Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)
22
Евгения
Саша заходит в магазин за несколько минут до закрытия, покупает свои сигареты и сообщает, что будет ждать меня на улице.
С того момента я нахожусь в каком-то странном состоянии.
Мой низ живота и грудь после появления Саши становятся эпицентром мини-шторма. Я будто попадаю внутрь грозового облака, в котором в большом количестве распылили высокоактивное вещество. Под его влиянием в организме происходят яркие цепные и уникальные тепловые реакции, а мозг теряет способность воспринимать реальность объективно.
Голова будто не моя. Сама не понимаю, как сдаю смену, как закрываю кассу, как что-то отвечаю администратору, прощаюсь, а потом собираюсь и выхожу.
Саша Химичев – мой личный вид химического оружия – действительно пришел сегодня под закрытие магазина, чтобы встретить меня и проводить домой.
Я весь день старалась об этом не думать, чтобы не тешить себя напрасными фантазиями, но конечно же думала и тешилась.
Он и правда пришел. А с ним лайка-потеряшка.
Невероятно.
То есть… да. Саша же обещал меня встретить. Даже не обещал, а преподнес как что-то неотвратимое. Но я все равно шокирована его появлением.
На Саше темные джинсы и серая футболка. Кажется, новая.
Уже отросшие с момента возвращения темные волосы Химичева сейчас кажутся абсолютно черными. А плечи по сравнению с бедрами – чрезвычайно широкими.
Я в балетках, а не как вчера – в босоножках, и приходится задирать голову, чтобы в лицо Саше посмотреть.
– Жень, ты чего? – он тормозит на мне настороженным взглядом.
– Нет… – смущенно отвожу глаза, морщусь и костерю себя.
Ведь я только что стояла и смотрела на Сашу как баран на новые ворота.
– Давай сюда.
И я все еще с трудом осознаю происходящее, когда Саша приближается и вытягивает из моей руки пакет с продуктами. Машинально разжимаю пальцы, позволяя ему забрать пакет.
– Саш… Да зачем? – соображаю с опозданием.
– Я же сказал, что приду. Я пришел. И в следующий раз приду, – снова ставит перед фактом. Я с трудом перевожу дыхание, да так громко, что Саша это прокомментирует: – Расслабься. Шагай. Дыши воздухом. Весь день в помещении просидела, – последнее произносит без юмора, а с отчетливой заботой.
Саша перекладывает пакет в другую руку, ей же держит поводок, и мы огибаем темный угол дома, первый этаж которого занимает мой магазин.
– Да, тебе в этом плане больше повезло, – имею в виду, что Саша на своей работе почти все время проводит на открытом воздухе.
– Ну что сказать? У меня работа мечты, – иронизирует он.
– Я ничего такого не хотела сказать, – спешу прояснить, что я над ним не насмехаюсь. – Любой труд заслуживает уважения.
– Все нормально, Жень, – благодушно отзывается. – Я не комплексую. Наоборот, говорю же, после камеры – самый кайф. – У меня сжимается сердце от того, что как бы между прочим Саша говорит о времени, проведенном в тюрьме. – Рядом! – командует псу – строже и громче.
– Не объявились хозяева? – переключаюсь на его четвероногого друга.
– Да, звонил сегодня один пацан. Завтра придут смотреть: их – не их.
– Ну вот, – тяну, не скрывая разочарования и, спохватившись, добавляю: – Нет, хорошо, конечно, что он домой вернется. Но Миша теперь расстроится, если заберут, – уже представляю огорченное лицо сына.
– Заведу ему собаку, – самым обыденным тоном задвигает Саша.
Я сначала смеюсь. Это так прозвучало, словно Химичев только и занимается тем, что заводит собак для маленьких мальчиков.
– Ты заведешь собаку специально для Мишки?
– Да. А что такого?
Я не знаю, что Саше ответить, лишь улыбаюсь, испытывая двойственные чувства – душевное смятение и упоительный трепет, сердечную тревогу и потаенную радость, робкое сомнение и безграничное доверие. И благодарность – безусловно.
А еще мне совестно за свое вчерашнее поведение.
Олега я не боялась, но наш последний разговор нельзя было назвать простым. Долгим и содержательным он тоже не был.
Пока от магазина кварталами ехали, я сбивчиво попросила Олега впредь не заезжать за мной, а еще сказала, что маму больше возить никуда не нужно, что у нас ничего не получится и что это не его вина. Я очень волновалась, подбирая слова, чтобы не обидеть парня, но по большей части бессвязно перескакивала с одного на другое, и неудивительно, что Олега не устроили мои объяснения.
Он перегородил мне дорогу к дому, как когда-то это делал другой парень. И я разозлилась на Олега за все те чувства, которые всколыхнулись во мне в тот момент. Ну и на его непонятливость – само собой.
Вот, например, если бы мне даже намекнули на то, что не хотят со мной отношений, я бы сразу поняла и оставила человека в покое. Ну а Олегу требовались куда более весомые пояснения и доводы.
А потом на наши разборки попал Саша… И после уже ему от меня досталось.
Я с ним никогда так не разговаривала – небрежно, на грани неуважения. Теперь мне стыдно. Саша просто беспокоился за меня, а я что-то доказать ему пыталась.
И мы проходим значительную часть пути, когда я решаюсь поговорить о своем поведении.
– Я вчера перегнула, наверное? – несмело вывожу, медленно вышагивая рядом с Сашей.
– Нет, ничего такого.
– Правда? – бросаю на него быстрый взгляд.
– Да. Не парься.
Легко сказать.
Ведь рядом с Сашей я всегда из-за чего-нибудь переживаю: как выгляжу, что говорю, как говорю. А еще он, пожалуй, единственный в мире человек, к мнению которого я прислушиваюсь, и с ним я могу говорить о том, что ни с кем и никогда обсуждать не стану.
– Ты абсолютно прав насчет моего дебильного графика, – с холодной головой возвращаюсь к тому, что он сказал мне вчера. – Думаешь, мне это нравится? Я Мишу по двое суток не вижу. И я же хотела устроиться в садик младшим воспитателем. Когда Мишку в ясли оформляла, спросила у заведующей. Меня брали. Всё. Сказали, что курсы пройду, и у меня будет специальность. Дали направление на медосмотр. А психиатр мне не подписала.
– Из-за… – Саша тактично умолкает.
И плавно движется в мою сторону, чтобы обхватить мою кисть. Его большой палец находит запястье, обтянутое фенечкой.
– Да.
Мы держимся за руки, но в том нет чего-то интимного. Я даже не смущаюсь, находя в прикосновении Саши лишь искреннюю поддержку.
И я никому не рассказывала о моей неудачной попытке устроиться на работу в дошкольное учреждение – ни деду, ни маме. Деду не хотела напоминать лишний раз и расстраивать. А маме – какой смысл?
Зато Саше я говорю все, как есть:
– Там же просят показать руки. Ну и она спросила… Врать я не умею. И она мне не подписала.
– Было… больно? – спрашивает Саша, все также бережно удерживая мои пальцы.
– Страшно… стало, – пытаюсь выразить словами то, что пережила в свой самый худший день – когда поняла, что беременна. Тогда я так считала. – Поэтому… только одна рука.
– Испугалась?
– Да. Очень. И сразу пожалела. Представила, как дедушка меня найдет. И что с ним будет. А еще я вспомнила тебя. Твои слова. То, что ты говорил тогда в беседке… И я подумала… Что тебе, наверное, сейчас тоже очень-очень плохо. Но ты держишься. И я должна держаться. Ведь я тебе обещала.
– Спасибо, что сдержала обещание, – Саша ощутимо пожимает мою кисть. – Я думаю, что ты очень сильный человек, Жень. Ты и моя мама – самые сильные люди из всех, кого я знаю.
– Да? – меня очень удивляют его слова. – А я совсем не чувствую себя сильной. Наоборот…
– Никто и не говорит, что тебе легко. Но ты справляешься.
– А я даже не представляю, как ты справляешься, Саш, – осторожно смещаю фокус со своих физических ран и душевных травм на Сашины. – И твоя мама.
– Она у меня… настоящий боец, – произносит он с тоской и особой сыновней нежностью. – А я… Я совсем не уверен, что справляюсь, Жень, – делится со мной очень личным. – Я просто делаю то, что могу.
Я крепко сжимаю его пальцы, не находя нужных слов. В горле и носу саднит. Хочется заплакать.
Вспоминаю Сашу – каким он был: жизнелюбивым, целеустремленным, уверенным в себе; студентом и спортсменом; самым потрясающим парнем на свете.
Впрочем, последнее остается в силе.
А еще Саша восхищает меня гораздо больше, чем раньше. Он прошел через ужасные моменты. Одному Богу известно, в каком кошмаре Саша и по сей день живет. Но он не озлобился, он старается, он не опускает руки, он трудится, он заботится о нас Мишкой, переживает за свою маму.
Теперь он больше, чем просто потрясающий парень, волнующий нежные девичьи сердца.
Саша – взрослый мужчина, и все, что я переживаю рядом с ним тоже – отнюдь не фантазии юной девушки. Это осознанные эмоции и потребности. Я снова влюбляюсь в него. И я… хочу его.
До возвращения Саши я и не понимала, каково это – испытывать сексуальное желание. И думая об этом, я чувствую, как увлажняются мои ладони. Наши переплетенные пальцы больше не кажутся мне чем-то безобидным, особенно после того, как в порыве чувств я признаюсь ему:
– Ты делаешь гораздо больше, чем тебе кажется, Саш. И с тобой я могу разговаривать о том, о чем больше ни с кем не стану… И даже если я ничего не говорю, ты все равно все понимаешь… И я могу быть собой.
– Ну… ладно, – немного потерянно отзывается он спустя пару мгновений. – Это очень приятно слышать.
После откровений у меня горит лицо. Радует, что темно на улице. Я осторожно освобождаю руку, и наш разговор, к счастью, уходит в безопасное русло.
– Жень, а почему ты не поступаешь в универ? – спрашивает Саша. – На заочку. Я помню, что ты в “Горный” хотела.
– Да ты что? – даже посмеиваюсь – так легко он это произнес. – Как я поступлю?
– Обычно. Сдаешь вступительные, поступаешь и учишься. Ты же умная.
– Умная, – повторяю скептически. – Я уже все забыла за четыре года.
– Да не может быть, – возражает Саша. – И можно же позаниматься, подготовиться.
– Сейчас все ЕГЭ сдают, – замечаю я.
– Что это?
– Единый государственный экзамен. По его результатам принимают в ВУЗы.
– Да? – Саша удивляется. Видно, впервые про это слышит. – Я вообще отстал от жизни. Так и что теперь никак не поступить?
– Да нет… Можно, наверное… Просто… Если честно, я даже об этом не думала, Саш.
– А ты подумай. Ты же теперь не одна. В смысле… – он перефразирует: – С ребенком я помогу. Попробуй. А так отучишься и пойдешь на завод начальницей.
– Скажешь тоже, – недоверчиво хмыкаю.
– Я серьезно.
Не хочу показаться неблагодарной, ведь знаю, что он от чистого сердца все это говорит.
– Спасибо, Саша… За все. Я очень ценю… И… если бы я могла что-то сделать для тебя, – неловко умолкаю.
– На самом деле, ты уже все делаешь, Женя, – подхватывает он с волнующими меня полутонами в голосе.
– Ну… ладно, – я не решаюсь спросить что – всё.
Между нами снова виснет будоражащая нервы недосказанность.
В молчании мы доходим до нашего дома.
– Жень, ты очень сильно торопишься? – Саша притормаживает возле одной из скамеек.
– Вообще-то, да. Мама ведь ждет. А… что? – затаив дыхание, смотрю на него.
Меня разбирает любопытство, но Саша уходит от вопроса:
– Да нет. Просто, – он качает головой и переводит тему: – Завтра выходной, да?
– Да.
– Какие планы?
– Комиссия же у нас завтра, – напоминаю, чувствуя нарастающую тревогу.
– Да, точно. Ты говорила. С вами точно не надо сходить?
– А зачем, Саш? И это же в твое рабочее время.
– Зайду тогда вечером, расскажешь, как все прошло?
– Конечно. Мишка будет рад тебе.
– А… ты? – вкрадчиво спрашивает.
И взгляд у Саши такой красноречивый, что я окончательно теряюсь под ним.
– Я? Ам… – хлопаю глазами. – Да. Я тоже.
Наверх поднимаюсь, не чувствуя под собой ступеней. Плыву. И каждый Сашин шаг позади отдается мощным эхом в груди.
– Значит до завтра? – говорит он на прощание, передавая мне пакет.
– До завтра, Саш.
На кончиках моих пальцев вспыхивают искры, когда случайно соприкасаемся. Одергиваю руку, суечусь, пока ключи достаю и разбираюсь с замком, и все это время не дышу.
Наконец захожу в квартиру и, пока мама не вышла, делаю несколько глубоких вздохов.
Внутри меня вьется маленький смерч.
Александр Химичев – это какая-то катастрофа, честно. Настоящее стихийное бедствие для моих нервных клеток.
И… мне же не показалось?
Я ему нравлюсь? Неужели я ему нравлюсь?
23
Женька
– С косметикой не перебор? – я с сомнением разглядываю себя в зеркало.
– Нет, нет, – заверяет меня Викина мама. – Ты красавица, Женечка! Скажи же, Викуш, правда от Жени же сегодня взгляд не отвести? – не просто разглядывает меня, а откровенно любуется.
Я чувствую себя скованно и даже виновато под взыскательным взглядом лучшей подруги.
Неужели Татьяна Борисовна не понимает, что дочери может быть неприятно, что ее мать уделяет столько внимания постороннему человеку?
А Вика ревнивая, и это касается не только парней.
Но сегодня Новикова в настроении, и ажиотаж, который развела вокруг моей скромной персоны ее мама, Вику не задевает.
– Правда! Курочкина отдыхает, – подкалывает она меня, задрав футболку и обильно смазывая подмышки роликовым дезодорантом.
– Эта родинка, наверное, всех парней в школе с ума сводит, а, Жень? – ее мама же продолжает вгонять меня в краску.
Я машинально нахожу пальцем крупную родинку на щеке.
– Да каких парней, мам?! – фыркает Вика. – У нас же в классе одни дебилы и недотепы. Хотя… – она загадочно улыбается, поправляя футболку. – К Женьке нашей аж двое неровно дышат.
– Двое?! – ахает Татьяна Борисовна.
– Не слушайте ее, – показываю Вике кулак.
– Ой, скажешь, нет? – Вика упирает руки в бока. – А Шарафутдинов? А Ерохин?
– Ага, – я ежусь. – Особенно Ерохин.
– Ерохин – это же… – хмурится Викина мама, перескакивая взглядом с меня на дочку. – Это же который со справкой, да, выпускается?
– Да. Это младший брат Саши, – с акцентом на имени отвечает Вика.
– Ох, опять ты со своим Сашей, – скептически замечает ее мама. – А двоечники нам не нужны, да ведь, Жень?
Я мотаю головой, мол, не нужны конечно.
– Значит будешь Шарафутдиновой, – смеется Вика. – Макс тоже в “Горный” поступает. Так что это судьба.
Я возвожу глаза к потолку и воздерживаюсь от комментариев.
После последнего звонка у Вики новая блажь. Она всерьез считает, что Максим Шарафутдинов в меня влюблен. Честно говоря, в ее словах есть доля истины. Анализируя его поведение не только сейчас, но и раньше, я тоже склоняюсь к тому, что нравлюсь Максиму. Но мне от этого ни горячо, ни холодно. А Вика нас уже чуть ли не поженила. Про то, что ко мне Стас Ерохин неровно дышит, вообще молчу. Большего бреда от Вики я еще не слышала.
– Так, девочки, время! – восклицает тетя Таня и командует дочери: – Вика, одеваться пора. Мы с папой еще за цветами зайдем. В школе встретимся.
Прически у нас готовы.
Мне завили волосы крупными красивыми спиралями, уложили на левую сторону и обильно забрызгали лаком для волос. У Вики свежая стрижка длиной до плеч, мелирование и уложенные у лица красивые завитки.
С макияжем тоже закончили.
Мне кажется, Новикова переборщила с тоналкой и пудрой, но сказать я не решаюсь. Раз уж ее мама молчит, то чего я-то лезть буду? Да и я еще тот эксперт по части макияжа. Из косметики у меня только тушь для ресниц и гигиеничка. Тени, карандаши, пудра, румяна, помада – все Викино и ее мамы.
Тетя Таня сама меня красила. Я положилась на нее во всем. Единственное – попросила не борщить с тональным кремом. Я как-то пробовала, брала у Вики, но не проходила и часа. Прямо в школе пришлось умываться из-за дискомфорта, вызванного тяжестью крема. А вот Вике нормально. Она без тоналки даже мусор не пойдет выносить.
Подруга раздевается до белья, надевает свой вечерний наряд – черный укороченный жакет и юбку-брюки, – и мы идем ко мне.
А дома меня ждет “сюрприз” – поддатая мама.
– О, ну ты, как Наташа Королева! Платье какое-то придумала! И прическа какая! – глядя на меня осоловелыми глазами, она комментирует мой внешний вид, когда я выхожу из ванной в своем платье. – Туфли новые, что ли? – прозорливо замечает, пока обуваюсь в черные лодочки.
– Да, дед купил, – отвечаю сухо.
– А-а… Хорошие, – протягивает мама одобрительно.
Вика смотрит на меня с жалостью, а на маму – с удивлением.
Во мне растет раздражение. Так неудобно перед Викой, ведь она мою маму всего пару раз видела. И в прошлую их встречу та тоже была подшофе.
Ну вот зачем она пришла? Тем более нетрезвая?
Все настроение испортила. И дедушка тоже не в духе.
Мы в комнате втроем находимся, а он сидит на кухне и нервно покашливает.
– Ну что, во сколько пойдем? – огорошивает мама своим вопросом.
– Куда? – настороженно смотрю на нее, надеясь, что не так поняла.
– Как куда? – хмыкает мама. – На выпускной. Посмотрю, как ты аттестат получаешь. – И неуклюже шутит: – Вход же бесплатный.
– Нет, – высекаю грубо и бескомпромиссно.
Вика глаза на меня обалдело таращит, а мама непонятливо хмурится.
Я часто дышу. Сердце быстро колотится. Грудь распирает от справедливого гнева. Я никогда не грубила маме. И не скажу, что это приятно, но допустить, чтобы ее весь класс в таком состоянии увидел, я не могу.
Что угодно, только не это.
– Как это… нет, до-очь? – растерянно выводит мама.
– Так. Ты выпила. Не надо меня позорить. Я с дедом пойду, – отрезаю, не глядя на нее.
– Ну спасибо тебе, доченька, – обижается мама, багровея на глазах. – Опозориться, значит, боишься?
– Да, боюсь, – не жалея ее чувств, отвечаю. – Если ты пойдешь в школу сейчас, то я дома останусь, – ставлю ей ультиматум. – Не нужен мне такой выпускной.
– Вон как заговорила! Смотри-ка, выросла! От матери морду воротит! Деловая! – поднявшись с дивана, все сильнее распаляется мама.
Я встаю так, чтобы не видеть ее.
В глазах дрожат слезы.
И, нет, мне ни капельки стыдно. Мне горько, мне очень обидно, мне физически плохо от того, что в такой важный день приходится все это выслушивать от родной матери.
Она почти сразу уходит, громко хлопнув дверью. Дед заходится на кухне беспокойным кашлем.
– Думаешь, не заявится? – с сомнением во взгляде шепчет Вика.
– Не знаю, Вик. Но если она придет, то я лучше умру, – чувствую, как сердце сжимается в тревожном ожидании.
К счастью, мои опасения оказываются напрасными.
На торжественной части, когда мне надевают ленту с надписью “Выпускник – 1999”, вручают аттестат с двумя четверками – по русскому и литературе, – и грамоту за хорошую учебу, в актовом зале мамы нет. “Благодарность родителям за хорошее воспитание”, где вписано имя и отчество деда, он лично из рук завуча получает. И я расслабляюсь, предвкушая что-то новое и необычное. Незабываемое. То, что на всю жизнь точно останется в памяти.
Мы перемещаемся в украшенный шарами и плакатами спортзал, где уже накрыты столы. Играет музыка.
Выпускной вечер только начинается…
24
Евгения
У меня сегодня выходной, и маму мы не ждали.
То-то я удивилась, когда вечером после работы она к нам в гости пришла, а заодно принесла одежду для Миши, которую ей передала какая-то знакомая. У той уже взрослые внуки, вот она и раздает ненужное.
Вещи не новые, а по большей части – сильно поношенные, застиранные и выцветшие. Выбрать не из чего.
Я снова порываюсь сказать маме, чтобы больше не беспокоилась, не связывалась с этим бестолковым “секонд-хэндом” и чужого не приносила. Нет, я не брезгливая и не гордячка, однако Мишу одевать в обноски не стану. Мы не нищие, в конце концов. Я зарабатываю, пособие получаю, и у Миши всегда есть все необходимое. Я себе не куплю лучше, но он у меня раздетый и разутый ходить не будет.
Только и маму обижать некрасиво – через полгорода же пакет везла.
Такой своеобразный знак внимания кому-то может показаться несущественным, если не обидным, а я не обижаюсь. Наоборот, теплеет на душе. Старалась ведь мама, про внука думала.
Убираю пакет в кладовку, планируя разобраться с его содержимым после, когда мама уйдет – что-то выброшу, что-то на ветошь оставлю. Затем ставлю чайник, делаю бутерброды. И пока Мишка в комнате играет в свой конструктор, мы с мамой чаевничаем.
– Ну что там на комиссии? – спрашивает она.
А я только отошла от этого ПМПК, только переключилась, как внутри опять все падает.
– Да ничего хорошего, – уныло бормочу, размешивая ложкой чай. – Его там за отдельный стол посадили с игрушками. Я – сбоку. Вокруг специалисты за столами. Одна его спрашивает, просит показать что-то. Другие все пишут и пишут. Как на подопытного смотрели, – рассказываю маме, как все проходило.
– Ну и как он?
– Никак. Сидел, как будто не слышит. Не смотрел даже на них. Не реагировал. Я ему говорю: “Миша, покажи, ты же знаешь все”. А он уперся, – расстроенно выдыхаю.
– Так что сказали-то?
– Да ничего толком не сказали. – Я встаю, чтобы принести и передать маме документ, который выдали. – Дали вот заключение и рекомендации там написали. Я говорю: “Вы можете объяснить, что и как вообще?”. Одна такая глазами похлопала и говорит: “В садик отдайте заключение и все…”, – пересказываю наш скупой диалог с членом комиссии.
– А это что значит? – слушая меня, мама водит взглядом по строчкам и указывает на латинские буквы “F” почти в самом низу и цифры рядом. – Под вопросом еще что-то.
– Диагноз, – я беспомощно развожу руками. – Они шифром пишут. А “ЗРР” – это задержка речевого развития.
– У самих у них задержка, – скептически замечает мама, возвращая мне заключение. – Сидят там деловые. Сами ничего не знают!
Аппетита нет. Даже чай не могу пить, выливаю его в раковину.
Мама долго у нас засиживается. Скоро уже Мишу купать и укладывать, а она все не торопится. Я не против ее компании, но Саша же обещал зайти. А мне не хочется, чтобы мама с ним столкнулась.
И когда наконец она начинает собираться домой, меня уже всю потрясывает на нервах. Она еще, как нарочно, в туалет идет, потом расчесывается и губы красит – долго и медленно.
– Жень, я же все спросить хотела… – как-то неуверенно произносит, уже обувшись и стоя в пороге. – С квартирой когда будем что-то решать? Два года прошло.
– С квартирой? – я непонимающе хмурюсь.
– Наследница-то… я, – мама стыдливо глаза отводит.
– А… – растерянно смотрю на нее. – Ну да. И что ты предлагаешь?
– Обменяем. Вам с Мишкой найдем с малосемейке. Мне – разницу, – ее ответ звучит, как давняя заготовка. – Нам с Пашей деньги нужны, – оправдывается мама.
Я давлюсь воздухом, так стремительно у меня сбивается дыхание.
Опускаю взгляд и киваю.
В животе становится нехорошо. Я, кажется, начинаю понимать, чем вызвана ее сегодняшняя проволочка. Мама просто время тянула, а пакет со старыми шмотками был предлогом, чтобы прийти.
И я не просто разочарована, я чувствую злость. Она нарастает, разогревает кровь, разгоняет сердечную мышцу, ошпаривает грудь ядовитым паром и прорывается наружу.
– Пить не на что? – бросаю грубо.
– Чего? – мгновение, и выражение маминого лица меняется. Нервничая, она краснеть начинает и суетиться. Сумку свою перевешивает с плеча на плечо. – Ты… Ты как со мной разговариваешь, а?! Мать у тебя алкашка, да?! Алкашка?! Да я…
– Тише! – обрываю ее.
– Я… Я… – у мамы подергивается нижняя губа, с которой она слизала помаду, пока психовала, заводя этот разговор. – Я работаю! Расслабляюсь в выходной! Имею право! Взяли моду меня воспитывать! То дед твой… Ты теперь…
– Мой дед, между прочим, был твоим отцом, – напоминаю ей, желая уколоть как можно больнее. – Странно, что он хотел тебя воспитывать, правда?
– И… И что?! И дальше что? – частит обескураженно.
– Да ничего, – выдыхаю, гася эмоции.
Догадываюсь, что мама не первый день об этом думала, но все не решалась обсудить, опасаясь моей реакции.
Я дышу короткими рывками.
Злость отступает, и ей на смену приходят горькое разочарование и даже отвращение. Я представляю, как мама многие дни и недели забирала Мишку из садика, сидела с ним, а сама все это время думала, как бы решить квартирный вопрос.
Я отдаю себе отчет, что фактически мы с сыном живем в ее квартире. Закон на ее стороне. Но это же наш дом, мы так к нему привыкли, мы так его любим. Здесь рядом детский сад и моя работа.
И я еще могу понять, что маме плевать на меня, на мои чувства, но ей же и на внука плевать, получается.
– Обиделась? – виновато выталкивает она.
– Нет, – качаю головой.
То, что я чувствую, и близко не похоже на обиду. Она меня просто убила, раздавила, уничтожила, с корнем вырвала все хорошее, что я к ней испытывала… Моя мама.
– Жень, нам правда деньги нужны! Пашка закодироваться хочет! Работу найдет! – она ищет себе оправдание.
И так это жалко выглядит, что мне стыдно за нее становится.
– Да, слышала уже, – киваю, понимая, кто ее надоумил. Но от этого не легче. – Ладно. Дам объявление. Не знаю, насколько это будет быстро. Вам же не горит? – смотрю сквозь нее.
– Не горит, конечно, – слышу в ее голосе облегчение. Спасибо, хоть не радость. – Ну я побежала. Пока доеду, – скомканно прощается и зовет Мишу: – Мишка, иди сюда! Поцелует тебя бабушка!
Сын выбегает из комнаты, и я с упавшим сердцем наблюдаю, как мама его расцеловывает.
– Больше не приходи сюда, – еле слышно вывожу, когда Мишка к игрушкам возвращается.
– Как это? – мама застывает как вкопанная.
– Пока обмен не найду, не хочу тебя видеть, – отрезаю максимально понятно. – Найду, позвоню.
Мама недовольно хмыкает.
– А Мишку кто забирать будет, кто с ним сидеть будет по вечерам, а?
– Не твое дело. Разберусь.
– Ой, как мы заговорили! Взрослая стала?! Самостоятельная?! – уязвленно выпаливает мама. – А ты забыла, как с пузом-то ко мне прибежала, с руками изрезанными?! Мамочка, что делать?! Мамочка, помоги! Забыла?! А потом? Когда дед умер, и с Мишкой было некому сидеть?! Все забыла?!
– Пошла вон отсюда, – высекаю крайне грубо и неуважительно.
– Чего?! – свирепеет мама.
– Пошла. Отсюда. Вон, – повторяю с расстановкой.
Тянусь к двери и демонстративно широко открываю.
– Я-то пойду. Я пойду! – мама шагает за порог и оглашает на весь подъезд: – А ты сама же первая прибежишь! Прискачешь к своей плохой матери. Куда ты денешься! Прискачешь! Приползешь!
– Да я сдохну лучше! – оглушительно хлопаю дверью у нее перед носом.
– Тварь неблагодарная! – раздается по ту сторону двери.
Меня всю трясет. Слизистую глаз выжигают горькие слезы.
Если во мне еще теплилась надежда на то, что моя жизнь наладится, и оставалась вера во что-то доброе, хорошее, то сейчас внутри пусто и безжизненно.
Я устала. Я не могу. Я так больше не могу. Я не понимаю, за что мне это все.
Господи, ну за что? За что, Господи? Чем я провинилась?
Глаза застилают обильные слезы. Я плачу, воздев лицо к потолку, и сына замечаю только тогда, когда он меня за руку берет.
– Все хорошо, Миша. Все хорошо, – спешно утирая слезы, иду за ним в комнату и опускаюсь на ковер. – А давай мы с тобой… – всхлипывая, улыбаюсь и сгребаю ладонью детали конструктора, – построим большой-большой дом… Для нас с тобой…
Я не хочу при сыне плакать, боюсь напугать, держусь до последнего, а потом включаю ему мультики и убегаю в ванную, где умываюсь, сморкаюсь и реву.
К приходу Саши последствия истерики скрыть не удается. Я встречаю его опухшая и с красным носом.
– Что случилось? С Мишей что-то? – обеспокоенно спрашивает он, когда дверь открываю. Я качаю головой и отступаю, чтобы впустить Сашу. – Жень? В чем дело? Кто обидел?
Судорожно дыша, я снова мотаю головой и моментально слепну от слез. Все пережитое сегодня и не только накатывает на меня волной сокрушительной силы.
– Я так больше не могу, Саш… Я не могу…
Сложно сказать, то ли я сама к нему шагаю, то ли Саша первый меня к себе притягивает. Но я больше не сдерживаюсь и разражаюсь бурным плачем у него на груди.
