила его лишь на основании беспочвенных подозрений в своей голове… вдруг он говорил чистую правду и, вмешавшись, я разрушу будущие отношения сестры с хорошим человеком.

Но мне было не восемнадцать.

– Я обнаружила вас с Каролиной в полутемной комнате наедине друг с другом. Вы сказали, что не желаете подчиняться этим, как вы выразились, «глупым условностям». Вы позволили себе коснуться моей сестры весьма интимным образом. Граф, давайте не будем играть в пустые игры. Каролина, быть может, наивная девушка, но она графиня де Ла Фер. Будьте любезны впредь обращаться с ней должным образом.

И вновь Оливье де Граммон не проявил никакой нервозности, разве только зубы сжались чуть сильнее, делая его и без того резкие скулы острее ножа.

– Мы с вами сейчас тоже находимся в полутемной комнате наедине друг с другом. Однако ничего ужасного не происходит, не так ли?

– Еще раз прошу вас оставить любые словесные игры.

– Хорошо, мадемуазель, – с расстановкой сказал граф, и на меня отчетливо повеяло исходящим от него холодком. – Вижу, мне все-таки придется прояснить ситуацию для вас. Госпожа Каролина зашла сюда в поисках книги, не зная, что я нахожусь здесь. Не желая компрометировать вашу сестру, я собирался тут же уйти, но она остановила меня каким-то незначительным вопросом. Я понял, что, вероятно, мне больше не представится случая поговорить с вашей сестрой без лишних глаз и ушей, а мои искренние чувства к ней требовали хотя бы обозначить их. Поэтому я задержался буквально на пару минут, чтобы сказать мадемуазель Каролине о том, что важно и для меня, и для нее.

Мужчина чуть опустил глаза. Выглядело это так, будто он смущен, рассказывая о чем-то очень ценном и сокровенном для него. Коротко вздохнув, он продолжил:

– Как вы верно заметили, я женат, и подобный разговор между мной и вашей сестрой был бы неуместен при любых других обстоятельствах. Но если уж вы дали себе труд подслушать нас, то теперь знаете, что моя жена при смерти и надежды на ее выздоровление нет никакой. Я выполню все обязательства по отношению к ней, однако потерять за это время мадемуазель Каролину было бы для меня невыносимо. Я прекрасно вижу и понимаю, что графство Ла Фер переживает не лучшие времена, и чтобы спасти его, ваша сестра может решиться на брак без любви. Все, чего я хотел – рассказать ей о своих чувствах и попросить ее подождать с замужеством. Как только я буду свободен, немедленно сделаю госпоже Каролине предложение. Все честь по чести. И не стоит подозревать меня в иных намерениях.

Он прижал руку к сердцу, обозначая искренность своих слов. Я в свою очередь тоже вздохнула и покачала головой.

– Вы предлагаете мне толковать ваши речи и прикосновения к моей сестре подобным образом… Что ж, пусть так. Но если ваши намерения настолько чисты, как вы изволите утверждать, то больше вы не позволите себе ничего подобного. Будьте любезны, не ставьте Каролину в двусмысленное положение и не заговаривайте с ней о вашей… страсти. По крайней мере до тех пор, пока ситуация с мадам де Граммон не разрешится окончательно.

– Обещаю вам, мадемуазель. – Граф поклонился. – Надеюсь, и вы не будете жестоки к обоюдным чувствам двух людей, понимая всю сложность наших обстоятельств.

Я помолчала, а затем повела рукой в сторону двери.

– Спокойной ночи, граф. Рассчитываю на то, что ваши дела будут столь же безупречны, как и ваши слова. Я Каролине не враг, а самый верный друг, это главное, что вы должны уяснить. Благодарю за разговор.

Я протянула ему одну из свечей, чтобы он мог осветить себе путь в коридоре. Оливье де Граммон принял ее, поклонился еще раз и вышел за дверь.

Наверное, если бы не эта тусклая свеча, я бы не увидела, как он оборачивается и смотрит на меня. Один поворот головы, один взгляд, одна леденящая кровь улыбка… Всего одно мгновение.

Темное пламя в его глазах едва не сожгло меня живьем.

Я моргнула.

Граф удалялся от библиотеки. И никакого пламени, кроме свечного, в коридоре не было.