Текст книги "Джессика"

Автор книги: Юрий Нестеренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Некоторое время он лежал на скамейке с открытыми глазами, поглядывая, не попытается ли Брант вернуться. У Малколма не было рациональных причин опасаться этого типа – в конце концов, он был единственной надеждой Бранта – но все равно решительно не хотелось, чтобы тот подсматривал за его встречей с Джессикой. А может, еще и Рик, несмотря на все предостережения, снова решит припереться посреди ночи… Но ночной парк, похоже, оставался безлюден. Однако беспокойные мысли и эмоции мешали Малколму заснуть, а принимать снотворное ему тоже не хотелось – он слишком задержался из-за разговора с Брантом, теперь с таблеткой он, пожалуй, не проснется вовремя… Наконец он заметил, что в парке светает, и почувствовал вспышку паники – неужели он так и пролежал впустую с открытыми глазами всю ночь?!

– Привет! – услышал он голос Джессики и вздохнул с облегчением. На сей раз в мире их встреч было раннее утро. В самом деле, почему бы нет? Утро ненавистно тем, кто вынужден бороться со сном, но может быть прекрасным, когда само является частью сна…

– Извини за задержку, – улыбнулся он. – Ты… слышала, с кем и о чем мне пришлось говорить?

– Не думаю, что он стоил потраченного времени, – нахмурилась Джессика. – Нашего времени, – подчеркнула она.

– Ну, – сконфузился Малколм, – я ведь не мог его просто прогнать. Он бы не ушел, пока я бы его не выслушал. И потом, честно говоря, мне было любопытно, что он расскажет…

– Что ж, если ты удовлетворил свое любопытство, может, займемся теперь чем-нибудь более интересным?

– Конечно, но… Джессика, как все-таки насчет этой девочки, Грэйс? Ты можешь ей помочь? Она ведь ни в чем не виновата.

– В этом мире сплошь и рядом невиноватые страдают из-за виноватых, – пожала плечами девушка. – В чем была виновата я? Только в том, что была слишком невинна? Что недооценила степень человеческой низости и подлости? Я училась на врача, как ты помнишь. Мечтала бороться с детскими болезнями. И мои преподаватели говорили, что из меня выйдет хороший врач. Правда, меня больше интересовали врожденные патологии типа ДЦП, а не вирусные заболевания, но, кто знает, как бы дальше пошла моя специализация… может, сейчас бы я и смогла спасти эту девочку. И не только ее. Других детей тоже. Однако ее отец сделал в свое время другой выбор. А теперь не желает принять его последствия. Но это уже его проблемы.

– Не только его, – вновь напомнил Малколм. – Он-то, разумеется, заслужил каждую секунду своих страданий. Но пусть девочка поправится, и ее удочерят какие-нибудь достойные люди.

– Это невозможно, Малколм, – вздохнула Джессика. – Я тебе уже говорила, я не всемогуща. Совсем, совсем не всемогуща. Я никого не могу вылечить, даже если очень захочу. Могла бы, если бы осталась в живых. Но не теперь.

– Но… – Малколму пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить, – наоборот – это сделала ты? Ты заразила ее бешенством?

– Я не кусала ее за палец, если ты об этом, – холодно ответила Джессика.

– Ты знаешь, о чем я говорю! – Малколм впервые почувствовал раздражение, говоря с ней. – Только не говори, что это был ее выбор – играть или не играть с больной кошкой! Ей всего три года, какой к черту выбор!

– Ее отец еще не потерял всего, – сказала Джессика; ее красивое лицо было спокойно. – Даже в случае его собственной мучительной смерти, даже если бы он знал, что никогда ее больше не увидит, ему была бы утешением мысль, что Грэйс останется жить. Останется после него. Будет нести его гены… Он не заслужил утешения, Малколм. Он заслужил только бесконечное отчаяние, презрение и ненависть к самому себе от понимания того факта, что во всем этом виноват исключительно он сам. Не только в своих собственных страданиях.

– Ну ладно, Люсиль виновна в том, что спуталась с ним… но почему Грэйс должна страдать за чужие грехи? Это несправедливо!

– А справедливо, что у меня никогда не будет дочери, а у него будет? – резко ответила Джессика.

– Ты хотела иметь детей? – удивленно спросил Малколм. У него самого никогда не возникало такого желания.

– Не знаю. Я еще не решила… на тот момент. Беременеть и рожать – точно нет, – Джессика поморщилась. – Но, может, отдать свою яйцеклетку для искусственного оплодотворения. Или просто взять приемного – я на своих генах не помешана… Это не инстинкты, Малколм. Это действительно может быть интересно – воспитать новую личность, которая к тому же станет тебе другом. Я уже в какой-то мере проходила через это с Тедом, хотя тогда я еще сама не была взрослой, и с ним не всегда было просто из-за его болезни, но тем больше радости результатам… Но это и очень большая ответственность. Большинство людей заводят детей просто как каких-то кошечек и собачек. Так, конечно, делать нельзя. Я собиралась вернуться к этой теме лет в тридцать. Когда уже состоюсь, как профессионал, и смогу понять, нужны ли мне собственные дети и смогу ли я им быть достойной матерью, или достаточно тех, которых я буду лечить и кому я буду хорошим врачом… Но он и его дружки отняли у меня возможность выбора.

– Вообще-то, – заметил Малколм, – строго говоря… ты ведь тоже сама сделала выбор, не так ли? В смысле, что никто ведь не заставлял тебя… – он сделал движение рукой возле горла.

– А что я, по-твоему, должна была сделать? – она резко повернулась к нему, и ее глаза распахнулись от возмущения. – Ублажать этих подонков?!

– Нет, конечно же нет! Но полицейские, думаю, нашли бы на них управу. Заставили бы их удалить фото или сделали это с помощью собственных хакеров… у них ведь тоже есть специалисты по взлому, да еще какие… А то, что они сами бы увидели фото… ну, они же профессионалы. Это не более стыдно, чем осмотр у врача.

– Очень мило с твоей стороны, Малколм, – процедила она, – говорить мне об этом сейчас, когда ничего уже нельзя исправить. Ты на чьей стороне вообще?

– На твоей, конечно на твоей! Просто… истина… ну, ты понимаешь…

– «Дороже», – закончила за него Джессика. – Договаривай уж, – она помолчала, затем вымученно улыбнулась. – Истина, между прочим, состоит в том, что если бы я это не сделала, мы бы никогда не встретились. А еще через тридцать лет стала бы страшной старухой с кучей болячек.

– Тогда… – усмехнулся Малколм и решил, что лучше будет не продолжать. Но Джессика догадалась, что он хотел сказать.

– Тогда почему им не может быть прощения, если все так хорошо обернулось? – произнесла она с издевкой. – Во-первых, я не говорю, что все хорошо. Я просто стараюсь находить положительные стороны. А во-вторых, ну представь себе, что мы бы встретились во время войны, например. Ты бы меня спас из-под развалин, или я бы тебя выходила в полевом госпитале. И мы бы тоже полюбили друг друга. Но ведь это все равно не было бы оправданием тем, кто развязал войну, не так ли? Они-то отнюдь не стремились к такому результату.

– Они могли считать эту войну справедливой, – заметил Малколм. – И закрывать глаза на невинные жертвы. Такие, как Грэйс.

– Ты опять? – она произнесла это без гнева, скорее устало. – Ты сам сказал – ей всего три года. Она даже не успела толком ничего понять и испугаться.

– Значит, она не выживет? Я понял, что ты не можешь ей помочь, но… ты можешь хотя бы не мешать? Все-таки этот Милуокский протокол иногда срабатывает.

Джессика не сочла нужным ответить. Некоторое время они сидели молча, глядя на озеро.

– Ладно, – вздохнул Малколм, – у меня другой вопрос. Что ты сделала с Карсоном?

– Тебя интересуют физиологические подробности? – неприязненно откликнулась Джессика, не глядя в его сторону.

– Н-не думаю, – пробормотал Малколм, – но…

– Я просто помогла ему исполнить обещание, которое он дал по доброй воле, а потом пытался нарушить.

– Исполнить обещание?

– Он обещал, что никогда не покинет меня.

– Ты что же… – потрясенно произнес Малколм, до которого, наконец, дошло, – хочешь сказать, что он… все еще здесь?!

– В некотором роде.

– Прямо здесь?! – Малколм с ужасом глядел на скамейку.

– Он нам не помеха. Он не может ни видеть, ни слышать, ни говорить, если тебя это волнует.

– А я… могу его увидеть? Или как-то почувствовать?

– Ты очень этого хочешь?

– Н-нет, – пробормотал Малколм, – нет, не думаю.

– Вот и правильно. Тебе бы это не понравилось. От него, на самом деле, не так уж много осталось… Я же говорила, не стоит вспоминать о нем.

– Но з-зачем? Зачем он тебе… такой? Почему было просто не отпустить его?

– Не все решает одна лишь практическая полезность. Человек должен отвечать за свои слова.

– А… другие? Неужели все тоже здесь?

– Нет, – покачала головой Джессика. – Я так надеялась, что Тед… он действительно хотел быть со мной… но он так и не попал сюда. Никто из них не попал. Я не знаю, почему. Может, просто потому, что они умерли не здесь. Но ведь и я умерла не здесь.

– То есть вся твоя семья… это тоже сделала ты?!

– Нет, Малколм! То есть я не стремилась к этому специально. Я просто хотела быть с ними. Мне было так одиноко… Ты не представляешь себе, как одиноко здесь. Ты говорил, что любишь одиночество, но ни ты и никто другой там, у вас не знает, что такое настоящее одиночество…

Малколм молчал, шокированный. Конечно, он мог догадаться и раньше. Но подсознательно гнал от себя эту мысль.

– С теми четырьмя подонками, конечно, все было не так, – продолжила Джессика. – Но даже у них был выбор. В каждый очередной момент. Может, даже слишком много выбора. Триша, например, вообразила, будто оказывает мне услугу, убивая Хастингтона, а на самом деле она лишь снова подвела меня. У меня для него была заготовлена более продолжительная… программа.

– А Лайза? – вспомнил Малколм. – Любовница Карсона? Как я понимаю, это не был несчастный случай.

– И это был ее собственный выбор. В конце концов, я имею право на самозащиту.

– Да, – согласился Малколм, – разумеется. Те, кто сам виноват, заслужили. Но я не могу сказать так про всех, с кем ты… что-то сделала.

– Тебя все это огорчило? – она печально посмотрела на него. – Недаром я не хотела об этом говорить.

– «Ничто не сравниться с таким чудесным, заботливым, любящим и отзывчивым человеком, какой была наша Джесс», – процитировал Малколм с печальной усмешкой.

– Да, – согласилась Джессика. – Была. Прошедшее время. Но мне преподали урок. А я всегда была хорошей ученицей. Так что можешь передать… этому, который отказался даже от собственного имени, надеясь спрятаться от ответственности, что в мире таких, как он, нет места милосердию^[27]. Но, – поспешно добавила она совсем другим тоном и улыбнулась, – все это касается, разумеется, только врагов. А не нас с тобой. Не будем больше о них. С тобой я прежняя.

– Карсону ты говорила то же самое? – едко осведомился Малколм.

– Пока он этого заслуживал, – пожала плечами Джессика. – С ним я ошиблась, признаю. Я слишком долго ждала… хоть кого-нибудь, и ухватилась за первого встречного, который меня услышал. Но ведь ты не такой, как он.

– Не такой.

– Ну вот и чудесно. Значит, нам не о чем беспокоиться.

– Вот насчет нас я как раз хотел поговорить… – нерешительно произнес Малколм после паузы. – Что мы будем делать, когда я окончу универ? Ты точно никак не можешь покинуть это место? Потому что я не могу всю жизнь оставаться в этом городе.

– Почему?

– Потому что здесь не строят космические корабли, – вздохнул Малколм. – Работа, о которой я мечтал всю жизнь. Я думал уже даже о том, чтобы организовать свою компанию… хотя, конечно, для этого надо сначала как-то заработать кучу денег… или можно открыть здесь филиал существующей, но для этого тоже надо уже быть конструктором с именем, а здесь мне им не стать… никто не возьмет на работу вчерашнего выпускника, если тот заявит, что согласен работать только через интернет из другого штата… но в любом случае, здесь невозможно проводить испытания. Здесь нет космодромов, и никто не станет их строить. Уже хотя бы потому, что космодромы следует располагать как можно ближе к экватору, дабы использовать по максимуму линейную скорость вращения Земли…

– Только-то и всего? – улыбнулась Джессика. – Мы можем построить космодром прямо здесь. На том берегу озера, если желаешь, и любоваться отсюда запусками твоих кораблей. Любых, какие ты только сможешь вообразить. Пожалуй, это будет красиво! И это не будет стоит тебе ни цента.

– Но… – растерялся Малколм, – это же не то… это не по-настоящему…

– Это лучше! Они полетят именно так, как ты хочешь. Без каких-либо накладок и аварий, которые непременно случались бы… в вашем мире.

– В том-то и дело! А мне надо, чтобы они летели в соответствии с реальными законами физики! Мне нужно знать, правильно я их спроектировал или нет – без этого все теряет смысл! Я не сказочник, я инженер! Нет, конечно, – поспешно добавил он, – я очень благодарен тебе за все твои подарки… летающий скейт, световой меч, «Роллс-Ройс» – это все очень классно, но это развлечения. А я сейчас говорю о деле моей жизни.

– И это дело тебе важнее, чем я? – печально произнесла она.

– Джесс, – поморщился Малколм, – ну давай не будем опускаться на уровень пошлых фильмов. Когда там в очередной раз жена главного героя произносит фразу «что тебе важнее – я или твоя чертова работа?», мне всегда хочется удавить эту дуру… я не имею в виду тебя, конечно, – торопливо добавил он. – Просто, ну, давай не уподобляться… я вообще не хочу выбирать «или-или». Я хочу, чтобы «и, и»! Но не знаю, как нам это устроить. Может быть, если я откручу твою табличку от скамейки и возьму с собой…

– Нет, не вздумай! – испуганно воскликнула Джессика. – Так ты сделаешь только хуже!

– А если всю скамейку целиком? Загрузить в трейлер…

– Я уже сказала, Малколм, я не могу покинуть это место. А ты… сам не понимаешь, что предлагаешь. Я бы… мы бы вообще не смогли общаться после этого.

– Ладно, я понял, – мрачно кивнул Малколм. – Тогда что? Неужели никакого выхода?

Джессика задумалась.

– Ну, – сказала она наконец, – если дело упирается в деньги, то выход есть. Тебе надо встретиться с каким-нибудь миллиардером.

– И попросить у него миллиард-другой на поддержку молодому дарованию? – усмехнулся Малколм.

– Неважно, о чем ты будешь с ним говорить. Достаточно, чтобы вы пообщались хотя бы пару минут, еще лучше – обменялись рукопожатием. Чтобы я могла… на него настроиться. А дальше в его жизни начнут происходить… всякие вещи. И какое-то время спустя он будет сам рад отдать тебе любые деньги, лишь бы это прекратилось.

– Но, Джесс! – ошарашенно воскликнул Малколм. – Это же преступление!

– Никакая полиция и никакой суд никогда не докажет твоей вины. Собственно, юридически ее и не будет.

– Дело не в полиции! Одно дело – когда ты мстишь подонкам, доведшим тебя до смерти… даже когда наказываешь тех, кто нарушил данное тебе слово… но тут – это же уже чистый рэкет! Без какого-либо морального оправдания! Я не бандит!

– Не ты ли рассуждал, что мораль – всего лишь навязанный социумом комплекс догм, которые разумный человек не может воспринимать некритически? И потом, что тут, собственно, такого? Речь не о том, чтобы отобрать последний хлеб у голодного. Сколько там миллиардов у того же Билла Гейтса – кажется, под сотню? Если он отдаст тебе два-три, он даже не заметит. Он за один день может потерять больше за счет колебания курса акций.

– Дело не в этом…

– А в чем? В том, что душевное спокойствие какого-то постороннего богача тебе важнее возможности быть со мной?

– Нет, конечно! Если бы он сам попытался помешать нам быть вместе – тогда, конечно, другое дело! Но мучить человека, который совсем ни в чем не виноват, просто ради вымогательства… не важно, сколько у него денег, тут дело принципа! Ты же сама говорила – человек должен быть верен своему слову, даже когда в этом нет практической пользы. Тут то же самое.

– Оказавшись здесь, – невесело произнесла Джессика, – на многое начинаешь смотреть по-другому. В том числе и на проблемы посторонних людей. Ты в любом одиночестве все еще ощущаешь некую общность с ними. Принадлежность к единому человечеству. Даже если не задумываешься об этом. А для меня они все теперь даже менее реальны, чем персонажи книг и фильмов. Которым все-таки можно сочувствовать. Даже менее, чем… юниты в компьютерной игре, которые все-таки воспринимаются, как «свои». Как я уже сказала, ты просто не представляешь, что такое настоящее одиночество… Ну ладно. Если ты отвергаешь мою помощь, чтобы создавать свои корабли здесь или получить деньги и строить их там, тогда что же остается?

– Не знаю, – вздохнул Малколм. – По крайней мере, ближайшие четыре года я буду учиться здесь. Не считая каникул – ты ведь не против, чтобы я навещал родителей в каникулы? А дальше… видно будет.

– Мне не нравится это выражение, – строго сказала Джессика. – Это была любимая поговорка Памелы – «там видно будет». Так говорят люди безответственные, пытающиеся спрятаться от проблемы вместо того, чтобы ее решать. Или просто трусливые и лицемерные, боящиеся сказать правду. Что, по-твоему, изменится за четыре года? Ты захочешь бросить меня?

– Ну, – Малколм криво улыбнулся, – может, это я тебе надоем.

– Нет, – серьезно сказала Джессика, – не думаю, что ты мне когда-нибудь надоешь. Ты действительно не Карсон, за которого я ухватилась от отчаяния.

– Даже когда я… стану старым? А ты будешь оставаться все такой же молодой?

– Здесь ты можешь быть молодым всегда.

«Ну да, – подумал Малколм, – если я могу ездить на воображаемом «Роллс-Ройсе» и смотреть фильмы на воображаемом экране, почему тот же принцип не может распространяться и на мое тело? Конечно, при возвращении в реальность все эти иллюзии исчезают… до тех пор, пока я должен туда возвращаться. Но если бы я остался здесь навсегда – разве не потерял бы для меня всякий смысл тот факт, что объективная реальность иная? Разве все это не стало бы единственной моей реальностью? И не является ли тогда вопрос о том, что считать реальностью, а что иллюзией, всего лишь выбором точки зрения? Как в той притче о китайце, которому снилось, что он бабочка, да…» От этой мысли ему почему-то сделалось жутко. Это был… не инженерный подход. Который требует ясности, объективности и однозначности.

Джессика тем временем стерла печальное выражение со своего лица и поинтересовалась, как ни в чем не бывало, будут ли они сегодня смотреть кино. Малколм, словно очнувшись от своих мыслей, охотно согласился, и они стали смотреть первую часть «Хоббита».

– Если бы в мой дом вломилась подобная толпа, – ворчливо заметил Малколм по поводу бесчинствовавших на экране гномов, – я бы вышиб их, во главе с Гэндальфом, ко всем чертям. И уж точно не позволил бы взять меня на «слабо». Вообще меня всегда поражала тупая покорность всех этих персонажей, готовых бросить свою спокойную налаженную жизнь и переться навстречу черт знает каким опасностям и лишениям, стоит первому попавшемуся проходимцу сказать: «Ты Избранный, иди решать чужие проблемы!» Да с какой, собственно, радости?

– Если бы они рассуждали так же рационально, как ты, и сюжетов бы не было, – заметила Джессика.

– Все зависит от того, что это за персонаж и какая у него мотивация. Если у него это профессия, тогда другое дело. Скажем, к Индиане Джонсу у меня претензий нет. А вот все эти Бильбо Беггинсы, Люки Скайволкеры… А особенно те недоумки, которые готовы бросить все и бежать на край света по первому слову какой-нибудь смазливой девки, которую они видят впервые в жизни. Если бы я был писателем, написал бы рассказ, как к такому вот обычному парню является прекрасная принцесса из другого измерения и заявляет: «Мне нужна твоя помощь, силы зла захватили мое королевство» – и все такое, ну, стандартное начало всех этих историй. А он ей: «Это твои проблемы, дорогуша. Дверь там. А если ты сейчас же не уберешься с моей собственности, я вызову полицию». Конец истории. Я назвал бы ее, скажем, «Похвала здравомыслию».

– И это говорит парень, который связался с… такой девушкой, как я, – улыбнулась Джессика.

– Это совсем другое дело. Ты не заявляла мне, что я Избранный, который должен кого-то там спасать, хочет он или нет.

– Но ты избранный, – вновь улыбнулась Джессика. – Мной.

– А ты мной, – согласился Малколм. – Но это был обоюдный и постепенный процесс. И к тому же ты не требуешь, чтобы я убивал для тебя драконов.

«Ты и сама неплохо с этим справляешься», – добавил он про себя.

– А если бы потребовала… ну, точнее, попросила? – это прозвучало уже не так шутливо, как предыдущие реплики.

– Я всегда рад тебе помочь, Джесс, но – в пределах моей компетенции и возможностей. Я бы постарался найти профессионального драконоборца, но не полез бы в пасть дракону сам. В конце концов от того, что он бы меня съел, ни я, ни ты бы не выиграли.

– Логично, – согласилась Джессика, – хотя и не слишком романтично.

– Логика и романтика вообще плохо совместимы. Но, по-моему, создавать новые машины – это куда интереснее, чем рубить мечами каких-нибудь монстров, с чем может справиться даже самый тупой громила. Убийство, даже убийство дракона – это всего лишь повышение энтропии, в то время как труд конструктора, наоборот… – он вдруг оборвал свое теоретизирование, глядя на нее. – А что, Джессика, есть что-то такое, в чем я могу тебе помочь?

– Просто будь со мной, – сказала она, как когда-то. – Это все, что мне нужно.

К концу их встречи Малколм практически забыл о неприятном разговоре, с которого она началась. Но, вынырнув из иллюзорного утра в реальное, снова обо всем вспомнил. В том числе и о Бранте, дожидающемся своего приговора.

Малколм не чувствовал никакой неловкости при мысли о том, что должен объявить ему. Он не ощущал ни малейшего сочувствия к этому человеку. Эмоций по отношению к Грэйс он тоже не испытывал – как можно испытывать их по отношению к чужому незнакомому ребенку? На планете каждый день умирают тысячи детей (и десятки тысяч взрослых), все это знают и никого это не колышет – ахать и ужасаться принято лишь над единичными историями, которые попадают в газеты… И по-своему месть Джессики была даже красивой: «Ты не дал мне стать врачом, теперь твоя дочь умрет от болезни». И все же… красиво еще не значит правильно.

Тем не менее, когда он подошел к выходу из парка и заметил унылую фигуру, ссутулившуюся на каменной скамье под крышей павильона, на лице Малколма не осталось никаких признаков сомнения и неодобрения. Сейчас он был герольдом. Ангелом с огненным мечом. Вот, кстати, кто без малейших колебаний убивал детей за грехи их родителей (а то и без таковых, как в случае с детьми Иова), так это добрый христианский бог. Ответственный, если исходить из канонов, вообще за все смерти и страдания на свете…

Брант торопливо вышел ему навстречу, не смея ничего спрашивать и лишь глядя выжидательно-заискивающим взглядом.

«А ведь этот человек ждет, как именно ему будет приказано умереть, – подумал Малколм. – Какой мучительной смертью. Сжечь себя заживо? Спрыгнуть в вольер с крокодилами? Выпить кислоты? Стоит мне сказать ему это, и он это сделает. И даже поблагодарит за то, что ему позволили это сделать. Но это не то, чего хочет Джессика…»

– Она сказала, что для таких, как ты, не может быть милосердия, – холодно сообщил Малколм. – От тебя не должно остаться ничего, включая твои гены. Твоя дочь умрет, и винить в этом ты должен только самого себя.

– Нет! – в отчаянье воскликнул Брант, вскидывая руки к изуродованным болезнью щекам.

«Как театрально», – подумал Малколм с отвращением.

– И не приходи сюда больше. Никогда, – добавил он вслух и пошел прочь.

Однако по мере того, как он удалялся от парка, вновь таяла и его уверенность. И позже в этот день, сидя на лекции, он в очередной раз потерял нить рассуждений профессора и застыл в раздумьях над пустой страницей конспекта. Пока он смотрел на прекрасное лицо Джессики и слышал ее милый голос, ему хотелось соглашаться с ней и находить для нее оправдания. Но вдали от нее к нему вновь начала возвращаться способность рассуждать объективно.

«Она убийца, – сказал он про себя, тут же испугался собственной формулировки, но снова заставил себя повторить: – Да, это правда, Джессика убийца, это называется именно так. Это вышло далеко за пределы оправданного возмездия. Она убила всю свою семью, кроме Памелы – хорошо, пусть неумышленно. Но Грэйс? Но Карсон? Но мать Каттериджа? Но мать Лайзы? Хотя последнее, конечно, может быть и просто совпадением…» Но он уже и сам не особо верил в совпадения в контексте этой истории. А сегодня Джессика и вовсе предложила ему чистую уголовщину! Ради того, чтобы он получил деньги на свою мечту… и мог встречаться с ней дальше. И если бы гипотетический миллиардер проявил неуступчивость – а миллиардеры вряд ли легко сдаются, иначе они не стали бы миллиардерами – то скольких его близких Джессика готова была убить, прежде чем он сломается?

«Я и сам убил Кевина, – напомнил себе Малколм. Он не знал, как именно это произошло в физическом мире, но уже не пытался отрицать собственную вину. – Но я не хотел…» Впрочем, так ли это? Разве, жалуясь Джессике на назойливого старшекурсника, пытающегося помешать их встречам, он не допускал в глубине души и такого исхода? И разве потом первой его мыслью не было «так ему и надо, нечего было совать нос в чужие дела»? «И что теперь, мы будем, как Бонни и Клайд?» – подумал Малколм с кривой усмешкой.

Но нет, конечно, это была совершенно неподходящая аналогия. Впервые с тех пор, как он начал общаться с мертвой девушкой, Малколм почувствовал, что Джессика пугает его. Хотя, казалось бы, сама идея такого общения должна была повергнуть в ужас любого, а особенно материалиста, прежде отвергавшего саму возможность какой-либо мистики. Но он ни разу не чувствовал страха прежде, а вот теперь… Как должен эволюционировать характер девушки, чувствующей себя преданной и обманутой в своих самых светлых идеалах, лишившейся всего, что ей было дорого в прежней жизни – вместе с самой жизнью! – но получившей взамен возможность карать, не ограниченную ни юридическими, ни физическими законами? Никаких потусторонних судей, очевидно, тоже не существует – Джессика не раз говорила о своем полном одиночестве там, и, стало быть, все эти годы она, вопреки завету романского права, является единственным судьей в собственном деле, в то время как мир живых и абсолютное большинство его обитателей, как она сама сказала, значат для нее теперь даже меньше, чем вымышленные персонажи, а потому не заслуживают сочувствия. Значение для нее имеют ныне лишь те, к кому она еще испытывает чувства. И что она сделает с теми, кто встанет на пути у ее чувств – или хотя бы просто не оправдает ее ожиданий? Участь Карсона была наглядным ответом на этот вопрос… Малколм сказал ей, что даже ради принцессы не полезет в пасть дракона – но что, если его принцесса и есть дракон?

«Я ведь тоже обещал ей! – вспомнил он. – Обещал, что никогда ее не брошу. Люди редко задумываются над истинным значением слов «никогда» и «навсегда». Обычно в их устах они означает лишь обозримое будущее. В крайнем случае – «пока смерть не разлучит нас». Но в данном случае, похоже, даже смерть не сможет этого сделать. Я дал ей обещание навечно, в самом буквальном смысле…»

И вот тут он почувствовал, как холод ужаса разливается в его животе.

Но разве он сам больше не любит Джессику? Разве не хочет быть с ней?

Малколм снова представил себе ее лицо, которое по-прежнему казалось ему самым прекрасным из когда-либо виденных. Хотя дело было, конечно, не только во внешности. Ее личность, ее интеллект… И даже то, что она сделала с другими… после того, что произошло с ней самой, он мог понять это, пусть и не одобрить. «Поступай с другими так, как они поступили с тобой», м-да. Между Джессикой и совершенно чужими ему людьми, умершими из-за нее, он все-таки выбрал бы Джессику, и пусть какие угодно гуманисты осуждают его за это. Но он всегда презирал ту любовь, которую описывают в романтических книгах. Добровольное (а то и непреодолимое!) рабство, узы, унизительное поклонение «богине», за которым скрывается самая обыкновенная грязная похоть. Нет, для Малколма его чувство было неотделимо от свободы и равенства. Свободный выбор их обоих. Но если в их отношениях появится страх… если он будет бояться прогневать Джессику… если будет знать, что не имеет права уйти… И все это навсегда, даже не просто на всю жизнь, но и после таковой!

Он принялся лихорадочно переписывать формулы с доски. Он не понимал того, что пишет, ему просто нужно было как-то отвлечься от охватившего его ужаса.

В конце этого дня, шагая после заката по направлению к парку, Малколм впервые чувствовал, что идти туда ему не очень-то хочется. Что он, пожалуй, предпочел бы, чтобы пошел очередной дождь, который избавил бы его от этой необходимости. Но увы – небо оставалось безукоризненно ясным.

«Между нами не должно быть недомолвок, – думал он. – Надо объяснить ей, что любовь не требует клятв – там, где она есть, они не нужны, там, где они нужны, ее уже нет, а стало быть, и в поддержании ее видимости уже нет смысла. Да, я сказал ей, что никогда ее не брошу, но это было то, как я чувствовал себя в тот момент, а не нерушимое обязательство на всю вечность…» Но он догадывался, какую реакцию вызовут подобные объяснения: «Значит, ты собираешься меня бросить? Значит, ты ничем не лучше Карсона?» «Да нет же, – мысленно возражал он, – я и сейчас хочу быть с тобой, но важно, чтобы это было именно свободное желание, а не обязанность! Обязанность убивает желание!» Но и на это она может ответить: «Значит, ты пытаешься заранее выстроить себе путь к отступлению? Чтобы уехать на это свое Космическое Побережье и больше не возвращаться ко мне? Ты вел к этому еще вчера со своим „там видно будет“?» Он может, конечно, сослаться и на то, что сама она ему никаких обещаний не давала, а это неравноправие, но если она тут же поклянется никогда его не оставить, это будет еще хуже… Малколм не мог придумать, как убедить Джессику освободить его от опрометчиво данного обещания, чтобы при этом она не сочла, что он хочет таковое нарушить. «Зачем тебе право, которым ты не собираешься пользоваться?» – ну да, формальная логика, и ответ «из принципа!» звучит не очень убедительно. Потому что, да, если говорить откровенно, он допускает, что когда-нибудь воспользуется этим правом, и, возможно, еще при жизни – но это совсем не значит, что он хочет сделать это сейчас! Они будут вместе столько, сколько им будет хорошо друг с другом – обоим, иначе это бессмысленно. Джессика умная девушка, она же должна понимать… но разве не так же рассуждал и Карсон? Конечно, он променял чистые отношения с Джессикой на сексуальную грязь с другой, чего Малколм уж точно делать не собирался (и в этом он и впрямь готов был дать клятву на всю жизнь) – но достаточно ли критично для Джессики это различие? Или ей не столь уж важно, куда и к кому может уйти ее парень – да хоть в монастырь, главное, что он уйдет от нее? И она снова останется совсем одна там, где так одиноко, как не может вообразить ни один живой…