Текст книги "Джессика"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Малколм промолчал и завалился на свою кровать. Хорошо бы заснуть и проспать, ни о чем не думая, до темноты… Рик тем временем вернулся в свою «гримерную». Удовлетворившись, наконец, степенью собственного разложения, он засобирался на выход.

– Святая вода не работает, – сказал он вдруг уже от двери.

– Что? – переспросил Малколм.

– Просто чтобы ты знал.

– Ты… – до Малколма дошло, – ты что, поливал ее скамейку святой водой?!

– Собственно, я и не верил, что из этого что-то выйдет. Но почему не попробовать?

– Какого черта, Рик?! Я что, просил тебя? Разрешал тебе?!

– Нет, конечно. Ей не в чем обвинить тебя. Это все только я.

– Дело не в этом!

– А, ну да. Ты все еще ее любишь. Ну извини за то, что пытался спасти твою жизнь, – Рик вышел.

Желание Малколма сбылось – некоторое время спустя он действительно уснул и проснулся уже в полной темноте. На мгновение его охватила паника – что, если он продрых не только весь вечер, но и всю ночь и не успеет в парк до рассвета? Но, сверившись с мобильником, он убедился, что еще нет полуночи. Как раз вовремя.

Перед выходом он проверил снотворное в кармане. Вероятно, сегодня ему придется им воспользоваться – вряд ли в ближайшие часы он сможет заснуть снова естественным путем. Впрочем, особо бодрым он себя тоже не чувствовал. Даже привычный уже рюкзак показался ему излишне тяжелым. Возможно, это все проявления того, что с ним происходит. Как там говорила Лайза о Карсоне? «Она высасывала из него жизнь». Нет, Джессика, ты не можешь так со мной…

На улицах перед фасадами домов то тут, то там светились изнутри оранжевым традиционные тыквы и мигала красными электрическими глазами надувная и пластмассовая нечисть. В одном из дворов ярко сиял даже робот R2D2 из «Звездных войн», и Малколм с усмешкой подумал, что Хэллоуин все больше теряет свой смысл – уж космические роботы-то какое отношение имеют к потустороннему миру… Все еще попадались и припозднившиеся компании ряженых детей, собирающих конфеты – в отличие от безмятежных былых времен, когда слово «педофил» встречалось только в специальной литературе, их непременно сопровождал кто-то из взрослых, как правило, тоже в костюме. Малколм подумал, не выглядит ли и он сам ряженым со своим рюкзаком.

Однако после того, как Малколм вышел на ведущую к парку деловую улицу, застроенную магазинчиками и офисами (более солидными, чем там, где работала Лайза, но сейчас, разумеется, закрытыми), всякие признаки праздника исчезли. Малколм очень надеялся, что не нарвется ни на кого и в парке. Детям там, разумеется, в это время делать уже нечего, но какие-нибудь великовозрастные балбесы типа студентов родного универа вполне могут устроить ночную тусовку…

Но парк в очередной раз встретил его тишиной, темнотой (фонари уже погасли) и полным безлюдьем. Жаждущие развлечений студенты, очевидно, отрывались на той же вечеринке, что и Рик, или на ее меньших клонах. Холодный пустой парк безлунной осенней ночью едва ли мог привлечь хоть кого-то, желающего веселья.

Даже на Малколма, обычно любившего ночь и одиночество, сегодня эта атмосфера действовала гнетуще, и прежде, чем проглотить таблетку снотворного, он пожелал, чтобы там его встретил ясный солнечный день. Закрыв глаза, он старательно воображал полуденное солнце (сейчас ему захотелось, чтобы это был именно полдень), голубизну озера, теплый летний ветерок в зеленой листве…

– Привет, – услышал он знакомый, но печальный голос и открыл глаза.

Тщательно представленный им летний день исчез, демонстрируя напрасность усилий. Вокруг по-прежнему была лишь холодная темнота. И в этой тьме он смутно различал силуэт на скамейке рядом. Как выглядит ее лицо, разглядеть было невозможно.

– Привет, Джессика, – ответил он наигранно бодрым тоном. – А нельзя тут как-нибудь включить свет?

– Это твой сон, а не мой, – ответила она.

«Я… видимо, я боюсь увидеть, какая она сейчас, – сообразил он. – Поэтому и… А если поднять дом и действительно зажечь светильники? Наверное, тогда у нас впервые возникнут перебои с электричеством. Ну ладно. Попробуем пока так».

– Ты знаешь, что… – ему вдруг стало стыдно конкретизировать, – что происходит с моим здоровьем? Ты можешь это остановить?

– Я пыталась, Малколм! – в ее голосе звучало страдание. – Меньше всего я бы хотела зла тебе! Но… я не могу без тебя. Это, наверное, очень пошло звучит… но не в нашем случае. Ты ведь знаешь теперь, на что похожа моя… мое существование, когда ты не со мной.

– Да уж! – поежился Малколм. – Но… что же нам, в таком случае, делать?

– Быть вместе, – ответила Джессика тоном констатации очевидного. – Разве не этого мы хотели с самого начала?

«Это безвыходная ситуация, – понял Малколм. – Сейчас меня убивает ее любовь. Я мог бы сделать что-нибудь… плохое, чтобы она разлюбила меня. Разочаровалась во мне. Но тогда меня убьет ее гнев и презрение, как Карсона. Единственное, что могло бы меня спасти – это ее равнодушие, а вот этого-то как раз теперь уже не добиться…»

– И если я снова буду приходить к тебе каждую ночь, мои проблемы со здоровьем прекратятся? – спросил он вслух. – Этого будет достаточно? Ты не будешь тосковать по мне днем?

– Ты не совсем понимаешь, – мягко возразила Джессика. – Дело не только во мне, но и в тебе тоже. Мы… слишком хорошо настроились на волну друг друга. Теперь это наша общая волна. Мы теперь действительно две половинки… опять пошлая фраза, да? Но опять верная, в нашем случае. Или, знаешь, как в физике есть запутанные частицы. Если что-то происходит с одной, то же происходит и с другой…

«Запутанные, да, – подумал Малколм. – Подходящий термин».

– Так сколько ты можешь выдержать без меня? – повторил он свой вопрос. – И… я без тебя, если на то пошло́? И будет ли это прогрессировать? Как у наркоманов, которым нужна все большая доза?

– Так вопрос не стоит, – ответила Джессика. – Это не химическая реакция, где все можно просчитать. Одно дело – ждать, когда точно знаешь, что встреча будет. Совсем другое – мучиться в неизвестности. Хотя… слишком длительное ожидание, даже если знаешь, что все в порядке… Тебе, конечно, проще – ты можешь занять себя чем-то другим…

«Я уже никогда не уеду из этого города, – обреченно понял Малколм. – То есть, может быть, она будет отпускать меня на пару дней, ну максимум на неделю. Если это не будет прогрессировать. Но жить и работать мне придется здесь. И ходить в парк каждую ночь. До конца жизни. Иначе этот конец настанет гораздо раньше. И еще неизвестно, что потом».

Затем ему пришла в голову еще одна мысль: «Тебе еще повезло. У тебя останется свобода хотя бы в пределах города. Подумай, каково приходится ей…»

Джессика, должно быть, почувствовала нахлынувшие на него чувства.

– Не грусти, – сказала она. – Нам нельзя грустить, так мы сделаем друг другу только хуже. Лучше подумай, как мы можем быть счастливы вместе. Твоя радость – моя радость.

Малколм молчал. Одна часть его сознания не могла поверить, что все это действительно происходит с ним, что его жизнь отныне предопределена и поделать с этим ничего нельзя. Другая нашептывала утешительно: а может, все вовсе не так плохо! Вечная любовь, да. Настоящая, чистая, а не лицемерно-пошлая надстройка над наркотической химией половых гормонов…

– Ты принес «Хоббита»? – спросила Джессика другим, подчеркнуто беззаботным голосом. – Хотелось бы все-таки досмотреть, что там дальше. Знаешь, книжку я в свое время так и не прочитала – она мне показалась слишком детской, а фильм неплохо так снят…

– Представь себе, со мной та же история, – усмехнулся Малколм.

– Ну да. Родственные души, как и было сказано, – по голосу он чувствовал, что она улыбается.

– Я и «Волшебника страны Оз» не осилил, – добавил Малколм. – Мне даже маленькому про космос больше нравилось.

– А «Питера Пэна»?

– Еще один гимн застою, – поморщился Малколм. – Вот уж чего бы я точно не хотел, так это навсегда остаться ребенком. Лет 20 – это еще куда ни шло… – он осекся.

Джессика молчала несколько секунд, и ему даже представилось, как она ответит: «Это можно устроить. Если ты и в самом деле считаешь, что это так здорово».

– Ладно, давай смотреть кино, – сказала она вместо этого.

Малколм достал ноутбук, подключил его к плазменной панели, затем обернулся к скамейке в поисках пульта – и застыл в полусогнутом положении.

Позади скамейки кто-то стоял. Не прямо за спинкой, а дальше, за оградой, прижимаясь к вертикальным металлическим пикам. В темноте Малколм не мог различить никаких деталей – лишь неподвижный силуэт, но почему-то эта фигура заставила его мгновенно похолодеть от страха. Не только потому, что здесь вообще не должно было быть никого, кроме них с Джессикой. Что-то в этом ночном пришельце было… неправильное…

Малколм нашарил рукой кнопку на плазменной панели и нажал ее. Экран вспыхнул ровным светом – не настолько ярким, как направленный свет фонаря или прожектора, но достаточным, чтобы Малколм понял, кто стоит за оградой и смотрит на него.

Это был Брант. Его срезанное лицо мокро блестело, особенно безгубые челюсти – а вот глаз совсем не было видно, их, должно быть, съели какие-нибудь рачки. На самом деле блестело не только лицо (точнее, месиво сырой плоти, оставшееся на месте лица) – он был мокрый весь, словно только что вышел из воды. Он стоял, нелепо растопырив ноги. Его живот был распорот сверху донизу, и оттуда до земли свисали кишки и сочилась вода, смешанная с грязью и слизью.

В правой руке он держал мобильный телефон. Очевидно, тот самый, на который пришло погубившее его известие о смерти дочери.

– Джессика! – выдавил из себя Малколм, наконец сообразивший, что надо выпрямиться. – Ты видишь это? Он настоящий?

Джессика обернулась и с тревогой посмотрела назад.

– Да, – ответила она, и в ее голосе прозвучала тревога.

– А… ты можешь его отсюда убрать?

– Но это ты держишь его здесь, Малколм! Ты должен разобраться с ним!

Малколм крепко зажмурился, представляя себе, что никакого Бранта там нет. Затем медленно открыл глаза…

Мертвец стоял на прежнем месте, устремив безглазый взор на своего убийцу. Ну да. Малколм уже имел возможность убедиться, что так просто это не работает.

– Он ведь не сможет войти сюда? – уточнил юноша дрогнувшим голосом.

– Не должен, – ответила Джессика, – но…

– Но нечего ему стоять там и пялиться нам в спину, – закончил он за нее. Его страх быстро уступал место гневу. – Я разберусь. Покончу с ним раз и навсегда.

Малколм решительно извлек из-под скамейки световой меч. С низким гудением выдвинулось плазменное лезвие. Годится ли оно против зомби? Уж наверное годится не хуже, чем обычные рыцарские мечи, которыми рубят нежить в фэнтези!

Быстрым шагом он подошел к ограде. Он уже видел губчатые водоросли, запутавшиеся в мокрых волосах Бранта, и черных слизняков, сосущих его разбухшую, гниющую плоть. Но, когда Малколм уже занес меч для удара прямо между прутьями, мертвец вдруг сделал несколько шагов назад – и вновь остановился, слегка покачивая телефоном.

– Ах так! – воскликнул Малколм и сделал Z-образный взмах мечом, с легкостью перерубая прутья ограды. Плевать, восстановить их не составит труда… Он шагнул через проделанный проем; Брант снова отступил, уже поспешнее. У Малколма мелькнула мысль, что он вышел за пределы безопасного периметра, но с джедайским мечом ему ничего уже не было страшно. Даже хотелось поскорее опробовать оружие на чем-то поинтереснее древесных ветвей и металлических прутьев.

Малколм метнулся вперед, желая порубить зомби на мелкие куски. Мертвец вновь отпрянул, поднимая руку с телефоном, и его палец лег на кнопку вызова. Малколм понятия не имел, кому он собирается звонить (в полицию, ха-ха? или потревожит мирный сон доктора Блюменштраусса?), но интуиция почему-то подсказывала, что допустить этого никак нельзя.

Малколм сделал прыжок, который, вероятно, заслужил бы ему похвалу ненавистного физкультурника, и сияющий багровым клинок с шипением пронзил мертвую плоть.

Но в тот же миг Брант все-таки сумел нажать на кнопку. Вспышка озарила парк. Что-то сильно толкнуло Малколма в спину, и он полетел вперед прямо на мертвеца…

– Малк… олм…

Страдальческий голос заставил его открыть глаза. Где-то позади трещал огонь, и в его неровных отсветах Малколм увидел лицо того, на ком лежал. У него было лицо зомби, но это не был Брант. И, судя по теплу его тела и пару частого прерывистого дыхания, он не был мертв.

Во всяком случае, пока.

Малколм сперва почувствовал горячее и мокрое под пальцами и лишь затем перевел взгляд на свою руку. Она сжимала рукоять оружия, вонзенного в грудь лежавшему. Конечно, это не был джедайский меч. Это был нож, и Малколм очень хорошо понял, какой именно.

Нож для снятия шкур. Тот самый.

– Рик… – потрясенно пробормотал он. – Я не хотел… Я думал…

– Я знаю, Малк… – Рик через силу попытался улыбнуться. – Ты видел не меня, а то, что она тебе показала… Но я не ожидал, что ты… так хорошо прыгаешь во сне…

Малколм соскользнул с него на землю, встав на колени, и сделал движение выдернуть нож, но Рик испуганно воскликнул:

– Нет! Не вздумай! Я истеку кровью! – это усилие заставило его закашляться, и изо рта полетели кровавые сгустки. – Звони 9-1-1… еще не поздно…

– Да, конечно, – пробормотал Малколм, оборачиваясь. Позади него пылали обломки скамейки. С левой стороны, там, где стоял его рюкзак, от нее не осталось, кажется, вообще ничего. Как и от самого рюкзака.

Первой мыслью Малколма было: «Мой ноут, блин, проклятье!!!», и лишь потом: «Джессика?!»

– Какого черта тут произошло? – снова повернулся он к Рику.

– Бомба… в твоем термосе… Она бы не подпустила меня к скамейке ни с чем опасным… как Лайзу… это мог пронести только ты… не зная, что ты несешь…

«Слишком тяжелый рюкзак, да», – тупо подумал Малколм.

– Сегодня Хэллоуин… – продолжал Рик. – Когда граница… Сегодня ночью она была сильнее, чем обычно, но одновременно уязвимее… для оружия этого мира…

– Кто тебя просил?!

– Я должен был… спасти тебя… и… остановить… Вызови «скорую», пожалуйста!

– Ты чуть не угробил меня! – гневно воскликнул Малколм.

– Нет, я выманил тебя на безопасное… прежде чем…

– И мой ноутбук!

– Я куплю тебе новый, только позвони… скорее…

– Где ты взял бомбу? – прокурорским тоном осведомился Малколм.

– Ты не представляешь, как просто… большинство ингредиентов… в обычном хозяйственном… кое-что позаимствовал с химфака… А теперь, если твое любопытство… – Рик вгляделся в лицо Малколма, и его глаза расширились от ужаса. – Не позвонишь?!

– Я не могу, Рик, – Малколм покачал головой и снова взялся за рукоять ножа.

– Это из-за нее? Но она бы убила тебя! И ты это знаешь! – кровь снова выплеснулась на губы Рика.

– Может быть. Но что я скажу копам? Что ты им скажешь?

– Я скажу… что ты не виноват… что… я напугал тебя, и ты случайно…

– Уже второй человек, которого я режу ночью в парке этим ножом, – вновь покачал головой Малколм. – Никто не поверит ни в случайность, ни в самооборону. Прости, Рик, но я не хочу ни в тюрьму, ни в психушку. Тебе не надо было лезть в это дело. Я ведь предупреждал, – он выдернул нож.

Тот самый, да, с загнутым концом. Ну, он и не сомневался.

Рик пытался сказать что-то еще, но только кашлял, захлебываясь кровью. Ногти его рук в агонии скребли землю. Ноги несколько раз судорожно дернулись. Затем всякое движение прекратилось. Малколм сидел над ним с поднятым ножом, ожидая, не придется ли нанести еще удар, но, кажется, это не понадобилось…

– Полиция! Бросьте нож!

Яркий луч электрического света ударил сбоку. Малколм испуганно обернулся.

Ослепленный фонарем, он почти не видел лица копа, но ясно разглядел пистолет в его руке – той, что не держала фонарь.

Защита Джессики больше не действует. Возможно, этот патрульный уже несколько раз проезжал здесь, ничего не замечая – но только не теперь…

Однако он, похоже, один, и это дает шанс.

– Офицер… – пробормотал Малколм, лихорадочно соображая на ходу. – Я… только что нашел этого парня. Кто-то пырнул его ножом и убежал. Я пытался ему помочь… вытащил нож, но…

– Брось нож и подними руки!

– Да… – Малколм поднялся, поднимая руки, но по-прежнему держа в правой нож – брезгливо, двумя пальцами, не как оружие. – Я понимаю, как это выглядит, но тот тип, настоящий убийца, он может быть все еще где-то рядом… – говоря это, он медленно подходил к копу. – Вам бы лучше…

– Брось нож, я сказал!!! – рявкнул полицейский. – И стой на месте!

– Да… – Малколм остановился (далеко, черт, все еще слишком далеко!) – Вон он, вон, за деревьями! Позади вас! Берегитесь!

Очень избитый, очень примитивный трюк. Но когда ты один ночью в лесу (ладно, в парке) возле места преступления (и взрыва и пожара вдобавок), ты никогда не можешь быть уверен, что это трюк, не так ли?

На миг, на один только миг полицейский обернулся. Малколм бросился вперед, сжимая в кулаке нож. О, это был великолепный бросок. Смертельная опасность мобилизует все силы. Если бы ненавистный физкультурник увидел это, он бы предложил ему место в сборной.

Но коп все-таки оказался быстрее. Он развернулся и выстрелил уже практически в упор. Пуля вошла Малколму в левый глаз и вышла за левым ухом.

Звука выстрела он уже не услышал.

Доктор вздохнул, снял очки и принялся тщательно протирать их бархатной салфеткой.

Это была его давняя привычка перед подобными разговорами. Говорят, медики циничны, и в значительной мере это так. Во время операции он не воспринимал больного, как личность – и иное было бы просто непрофессионально. Для него это было просто… операционное поле, совокупность тканей, оболочек, сосудов, с теми или иными патологическими изменениями, которые надлежало устранить или, по крайней мере, смягчить. И даже если все кончалось плохо… что ж, по крайней мере, пациент уже ничего не чувствовал.

Но его близкие чувствовали, и объясняться с ними было самой тяжелой частью его работы. Наверное, он никогда к этому не привыкнет. Но что уж тут поделаешь… медицина не всесильна, а он не бог. Даже если перед операцией на него и смотрят, как на бога.

Доктор надел очки и вышел к ожидающей его паре. Высокий худощавый мужчина, еще не старый, с суровым костистым лицом, обрамленным аккуратно подстриженной бородой, обнимал за плечи полноватую невысокую женщину с заплаканными глазами. Но сейчас она не плакала. Она смотрела на доктора с надеждой.

– Начну с хорошей новости, – бодрым голосом сказал он. – Его состояние стабилизировалось. По всей видимости… я не могу давать стопроцентные гарантии, я не господь бог, но, скажем так, с вероятностью 99 % он будет жить.

Женщина выдохнула с облегчением, но мужчина лишь крепче сжал ей плечо – от него, конечно, не укрылось, что если есть хорошая новость, есть и плохая.

– Вы должны понимать, насколько мало было шансов, – продолжал врач. – Сквозное ранение головного мозга… медицине известны случаи, когда пациенты выживали после таких ранений, но их не так много. Самый удивительный, пожалуй, произошел в 1848 году, когда железнодорожному строителю Финеасу Гэйджу в результате взрыва пробило голову насквозь железным ломом диаметром в дюйм с четвертью – намного больше калибра любой пули. Тем не менее, спустя всего несколько минут он пришел в себя и смог двигаться и говорить…

– Доктор, нас интересует не Финеас Гэйдж, – перебил его мужчина.

– Да, конечно. К сожалению, в случае вашего сына не все так хорошо. Левое полушарие получило значительные повреждения, и глаз, конечно, утрачен безвозвратно, хотя в то же время правое полушарие не пострадало. А это значит, что, теоретически, личность могла сохраниться без… существенных изменений. Луи Пастер, к примеру, сделал свои знаменитые открытия, имея лишь одно функционирующее полушарие…

– Теоретически? – вновь перебил мужчина. Он, похоже, сразу выхватывал суть.

– К сожалению, ваш сын остается в глубокой коме, и все наши попытки вывести его из таковой остаются безуспешны. Я не могу с уверенностью указать, что именно препятствует его… возвращению – мы, к сожалению, все еще знаем о мозге слишком мало – но, опираясь на мой опыт и доступные публикации…

– Он придет в себя? – на сей раз доктора перебила женщина. – Хоть когда-нибудь?

– Я бы оценил вероятность этого как очень низкую, – мягко ответил врач. – Хотя, конечно, всегда остается место для надежды.

Он думал, что она снова заплачет, но она не заплакала. Только прижалась головой к плечу мужа.

– Может быть… извините, если это прозвучит цинично, но, может быть, так лучше для него же, – негромко добавил доктор. – Насколько я знаю, против него выдвинуты очень серьезные обвинения…

– Он не делал этого! – сердито воскликнула женщина. – Только не Малколм!

Мужчина успокаивающе погладил ее по плечу.

– Я, сами понимаете, не следователь и не могу об этом судить, – развел руками доктор. – В своей области, во всяком случае, я сделал все, что мог. Будем надеяться на лучшее; это все, что остается…

– Да, – ответил мужчина, – мы понимаем. Спасибо вам, доктор, – он развернулся, увлекая за собой жену, и они вышли в коридор.

Позже, осматривая, как заживает рана пациента (она заживала хорошо, учитывая тяжесть ранения и сложность операции), доктор думал, что был не вполне искренен с его родителями, употребляя слова «хороший» и «лучше». Сам он не считал, что они применимы к такому исходу. Как врач, он был обязан бороться за жизнь пациента, несмотря ни на что, но для себя лично в такой ситуации он предпочел бы смерть. Хотя по сути это и была смерть… энцефалограмма не показывала никакой активности мозга. Доктор раздвинул пальцами веки единственного оставшегося у пациента глаза, чтобы увидеть то, о чем он и так хорошо знал: неподвижный, неестественно расширенный зрачок, не реагирующий на свет. На какой-то миг черный круг этого зрачка вдруг показался ему зевом колодца, уводящего в темную пустоту, где нет ничего, кроме клубящегося тумана… представилось вечное блуждание в этой пустоте – причем так ясно, словно он и в самом деле оказался там. Он невольно отдернул руку; глаз закрылся, и иллюзия исчезла. Разыгралось воображение, подумал доктор. Разумеется, в таком состоянии не может сохраняться никаких остатков сознания. В интернете достаточно баек, утверждающих обратное, но это не более чем околомедицинский фольклор… Доктор кивнул медсестре, ожидавшей команды, чтобы сделать новую перевязку, и вышел из палаты.

– Благодарю вас, мэм, – служащий вложил в папку подписанный ею чек. – Позвольте заверить вас, что скамейка и табличка будут восстановлены в самое ближайшее время. От имени города и администрации парков хочу еще раз принести извинения за эту прискорбную…

– Ничего, – перебила она и вежливо улыбнулась, – вы тут не виноваты.

– Нет, – возразил служащий, – безопасности парка и в самом деле уделялось недостаточное внимание. Как вы, возможно, знаете, это стоило должности начальнику полиции. Позвольте вас заверить, что теперь парк тщательно патрулируется каждую ночь, и ничто подобное не повторится.

– Надеюсь, – кивнула она, защелкнув сумочку. – Хорошего дня.

– И вам, мэм.

Она вышла на улицу из громоздкого административного здания и невольно прищурилась. Солнце светило ярко, совсем по-весеннему, несмотря на ноябрь. Но было холодно, совсем не так, как у нее дома. Хотя в горах тоже бывает холодно, и даже выпадает снег.

«Ну вот, я сделала это, Джессика, – подумала она. – Надеюсь, ты довольна».

По правде говоря, это было самым легким из того, что ей пришлось сделать за последнее время. Та гадалка доставила куда больше хлопот. Оказалась чересчур умной, да (Памела всегда говорила, что быть слишком умной тоже плохо, хотя Джессика и смеялась над ней за это.) Она, то есть гадалка, а не Джессика, не только сумела разыскать Памелу, но и имела наглость обвинить ее во лжи. «Вы не были на похоронах вашей сестры вовсе не из-за родов. Ваш первый ребенок родился за два месяца до этого». Ну да, Билли родился в июле, хотя должен был в сентябре. Беременность спровоцировала резкое обострение пиелонефрита, который у нее, как оказалось, был уже давно, но протекал бессимптомно. Она всегда ужасно боялась врачей и избегала обращаться к ним до последнего… (Когда Джессика поступила на медицинский, то шутила, что теперь на свете будет хоть один врач, которого ее сестра не боится.) Билли пришлось появиться на свет раньше срока, но его все-таки выходили. А вот его мать из больницы уже практически не вылезала. Повреждения почек оказались необратимыми, жить она могла только благодаря гемодиализу. И ждать донора. Только новая почка могла вернуть ей полноценную жизнь. Доноров обычно ждут долго. Некоторые годами. Не все дожидаются. И поэтому, когда она узнала… Нет на свете донора более идеального, чем родная сестра. Нет, потом она, конечно, ужаснулась. Но ее первым чувством была радость, и от этого никуда не денешься. Потом ей было стыдно за это чувство. Стыдно и… страшно. Ведь это было еще хуже, чем та зависть, которую она испытывала к Джессике, пока та была жива. Наверное, именно поэтому она никому не рассказывала – не считая тех, кто и так это знал – что в день, когда пепел Джессики развеяли над водой, она лежала в послеоперационной палате с ее почкой внутри. Хотя Джессика, конечно, все равно все знала. Она всегда все знала.

Какое-то время Памела очень боялась, что Джессика накажет ее. Особенно когда остальные Сильверы начали умирать один за другим. Но ее Джессика не тронула. Вряд ли из жалости. Наверное, у Джессики был для нее план. Памела была нужна ей в мире живых. Из-за почки или нет – Памела не бралась судить о таких вещах. Какое-то время она думала, что, быть может, Джессика хочет с ее помощью воплотиться в новом теле. Она рожала еще трижды – на сей раз консультируясь с врачами со всей возможной тщательностью. И все прошло успешно, три раза подряд, несмотря на ее… анамнез, так, кажется, называют это медики? Но всякий раз рождались мальчики.

Но этой девке, Лайзе, нужна была не почка. Ей нужна была ее кровь. Она так и сказала. То есть сначала она, конечно, показала, что Джессика сделала с ней (бррр, хорошо, что это не видели дети!), и рассказала, что она сделала с другими. Кое-что из этого Памела уже знала, но далеко не все. Она предпочитала не знать того, что ее не касается. Многие люди почему-то предпочитают поступать наоборот, и от этого на свете столько проблем. Та же Лайза – наглядный пример. После всех этих своих историй она сказала, что нашла способ… запечатать Джессике выход в мир живых. Но для этого нужна кровь. Лучше всего – самой Джессики, но, коль скоро таковая не сохранилась, должна подойти и кровь ее родной сестры. Ритуал нужно провести в ночь Сауина, который теперь называют «Хэллоуин».

Фактически, это было покушение. А действия Памелы, соответственно – законной обороной. Хотя гадалка не угрожала ей оружием и говорила, что возьмет лишь неопасное для здоровья количество крови. Столько, сколько берут у доноров. Этого должно было хватить. Но неважно. Достаточно уже того, что она покушалась на Джессику.

Столкнуть слепую с лестницы – дело совсем не трудное. Правда, она умерла не сразу, пришлось добивать ее головой об пол уже внизу… (Этой мерзкой лысой головой, да. Не очень удобно, когда нет волос и даже двух ушей, за которые можно ухватиться.) А вот ее младшая сестра доставила больше хлопот. Если бы не своевременная помощь Алекса, она могла бы вырваться и поднять тревогу.

Видит бог, Памела не хотела причинять боль этой девушке. Она вообще не любит делать людям больно. Даже никогда (ну ладно – почти никогда) не шлепала собственных детей, если те расшалятся. А эта девчонка, в отличие от мерзкой гадалки, даже не была ни в чем особо виновата – Лайза просто таскала ее с собой в качестве… собаки-поводыря. Водителя машины и все такое. Но… они с Алексом должны были выяснить, знает ли кто-то еще об этой поездке двух сестер (и главное – о ее пункте назначения), и если знает, то как его имя и адрес. Поэтому они не могли подарить ей быструю и легкую смерть. Очень жаль, но они не могли поступить иначе.

Как оказалось, не знает больше никто, и это очень упростило дело. В горах Калифорнии достаточно мест, где никто не станет искать трупы. А машину, на которой они приехали, Памела отогнала обратно в аэропорт и оставила там на стоянке. Там не обязательно возвращать машину лично – достаточно оставить с ключами внутри на стоянке прокатной конторы; это сделано для удобства улетающих ночными рейсами, когда прокат не работает. Потом Алекс приехал за ней и отвез домой.

Алекс на самом деле не верит в Джессику, но это неважно. Важно, что в итоге он все равно делает так, как хочет Памела, даже если поначалу и ерепенится. Вряд ли он хотел кого-то убивать (Памела тоже не хотела), но после смерти Лайзы обратной дороги уже не было. Ему оставалось либо покрывать жену, либо сдать ее – а последнее разрушило бы его жизнь, как личную, так и профессиональную. Если вы – помощник шерифа и ваша супруга – убийца, это не очень способствует карьере. Зато, если расследование исчезновения этих двоих все же докатится до их округа и их города, именно Алекс и будет тем, кому поручат проверку. К счастью, он оценил ситуацию быстро и правильно. В полицейской академии этому учат.

Хорошо, что больше никого не пришлось убивать. Памела предпочла бы никогда этого не делать. Но, конечно, если потребуется…

«Я сделаю все, Джесс, – мысленно повторила она. – Все, что ты только захочешь. Только, пожалуйста, не трогай больше моих детей!»

Над озером сияла луна, уже пошедшая на убыль, но еще достаточно яркая, чтобы расстелить по чуть подернутой рябью воде широкую дорожку и наполнить призрачным светом полупрозрачные облака. Словно бросая ей вызов, между деревьями ночного парка замелькал другой круглый источник света – не столь величественный, но на ограниченном расстоянии даже более яркий. Захрустели ветки под форменными ботинками, и на берег, светя фонарем, вышел молодой парень в полицейской куртке. Его звали Дэвид Винтон, он был совсем недавно произведен из кадетов в труперы^[29] и получил, таким образом, право (и обязанность) самостоятельного патрулирования. Сегодня был его черед обходить ночью парк. На самом деле, на Дэвида как на новичка это задание спихивали с особой охотой, поскольку мало кто хотел этим заниматься. После неприятностей, случившихся прошлой осенью, новое начальство решило, как водится, что лучше перебдеть, чем недобдеть, как прежнее, и требовало, чтобы ночные патрульные именно обходили парк, а не объезжали его на машине. Из автомобиля-де, способного проехать только по аллее, в темноте невозможно увидеть, что делается за пределами дорожки и особенно на расположенных у воды скамейках. И хотя, разумеется, полицейским положено поддерживать физическую форму, эти пешие прогулки длиной в три с половиной мили радовали отнюдь не всех – но младшим чинам оставалось лишь ворчать про себя и ждать, пока начальственный зуд вернется в разумные берега.