Текст книги "Джессика"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Насколько я понимаю, у меня они были не такие страшные, как у других – во всяком случае, мне никогда не хотелось отгрызть себе язык или зашить нос и рот, лишь бы они прекратились. Может быть, потому, что у меня с детства была исключительно устойчивая психика в этом отношении. Многие годы я считал, что вообще никогда не вижу снов, пока мне не объяснили, что сны видят все, только не все их запоминают. И что как раз отсутствие таких воспоминаний – признак безупречного душевного равновесия. В тюрьме я таки начал их запоминать, пусть и не слишком хорошо – только общую атмосферу бесконечной тоски и страха… Может, это было все, чего можно было добиться от меня таким образом. А может, все дело было в том, что Джессика просто приготовила для меня кое-что покруче ужасов во сне… Потом умер мой отец. Внезапно, за обедом, уронив голову в тарелку. Легкая смерть. Сказать по правде, я не особо горевал по этому поводу. Тем более что в наши гуманные времена меня даже отпустили на похороны. Но моя мать пережила его всего на восемь дней. Видимо, это был последний удар, который оказался ей уже не под силу.

А потом я прочитал про Тревора и Тришу. В тюрьмах есть свежие газеты, сам понимаешь. О кошмарах Тревора в свое время мне писал Эдвин. И вот тут до меня начало кое-что доходить. Хотя я никогда прежде не верил в призраков, проклятия и всякую потустороннюю муть. Но… в тюрьме, знаешь ли, можно поверить во многое. Особенно после того, как вся твоя жизнь пошла под откос, и ты понимаешь, что даже на свободе тебя не ждет ничто хорошее. Ничто и никто. А потом мне вдруг сообщили, что ко мне пришли на свидание. И это оказалась Люсиль, – Брант помолчал несколько секунд и продолжил: – Честно говоря, моей первой мыслью было, что она пришла насладиться моим унижением. Я ведь не общался с ней с тех пор, как в разгар инсайдерского скандала всплыла первая информация о нашей связи. Я тогда категорически потребовал от нее, чтобы она не писала мне и не звонила, потому что это меня подставляет. И она ответила: «Как скажешь, Ник» – и повесила трубку. Тогда я еще все отрицал, это потом адвокаты посоветовали мне во всем признаваться и каяться – в том числе и в вещах, уголовно не наказуемых – чтобы произвести хорошее впечатление на суд. Фактически можно сказать, что я ее просто грубо вышвырнул, и вполне логично было бы, если бы она теперь пришла осведомиться: «Ну и как, помогло тебе то, как ты со мной обошелся?» И скажи, мол, спасибо, что я вообще не обвинила тебя в сексуальных домогательствах – я, кстати, был ее первым мужчиной… В общем, я хотел отказаться от этого свидания. Но все-таки пошел. И Люсиль сообщила мне, что у нас дочка.

Я, разумеется, понятия не имел, что она беременна! – воскликнул Брант. – Я был уверен, что она принимает таблетки. И она мне ничего не говорила. Сказала, что хотела ребенка от меня, но не хотела на меня давить. И вот теперь, когда все уже состоялось, она пришла спросить, что я выберу. Если я хочу, она будет ждать меня из тюрьмы, мы поженимся и будем жить нормальной семьей. Ну а если нет – значит нет, она исчезнет с моего горизонта и никогда больше не побеспокоит. Признаюсь, я был поражен. Я всегда рассматривал ее просто как инструмент для постельных утех, как, впрочем, и всех предыдущих моих девушек. Я даже не старался ей что-то там особо романтичное врать по этому поводу. А она оказалась единственным человеком, который не бросил меня и не предал. Который готов принять меня и связать со мной судьбу теперь, когда я не молодой бизнесмен с блестящими перспективами, а лузер, которого даже кассиром в «Dollar Tree» не факт что возьмут… Я спросил ее, понимает ли она это, и она ответила, что нам будет на что жить, даже если я не найду работу. Из моей бывшей компании ей пришлось уйти, но она нашла работу по специальности на севере штата, не такой хорошую, конечно, но приемлемую, особенно с учетом более низких провинциальных цен.

Я сказал, что готов жениться на ней прямо сейчас – в тюрьмах это можно, ты знаешь – но она ответила, что не хочет, чтобы я принимал окончательное решение под влиянием давящей тюремной обстановки, ну и свадьба должна быть настоящей свадьбой, и медовый месяц тоже. Хотя забавно, наверное, говорить про медовый месяц, когда у женщины уже растет ребенок… но, в общем, на этом мы договорились. Что она будет ждать моего освобождения. И я испытал почти то же чувство, как когда после травмы спины налег на учебу. Что жизнь снова налаживается. И пусть я не достигну тех сияющих вершин, о которых мечтал, но и из полного дерьма тоже выберусь. И заживу нормальной жизнью среднего добропорядочного гражданина, чье имя не попадает в газеты – но и хорошо, что не попадает, ибо славой я был сыт уже по горло… И вот в этом, кстати, была проблема. Прежде, чем начать новую жизнь, я хотел полностью обрубить хвост, тянувшийся за мной из старой. Причем не только эту историю с инсайдом. Но и… – Брант неловко кивнул в сторону скамейки. – Возможность, опять-таки, представилась. Удивительно легко мне предоставлялись эти возможности, которые я считал спасительными, а оказывалось… У меня был сокамерник, которого посадили на пару лет раньше, но выпустить должны были практически одновременно со мной. Смешно, да – он получил втрое больше моего за какое-то мелкое мошенничество, в то время как я нанес ущерб куда серьезней. Но ведь у него не было денег на моих адвокатов… Так вот, за ним тоже тянулся хвост из прошлого, чрезвычайно его напрягавший. Он боялся человека, который поклялся с ним расправиться. Он ни разу не назвал имени этого человека – в тюрьме стараются не болтать лишнего – а называл его просто «этот сукин сын». По его словам, на тот момент «сукин сын» сидел и должен был сидеть еще лет десять. Но Фред – ты, наверное, уже догадался, моего сокамерника звали Фред Пеппино – был уверен, что тот и через десять лет постарается воплотить свою угрозу в жизнь. По поводу чего Фред даже всерьез обдумывал эмиграцию из страны, но даже это не казалось ему надежной гарантией. Ну а я предложил ему другой вариант. Обменяться личностями. То есть после освобождения каждый из нас отдает другому свои документы, мы расходимся и начинаем новую жизнь.

– И что, это можно сделать так просто? – удивился Малколм. – Ты не особо похож на итальянца.

– Он тоже не походил, – заверил Брант. – Итальянцем был его прадедушка сто лет назад, причем «Пеппино» – это его имя, а не фамилия, но из-за незнания английского он перепутал их местами, заполняя иммиграционный бланк… Такие истории мне Фред как раз охотно рассказывал. Конечно, за близнецов бы нас никто не принял, но ты удивишься, как легко проделать подобный финт. Снимаешь квартиру под новым именем, дожидаешься, пока начнут приходить счета, идешь с ними в DMV^[22] – «мне нужна новая водительская лицензия в связи с новым адресом». Фотка на твоей старой, конечно, не совсем похожа, но ничего такого, что нельзя объяснить «отпустил бороду/полысел/похудел», и кто там будет разглядывать эту маленькую картинку в лупу? У тебя просят доказательства, что ты живешь по новому адресу, ты предъявляешь счета, тебя тут же щелкают на новое фото и выдают новую лицензию с новым именем, новым адресом и твоей фотографией. И все, у тебя стопроцентно подлинное ID^[23], которое теперь можно рассматривать даже в лупу.

– Все равно, это же незаконно, – заметил Малколм.

– Ну, в принципе, да. Полиция легко бы нас разоблачила, ведь у нее есть наши отпечатки. Но если больше не конфликтовать с законом и вообще не попадать в ситуации, когда у тебя снимают отпечатки пальцев, то можно жить спокойно, не вызывая подозрений. Конечно, это означает некоторые ограничения – нельзя, например, получить лицензию на оружие…

– Почему этот Пеппино просто не попросил защиты у полиции? Есть же программа защиты свидетелей…

– «Сукин сын» хотел отомстить ему вовсе не за показания в суде. Фред опять-таки не пожелал посвятить меня в подробности их конфликта, но, видимо, это было дело такого рода, что рассказывать о нем полиции для Пеппино вышло бы себе дороже. Как я понимаю теперь, скорее всего это было что-то, связанное с сексом. Вероятно, Пеппино трахнул его жену, которая была согласна, но, будучи поймана мужем, заявила, что это было изнасилование, а скорее даже – несовершеннолетнюю племянницу или дочь. «Сукин сын», соответственно, тоже хотел разобраться с ним без помощи полиции, поскольку это «вопрос семейной чести».

– И ты не побоялся, что он разберется с тобой вместо него?

– Ну, во-первых, я исходил из того, что у меня в запасе десять лет, за которые с мстителем еще неизвестно что случится, а во-вторых – что если он все-таки придет меня убивать, то увидит, что я – не Фред.

– Мало ли как меняются люди за десять лет, – усмехнулся Малколм, глядя в упор на своего визави.

– Ну, в общем, да… у меня была мысль измениться еще сильнее. Впервые она возникла, когда мне только предъявили обвинение – изменить внешность и бежать. И я знал одного пластического хирурга, который мог бы помочь мне с этим. У него не было оснований мне симпатизировать, но и не было больше права оперировать законно, так что я был единственным клиентом, который согласился бы оплатить его профессиональные услуги, пусть и не так дорого, как ему платили прежде… Но мои попытки отыскать Каттериджа оказались безуспешными, а потом дергаться стало уже поздно. После выхода из тюрьмы я снова вернулся к этой идее – оказалось, что, пока я сидел, Эдвин сам отправил мне е-мэйл с приглашением приехать…

«Выходит, он все же просмотрел свой ящик уже после того, как там порылся Карсон», – понял Малколм.

– …но, когда я туда добрался, он был уже давно мертв. И я узнал, как именно он умер. Сперва отрезал себе пальцы, которыми раздевал и снимал Джессику. Потом гениталии, которые подвигли его на это. А когда все это не помогло заслужить прощение…

– Я знаю, – перебил Малколм. – Но Гертруда не говорила мне о твоем визите. Только о Карсоне.

– Я дал ей 50 долларов за обещание никому обо мне не рассказывать, – усмехнулся Брант.

– Хотя я не уверен, что она сдержала бы слово, если бы ты угостил ее выпивкой. Но ты, полагаю, поскупился.

– У меня не было лишних денег, – холодно ответил Малколм, – и я терпеть не могу пьяных. Но я все же не понимаю, почему ни ты, ни Пеппино не попытались изменить имя легально.

– Потому что это можно отследить. И кроме того, каждый из нас, не афишируя это другому, надеялся не просто сбить со следа свою… Немезиду, но и направить ее на ложный след. Хотя с моей стороны это, видимо, было такой же наивной надеждой, как и вера Каттериджа в то, что Джессика не найдет его, если не пользоваться интернетом и телефоном… В общем, вскоре после моей неудачной поездки в Миссисипи мы с Люсиль поженились. Она, конечно, уже знала о моем новом имени, и ее это тоже устраивало. Новая жизнь без всяких ассоциаций с прежними скандалами. Без славы a la Моника Левински, пусть и далеко не такой громкой. Просто миссис Пеппино. И мисс Грэйс Пеппино. Грэйс. Так она назвала нашу дочь. И я счел, что это очень подходящее имя^[24], – Брант снова помолчал. – И в общем, все у нас складывалось хорошо. Я впервые понял, как можно жить спокойной простой жизнью, не деля всех людей на победителей и лузеров и не стремясь любой ценой оказаться в числе первых, без чего все прочее не имеет смысла. Просто жить и получать от такой жизни удовольствие. Даже кошмары, казалось, отступили. Не исчезли совсем, но… скажем так, у меня были плохие ночи и хорошие дни. И я нашел простой выход – устроился на ночную работу. Нет, я не думаю, что остальные трое до этого не додумались – спать днем, а не ночью. Наверное, в их случае это не работало. Или ночью они вместо страшных снов видели галлюцинации наяву. Или, даже хлебая кофе литрами, все равно отрубались с наступлением темноты. Но мне это действительно помогло. И я поверил, что действительно вырвался, приняв чужую личину и направив свою Немезиду по стопам Фреда, помоги ему бог…

– Не помог, – жестко произнес Малколм. – Он тоже умер.

– Да, теперь я это уже знаю, – кивнул Брант. – Может, конечно, это и совпадение. Хотя теперь я уже в них не верю. Ни в одно. А тогда… тогда я в итоге убедил себя, что нет никакой Джессики. Она умерла восемь лет назад, умерла и похоронена. А все, что случилось со мной и остальными тремя – это фокусы подсознания, случайности и самосбывающиеся пророчества. Ну знаешь, как когда неудача случается с человеком именно потому, что он психологически настроил себя на неудачу. И это именно свое подсознание, а не потустороннюю мстительницу, мне удалось обмануть, оборвав все связи с прошлой жизнью – все, вплоть до имени. Но, в общем, неважно, как это работает – лишь бы работало. Если моему подсознанию важно, чтобы я назывался Фредом Пеппино и не спал по ночам – окей, именно так я и буду делать, не пытаясь его переубедить. Да оно и удобно было – жена работает днем, я ночью, в итоге мы оба приносим домой деньги и в то же время дома всегда кто-то есть, чтобы присмотреть за ребенком. Не надо тратиться на няню. В общем, я стал развозить по ночам газеты. Лучшей работы для «Фреда Пеппино» без высшего образования в провинциальном городке почти у самой канадской границы все равно не подворачивалось. Я специально взял два длинных маршрута, выходило примерно пять часов работы каждую ночь, вместе с ездой до центра выдачи газет и всеми проволочками там – шесть, иногда семь часов. Приносившие примерно полторы тысячи в месяц плюс чаевые. Не чета моей былой зарплате, конечно, но позволяло не чувствовать себя паразитом, сидящим на шее у жены, ну и деньги в семье с маленьким ребенком всегда не лишние. Одно плохо – работа без выходных, хотя иногда в уик-энд Люсиль меня подменяла. Ну и вот… был канун Рождества 2014 года. Почти год моей новой жизни. В ту ночь была метель, настоящий рождественский снегопад, который может радовать и умилять, если только тебе не приходится всю ночь ездить по заметенным им закоулкам и каждые три минуты бегать по колено в снегу, чтобы забросить газету на очередное крыльцо. Главные улицы в такую погоду чистят по несколько раз за ночь, а вот всякие переулки и подъездные дорожки… автору песни «Let it snow!»^[25] следовало бы хотя бы пару таких ночей отработать курьером. Но ничего, хоть я и провозился на час дольше обычного, но управился, ехал домой, и на заднем сиденье у меня лежали коробки с подарками для Люсиль и Грэйс. И настроение, несмотря на усталость и мокрые ноги, действительно становилось праздничным, и даже эти песенки из приемника уже не раздражали… Когда я поднялся к себе на второй этаж – своего дома у нас, конечно, не было, снимали квартиру – на улице уже светало, но в квартире за задернутыми шторами было совершенно темно. Обычно в это время Люсиль уже вставала, собираясь на работу, но по случаю праздника, очевидно, решила как следует выспаться, так я подумал. И вошел в комнату, не зажигая света и стараясь не шуметь. Первое, что меня насторожило – странный и неприятный запах. Потом мои ноги стали липнуть к чему-то, разлитому на полу. И прежде, чем я успел сообразить, что это значит, я споткнулся обо что-то… мягкое… – Брант вдруг как-то странно поджал губу, и Малколм с удивлением подумал – неужели этот тип собирается заплакать? Но тот пересилил себя и продолжал ровным тоном: – Только тогда я бросился включать свет. Люсиль лежала на полу на спине, совершенно голая, истекающая кровью. Ее изнасиловали так грубо, как это только было возможно, а потом пырнули ножом в живот и вырезали у нее на груди и на животе надпись: «Должок, Фредди!» С запятой и восклицательным знаком, да…

– «Сукин сын»? – понял Малколм.

– Очевидно.

– Но он же должен был сидеть еще… девять лет?

– Откуда мне знать, как он это устроил, – устало пожал плечами Брант. – Может, освободился досрочно. Может, адвокат добился пересмотра дела. Может, даже сбежал. Но скорее всего – просто организовал своих дружков прямо из тюрьмы. Насильников было четверо, так что, возможно, самого «сукина сына» среди них и не было. И если бы они застали меня дома – как, скорее всего, и планировали, потому и явились ночью, не зная, что я в это время работаю – то, вполне вероятно, просто убили бы, даже не вникая, что я не тот, кто им нужен. Но мне до сих пор кажется, что если бы я пришел домой пораньше, если бы не задержался из-за метели, то я успел бы им объяснить… Дверь, кстати, открыла им сама Люсиль, думая, что это я забыл ключи, так что, если бы я был дома… Хотя, конечно, это все чепуха. Все с самого начала было распланировано так, чтобы не оставить мне шансов. Чтобы я сам, своими собственными действиями загонял себя все дальше в ад и винил потом в этом только себя.

Малколм понял, что автором этого плана Брант считает вовсе не неведомого уголовника.

– От Люсиль я бросился к Грэйс и увидел, что ее нет в кроватке, – продолжал рассказывать Брант. – Тогда я стал звонить – как сейчас помню, 9-1-1 мне удалось набрать только с третьего раза – и кричать в трубку, что моя жена убита, а дочь похищена… Но оказалось, что все это неправда. Люсиль была еще жива, хотя и без сознания. А Грэйс я нашел сам, спящей в ванной. Они заперли ее там, чтобы не мешалась, но не причинили никакого вреда. Как видно, хотели продемонстрировать, что они не отморозки-душегубы, а мстители за поруганную честь. Жена виновника под это мщение подпадала, но невинный младенец – нет.

– А ведь полиция должна была найти твои отпечатки пальцев по всей квартире и объявить Николаса Бранта в розыск, – сообразил Малколм.

– Ну, конечно, они взяли и мои отпечатки тоже, и мне пришлось признаться в этом обмене. Собственно, я это сделал даже охотно, потому что надеялся, что они выйдут на настоящего Пеппино, а через него – на «сукина сына». Но Фред к тому времени был уже мертв. Я так и не знаю подробностей его смерти… А меня за подмену пожурили и только. Состава преступления в моих действиях не нашли, поскольку я не использовал чужое имя для корыстного обмана. Если бы я брал хотя бы ссуду в банке, прикрываясь чужой кредитной историей, ко мне уже были бы претензии, но финансовыми вопросами в нашей семье ведала Люсиль… Мне даже позволили взять это имя официально, хотя, конечно, теперь уже какой смысл…

– Так преступников так и не поймали?.

– Нет. Не помогли даже показания Люсиль, когда она пришла в себя. Четыре мужика в балаклавах, сделавшие все это молча, без единого слова… Но и новых попыток мести не было. Возможно, они таки поняли ошибку и нашли настоящего Пеппино – то есть выяснили, его уже нет в живых. Но мне кажется, что «сукин сын» просто счел себя в расчете. Может, он и не планировал убивать Фреда – ведь и тот, как я понимаю, никого не убил. «Ты трахнул мою женщину, мы трахнули твою – все справедливо. Живи теперь с этим и мучайся». Мучайся, да.

Когда врач сказал мне, что положение Люсиль серьезное, но надежда есть, я, дурак, радовался.

Лучше бы она умерла прямо тогда, не дождавшись «скорой» и не придя в сознание… В госпитале ей зашили раны, перелили кровь и сделали все, что положено делать в таких случаях, но прошло слишком много времени при таких повреждениях – органов брюшной полости, половых органов и прямой кишки. При таких ранениях содержимое кишечника попадает в кровь и разносится по всему организму, вызывая множественные осложнения. Сначала тяжелый синдром системного воспалительного ответа, так они это называют. Несколько недель Люсиль провела в интенсивной терапии, половину времени на искусственной вентиляции легких, ей сделали еще операции, но все это не смогло остановить процесс. Пошел сепсис, абсцессы печени, образование кишечных свищей. Инфекцию глушили антибиотиками, но, естественно, спустя какое-то время ее организм практически перестал на них реагировать Врачи пробовали разные экспериментальные методы, я только и делал, что подписывал бумаги о согласии, понимая, что она для них – все равно что подопытная крыса, но не мог отказаться от надежды. Но все это давало в лучшем случае лишь краткое улучшение, а потом опять, все хуже и хуже, все новые проблемы во все новых местах… Бактериальный эндокардит, острая почечная недостаточность, хроническая почечная недостаточность, прогрессирующая полиорганная недостаточность – видишь, каких я терминов набрался, даром что кончал экономический, а не медицинский, как остальные… Гемодиализ, искусственная вентиляции легких, парентеральное питание, все новые операции, неделя за неделей, месяц за месяцем… честно, я не представлял себе, что человека можно так мучить столько времени, и он все еще будет жив. Я уже смотрел на врачей, как на садистов, которым лишь бы проверить очередную идею, готов был кричать «просто дайте ей наконец умереть!», но… время от времени возникали и периоды позитивной динамики, улучшения, надежды, даже почти уверенности в успехе – а главное, Люсиль очень хотела жить. Не хотела бросать меня и, конечно, Грэйс. Понимала, что я, в конце концов, взрослый, я справлюсь, а вот наша девочка… Ну а потом опять – развитие все новых тяжелых осложнений, почти безнадежная ситуация, потом снова позитивная динамика, потом… Все это тянулось почти 19 месяцев. Девятнадцать гребаных месяцев, ты можешь себе это представить?! Люсиль умерла в этом году, четырнадцатого июля. Знаешь, что это за дата?

– Нет.

– Годовщина нашего с ней первого свидания. Ну то есть первого секса, если называть вещи своими именами. Мы отмечали эту дату так же, как и годовщину свадьбы. То есть годовщину свадьбы, даже первую, мы отпраздновать так и не успели, только планировали, что будем отмечать обе эти даты… Можно, конечно, считать это совпадением. Или плодом теперь уже ее самовнушения. Но я не думаю, что она хотела бы омрачить мне именно этот день. Кто-то другой, возможно, но не она, – Брант сделал выразительную паузу и продолжил: – У меня осталась Грэйс. Точнее, Грэйс и… ах да, я забыл рассказать тебе об еще одном члене нашей семьи. Мэгги, любимая кошка Люсиль. Люсиль завела ее еще до нашего знакомства и души в ней не чаяла. Действительно очень милая кошечка, белая, пушистая, ласковая и игривая, как котенок, несмотря на свой уже не самый юный по кошачьим меркам возраст. Она даже меня очаровала, хотя прежде я относился к кошкам вполне равнодушно и не понимал людей, которые тоннами постят «фотки котиков» в интернете. И Грэйс, конечно, тоже ее обожала. Люсиль никогда не боялась позволять дочке играть с Мэгги, не боялась, что та поцарапает ребенка… И даже несмотря на то, что наше финансовое положение теперь совершенно катастрофическое – мы должны какие-то астрономические суммы по медицинским счетам, несмотря на страховку Люсиль, которая не покрывала столь длительное лечение, но дело даже не в этом, а в том, что зарплата Люсиль была главным источником дохода в нашей семье, а теперь осталось только детское пособие и мои случайные заработки – так вот даже несмотря на все это я не собирался избавляться от Мэгги. Хотя это была бы экономия. Но это бы значило предать память Люсиль и нанести удар Грэйс, которой я так и не решился сказать, что мама уже никогда не вернется из больницы… Но в день похорон Люсиль Мэгги пропала. Сама. Грэйс, конечно, была безутешна, я ходил расклеивал объявления на столбах, «пропала кошка», понимая, что это бесполезно – Мэгги всегда была домашней кошечкой, и уж если какая-то нелегкая заставила ее убежать на улицу, то там она наверняка попала в беду. Скорее всего – под машину. Что на фоне смерти жены выглядело не самой большой трагедией, но ощущения безнадеги, того, что в моей жизни хорошего не будет уже ничего, очень эффективно добавляло. Но на тот момент я даже не догадывался, насколько это верное ощущение… В общем, кошка так и не нашлась, Грэйс в конце концов перестала плакать, хотя, конечно, все спрашивала меня про маму, а я все не знал, как ей сказать, ей же только три года… А в сентябре девочка вдруг стала вести себя странно – хныкать, отказываться от еды и от прогулок. Я сперва думал, что это просто капризы, спровоцированные всеми нашими несчастьями – я сам был слишком подавлен, чтобы рассуждать здраво и замечать что-то, кроме собственной депрессии – но когда увидел, как она шатаясь идет по комнате и падает, словно снова разучилась ходить, схватил ее в охапку и повез к врачу. Тот спросил, не играла ли она этим летом с какими-нибудь животными. Грэйс сказала, что играла с киской Мэгги, пока та не пропала. А не было ли такого, чтобы киска ее кусала, царапала или хотя бы лизала? К моему удивлению, Грэйс сказала, что да, Мэгги укусила ее за палец – чего раньше никогда не случалось – и тогда Грэйс ее ударила, а киска убежала, и с тех пор ее нет. И что она, Грэйс, просит у киски прощения за то, что ударила, и пусть та вернется… Ну ты уже понял, что все это значит?

– Я, конечно, не врач, – произнес Малколм, – но…

– Бешенство, – убито кивнул Брант. – Понятия не имею, где его могла подцепить кошка, не выходившая из дома. Но уже не удивлюсь, если это была летучая мышь, влетевшая в окно ночью, – он подчеркнул голосом последнее слово. – Вакцина от бешенства помогает только во время инкубационного периода. После того, как проявились симптомы, спасения нет. Гарантированная смерть.

Малколм обдумывал, стоит ли сказать: «Мне жаль». С одной стороны, как бы он ни относился к Бранту, трехлетняя девочка уж точно ни в чем не виновата. С другой – и пользы ей от его сожаления не будет ни малейшей, а сочувствовать ее отцу он не собирался.

– Точнее, – продолжил Брант, не дождавшись реакции, – так считали до 2004 года. Потом появился шанс. Правда, он совсем крохотный. За все время благодаря ему удалось спасти только пятерых пациентов. Все остальные умерли. Это так называемый Милуокский протокол. Основан на идее, что, раз вирус бешенства разрушает нервную систему, ее надо максимально отключить, пока тело борется с болезнью. Поэтому пациента вводят в искусственную кому и пичкают иммуностимуляторами. Существует две версии этой процедуры. Благодаря одной спаслись два человека, благодаря другой – три. Но это все, что у меня есть… то есть не у меня, к черту меня.

Все, что есть у Грэйс.

На сей раз Брант замолчал так надолго, что Малколм не выдержал:

– Ну и что ты хочешь от меня?

– Они держат Грэйс в коме уже три недели. Говорят, что ситуация все еще неопределенная. Но с каждым днем шансов меньше. Впрочем, вполне может выйти и так, что первый результат будет обнадеживающим, а спустя несколько дней или недель после выхода из комы – все равно смерть. Так уже бывало с другими пациентами. Но в данном случае исход будет зависеть не от искусства врачей и даже, полагаю, не от сопротивляемости организма самой Грэйс.

– А от чего? – усмехнулся Малколм, прекрасно понимая, что имеет в виду Брант.

– От кого, – поправил тот, не обманув его ожиданий. – Я уже пытался вымолить у нее жизнь для Люсиль. Ничего не вышло, как видишь. Но когда Грэйс только поставили диагноз, я снова примчался сюда…

– Ты пытался заслужить прощение за смерть Джессики, просто соскребя имя Тревора с ее мемориальной таблички? – презрительно осведомился Малколм.

– Не прощение! Прощения мне нет, и я это знаю. Трое остальных не получили его, даже умерев мучительной смертью – не спрашивай, откуда я это знаю, – а их вина была меньше моей. Речь не обо мне. Речь только о Грэйс. Я пытался выяснить у Джессики, что она хочет за жизнь Грэйс. Но она не желает со мной говорить. Даже когда я провел здесь всю ночь под дождем. А с тобой говорит, я знаю. Я следил за тобой несколько ночей. Спроси у нее. Спроси, что я должен сделать.

– Не думаю, что Джессика имеет к этому какое-то отношение. Ты-то, конечно, ничего хорошего не заслуживаешь. Но ей не за что мстить маленькому ребенку. Это был просто несчастный случай.

– Да, – саркастически откликнулся Брант, – как и все, что случилось за эти годы со всеми нами. Каждое событие имело естественные причины и логически вытекало из предыдущих, да…

– Не говоря уже о том, – продолжал Малколм, – что что, интересно, ты мог бы ей предложить? Вернуть ей жизнь?

– Нет, конечно, – вздохнул Брант, – я могу отдать свою, но боюсь, что этого будет недостаточно. Ей нужно, чтобы я страдал, это понятно. Пусть скажет, как именно, я все исполню. Только пусть позволит поправиться Грэйс.

– Ты сказал, что Джессика не хочет с тобой разговаривать, – медленно произнес Малколм. – А раньше она это делала? В смысле, уже после того, как…

– Нет, – покачал головой Брант. – Ни с кем из нас, я так понимаю. Хотя, возможно, остальные не догадались, что это надо делать на ее скамейке. Но я догадался, а толку…

– Тогда с чего ты взял, что мое заступничество что-то изменит? – холодно осведомился Малколм. – И что я вообще стану работать твоим бесплатным адвокатом?

– Ты хочешь денег? Но я сказал, у меня их больше нет… могу отдать все, что у меня есть на обратную дорогу – если Джессику устроит моя смерть, они мне все равно уже не понадобятся… но это всего несколько десятков долларов… – Брант полез в карман.

– Не нужны мне твои деньги, – презрительно поморщился Малколм. – Джессика либо не хочет, либо не может ничего для тебя сделать, иначе это уже бы произошло. И я не хочу огорчать ее, поднимая тему, которая ей неприятна.

– Может быть, тебя она послушает. Ты же… ну, к тебе она относится совсем не так, как ко мне, верно? Ну что мне, на колени перед тобой встать? – Брант опустился на колени в холодную грязь. Затем вдруг снова торопливо полез в карман и вытащил потертый бумажник, но достал из него не деньги, а маленькую квадратную фотографию, и протянул ее Малколму. – Вот, посмотри! Здесь ей ровно три годика. Сейчас она лишь чуть-чуть старше.

В лунном свете трудно было разглядеть черты детского личика, но Малколм и не пытался.

– Я не люблю детей, – холодно проинформировал он, не беря фото. – Особенно маленьких.

– Но неужели ты хочешь, чтобы она умерла? Она же ни в чем не виновата! Просто попроси Джессику. Пусть скажет свои условия. Все, что угодно! Пожалуйста! Ради Грэйс!^[26]

– Ну ладно, – неприязненно произнес Малколм. – Я поговорю с Джессикой, но, естественно, ничего не могу обещать от ее имени. А теперь уходи. Я не хочу, чтобы ты стоял надо мной, когда я засну. Вообще уходи, совсем из парка! Жди меня утром на парковке у главного входа.

– Хорошо, – Брант поднялся, даже не пытаясь отряхнуть испачканные мокрой грязью брюки, дрожащими руками запихнул фото в бумажник, а бумажник в карман, и побрел прочь.

«Слизняк, – подумал Малколм с отвращением. – Все они такие, эти альфа-самцы, когда прижмет… Но девочка действительно не виновата, что у нее такой папаша. И, конечно, даже если он останется в живых, он не должен ее воспитывать. Будет только справедливо, если Брант лишится всего, и дочки тоже, и больше никогда ее не увидит и ничего не узнает о ней, но сама она при этом не пострадает. Пожалуй, это оптимальное решение. Я предложу его Джессике».