Текст книги "Острые предметы (СИ)"

Автор книги: Юлия Устинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

53

Евгения

У меня подрагивают пальцы, и я вписываю в свободные строки внизу заявления:

Просим произвести государственную регистрацию брака;

присвоить фамилии:

мужу Химичев

женеХимичева.

После чего мы с Сашей указываем свои фамилии, ставим подписи и отдаем бланк работнику ЗАГСа.

Бракосочетание у нас назначено на первое ноября в одиннадцать тридцать. Регистрацию выбрали неторжественную. Я настояла. Звать нам некого, и смысла тратиться, покупать платье и устраивать пышную церемонию я не вижу. Это будет суббота. Сначала мы хотели в пятницу пожениться, но мне вдруг вспомнилось, что тридцать первое октября приходится на Хэллоуин. Я шепнула об этом Саше, он усмехнулся, взял новый бланк и попросил изменить нам дату.

Покинув здание Правобережного ЗАГСа, мы держимся за руки, вышагивая вдоль витрин магазина “Зори Урала”.

До конца обеденного перерыва у нас двадцать минут. Я ненавижу опаздывать, тем более на работу, однако притормаживаю напротив одной из витрин, за стеклом которой стоит несколько манекенов в свадебных платьях.

– Жень, ты хорошо подумала? – Саша вдруг разворачивается и встает передо мной. – Платье и все такое… Лично я один раз в жизни женюсь.

Я снова смотрю на пышные юбки и фату. У одного платья юбка напоминает французские шторы – один в один, как те, что я только что в фойе ЗАГСа видела… Перчатки какие-то дурацкие… Но есть и элегантные модели… И стоят, наверное… А ведь это еще надо туфли, и прическу, и фотограф тогда нужен…

Вообще-то, я хорошо подумала, прежде чем отказаться от торжественной регистрации. А теперь стою и думаю: “Как же я хочу выйти замуж в свадебном платье”.

– И… что ты предлагаешь? – полная сомнений оглядываюсь на Сашу.

– Пошли переделаем заяву. Пусть нас распишут со всеми полагающимися понтами. Имеем право.

– Ага… И как мы переделаем?

– Да просто, – он тянет меня за руку обратно к ЗАГСу. – Пошли. Бог любит Троицу.

– Не надо, Саш, опоздаем же, – сопротивляюсь.

– У нас уважительная причина. Ты же хочешь, Жень?

Улыбаясь, он разбавляет иронию во взгляде беспредельной нежностью, и ей я подчиняюсь.

Правда, когда переписываем заявление в третий раз, с меня семь потов сходит. Я уже свои и Сашкины паспортные данные наизусть вызубрила.

Со мной даже случается маленькая истерика, когда я по новом кругу вывожу:

Просим произвести государственную регистрацию брака;

присвоить фамилии:

мужу Химичев

женеХимичева.

Дата остается прежней – первое ноября, а время сдвинулось на полтора часа, потому и переписывали.

Из ЗАГСа я уже не выхожу, а пулей вылетаю.

Во-первых, мы опоздали на работу.

Во-вторых, мне дико неудобно за то, что я развела всю эту канитель с заявлением.

– Она на нас, как на дураков, смотрела! – смеюсь, вспоминая лицо сотрудницы, когда Саша ей сказала, что мы бы хотели поменять тип регистрации.

– Да и пофигу. Зато ты не будешь жалеть. И я не буду думать, что чем-то тебя обделил.

– Вот, – бросаю взгляд на свадебные платья за стеклом. – Я уже жалею. Столько денег потратим.

– У меня есть, в чем, – Саша напоминает о том костюме, что мы купили ему на свадьбу Шарафутдиновых. – Тебе же только надо.

– Возьму платье напрокат, – в голове рождается утешительная мысль. – Отметим дома.

– Можно не дома.

– Да-да, я помню, как ты любишь “не дома”.

Смущенно улыбаясь, в красках вспоминаю, что мы с Сашей устроили в номере той гостиницы летом.

– “Не дома” я только с тобой люблю, – он в плечо меня легонько толкает.

– Вот и кого нам теперь звать?

– Маму. Сына. Можно Шариковых свидетелями припахать, – так мы между собой Аню с Максимом называем.

– Свидетели уже давно не нужны, – замечаю я, – с девяноста какого-то.

– Ну символически-то можно. У них же тоже были, – напоминает Саша. – Или что?

– Да, давай пригласим, – его предложение мне по душе.

На светофоре загорается зеленый, и мы ускоряем шаг, заметив подъехавший к остановке трамвай. Успеваем запрыгнуть в последнюю дверь второго вагона.

С громким лязгом предупредительного сигнала трамвай трогается, Саша доходит до кондуктора, оплачивает проезд и возвращается ко мне на заднюю площадку.

Встав передо мной, берется за поручень над моим плечом. Я держусь за его запястье.

– Свою мать звать будешь?

– Даже не знаю. Вряд ли, ей это интересно. Да и мне как-то… – я прикусываю язык, чтобы не сказать “без разницы на нее”.

А еще вспоминаю, как мама пришла меня “поздравить” на выпускной. Наверное, я злопамятный человек, но я бы не хотела ее видеть в наш с Сашей день. Когда-то раньше бы и хотела, но теперь – нет. И еще я думаю, что имею на это полное право.

– Жень, сообщить надо, – мягко советую Саша. – А там уже как хочет.

Он прав. Для порядка надо бы ее пригласить, чисто формально, чтобы окончательно все между нами не рвать. Все-таки мама – Мишкина бабушка… Бабушка, которой уже третий месяц нет никакого дела до единственного внука.

– Я ей позвоню… ближе к дате, – говорю без особой охоты.

После обеда мы с Сашей расходимся по своим рабочим местам, а встречаемся уже в пять часов, чтобы забрать Мишу из садика и зайти в магазин.

Конец сентября порадовал Бабьим летом. Я в юбке, блузке и в тонкой кофте сегодня, Саша в одной футболке и джинсах.

– Саш, мне же к врачу послезавтра… – я нерешительно начинаю, когда неподалеку от детского сада нас минует молодая женщина с коляской и вторым ребенком лет пяти. – В общем, хочу поставить спираль.

– А… Ладно, – Саша выглядит слегка опешившим.

И я понимаю, что не с той стороны зашла.

– Или что? – кошусь на него, не найдя нужных слов.

– Я не знаю, Жень. Сама решай. Это же… твое тело.

Я на миг прикрываю глаза. Вот бы сейчас Сашину догадливость, как сегодня, когда он заметил мой неподдельный интерес к свадебным платьям.

– Тело-то мое… – вывожу с явным намеком.

И он понимает.

– Я думал… подождем, пока судимость погашу.

– Ладно, – кивнув, снимаю вопрос с повестки и ускоряю шаг.

Саша же притормаживает и тянет меня обратно.

– Стой. Ну что ты обиделась? – в глаза мне заглядывает.

– Я не обиделась, – пожимаю плечами, пытаясь погасить явное огорчение.

Эмоции бурлят в груди. Я просто не понимаю, при чем тут его судимость, если мы женимся, если мы станем мужем и женой… Некоторые специально в тюрьмы приезжают, чтобы выйти замуж… От матерых бандитов и отъявленных мразей рожают детей… От насильников… А Саша… Как обычно…

– Ты хочешь ребенка, Жень?

Мне кажется, или он удивлен?

– А ты? – отбиваю запальчиво.

– Ну… если он появится, я буду очень счастлив, – его глаза вспыхивают как-то по-новому.

– Я тоже, – мой голос подрагивает. – Очень, Саш. И еще… Я просто подумала… Ты же сам сказал, что хотел бы, чтобы я училась.

– Безусловно, – он кивает.

– В декрете бы подготовилась… – опустив взгляд, сообщаю о том, что уже не первый день обдумываю. – И пару курсов бы отучилась. У заочников сессия две-три недели, как-нибудь бы справились с маленьким. Если поступлю, конечно, – сконфуженно заканчиваю под внимательным Сашкиным взглядом.

– Обязательно поступишь. Даже не сомневаюсь, – произносит ожидаемо. Я улыбаюсь. Если бы за его уверенность в моих способностях платили, мы бы уже разбогатели. – Но детей, я думаю, надо делать и рожать без всякого расчета, а просто делать и рожать, чтобы они… ну… были.

– Конечно, Саш! – оживляясь, подхватываю. – Я потому с тобой и советуюсь, будем ли мы предохраняться дальше или… что?

Он даже подумать не успевает, мне кажется, а сразу отвечает:

– Или что.

– Да? – я даже теряюсь.

– Да.

– Ты уверен?

– Если ты уверена. Мое-то дело – две минуты.

Я прыскаю смехом, тянусь к Саше, скрещиваю руки на его затылке и вынуждаю наклониться.

– Ты же знаешь, мне надо долго, – в ухо ему шепчу.

– Будет тебе долго… – своим голосом топит меня в любви и нежности.

С трудом отлипаю от Саши. В голове карусель, а сердцу катастрофически тесно в груди становится.

– Я читала, что еще один ребенок может и на Мишу положительно повлиять. А, может, и наоборот. Вдруг он начнет ревновать… – сообщаю о том, чего понахваталась из разных книг по психологии и воспитанию.

– Нормально всё будет. Что логопедка? В субботу была?

– Да. Она не просто логопед, а логопед-дефектолог. Говорит, что причина не органического характера. То есть… она не видит каких-то симптомов нарушений мозга. И Миша, сказала, готов стараться, если его заинтересовать. Но с результатом чтобы мы сами не торопили – себя и его. Он же только жестами общался, и речь все это время стояла на месте. А в развитии у всего есть свои стадии. И их никак не перепрыгнуть, разве что чудо произойдет. Только специалисты в чудеса не верят. Поэтому надо настроиться, что это не так просто и не так быстро. Сначала надо звуки освоить, потом слоги и так далее. Может через два месяца заговорить, а может и через год. Все индивидуально. Еще сказала, что хорошо, что у нас есть собака. Это тоже, оказывается, благоприятно влияет. В целом, у нее хороший настрой, – пересказываю нашу беседу с логопедом.

Она приходила домой, пока Саша был в отъезде.

– А насчет аутизма?

– Да, я спросила. Она работает и с теми, у кого РАС – как нам написали. Но сказала, что явных каких-то признаков для беспокойства не видит. Он идет на контакт. Интеллект в норме. Но она характеристику из садика почитала, я же сделала копию, и сказала, что над социализацией надо работать и учить управлять эмоциями.

– Ясно. Ну ты как… ей доверяешь? – дает понять, что для него я абсолютный авторитет в этом вопросе.

– Да. Где ты ее нашел?

– Да это мама… Там… С работы у нее у кого-то… – запнувшись, он как-то странно на меня смотрит. – Слушай, насчет собаки… Я когда приехал, мне же опять звонили.

– Ну вот… – у меня внутри все падает. – Неужели хозяева объявились?

– Не бойся, просто так я его никому не отдам, – обещает Саша. – Пусть докажут сперва.

Понимаю, что бодрится. Мы все так привыкли к лайке. Даже думать не хочу, как мы без него будем.

– И когда придут смотреть?

– Сегодня. Вот сейчас… В шесть часов.

Мы забираем Мишу.

Настроение у обоих заметно портится. Мише, конечно, ничего не говорим. Саша просто забирает собаку и выводит ее за дверь. Пока он отсутствует, я успеваю поплакать. Тем ярче становится момент, когда Саша благополучно приводит пса домой.

– Возвращение блудного собакена, – отбивает он с порога.

– Не забрали! – я готова прыгать от радости. – Неужели снова хотели надуть?!

– Нет. Реально его хозяева пришли. Муж с женой. Фотку, где он мелкий совсем, принесли. Он их узнал даже, особенно мужика, – как-то хмуро проговаривает Саша.

– Тогда… как? – озадаченно смотрю на него.

– Я его купил, – Саша кивает на лайку.

– Чего?

– Предложил им денег, и они согласились. Погремуха – Бим. Типа черный Бим, черные ухи…

– И правда… Бим, – я опускаюсь перед собакой на одно колено, глажу его и снимаю ошейник. – А он им что… больше не нужен?

– Учитывая, каким он был засранцем, не особо… – усмехается Саша. – Взяли для детей. Те его только баловали, а воспитывать никто не воспитывал, как я понял. Он там им все изгрыз, обоссал… Пиздячих от мужика точно не раз получал, судя по "радостной" реакции обоих, – различаю в его тоне непримиримые нотки. – Потом потерялся. Или они его сами “потеряли”. А кто-то из знакомых увидел наше объявление.

– И что они скажут детям?

– Дети не в курсе. И вообще пофигу. Это наша собака.

– Наша… Бимка… – я обхватываю пса вокруг головы и обнимаю. – Сами, скажи, они не воспитанные, а я воспитанный. Умник, – чешу ему между ушами. Зажмурившись от удовольствия, пес забавно вываливает из пасти язык. – Хороший…

– Он сейчас кончит, – смеется Саша.

– Саш! – цокаю на него.

– Ну что мы поделаем. Такая реакция на тебя… – улыбается бесстыже. – Миш, пошли гулять! – зовет сына из комнаты и мне командует. – Одевай его давай обратно.

Я провожаю своих мужчин на прогулку, закрываю дверь и иду на кухню, чтобы заняться ужином.

– Вы быстро! – кричу, услышав, что в двери вскоре щелкает замок. И десяти минут не прошло.

Мне никто не отвечает, и я выглядываю в коридор.

В квартиру заходит мама с какими-то баулами и пакетами, тяжело дышащая и взмыленная – столько затащить на пятый этаж.

– Привет, – бросает мне с не самым цветущим видом и ненакрашенная.

– При… вет, – растерянно смотрю на нее. Ведь мама без губной помады на улицу никогда не выходит – что трезвая, что не совсем. – Какими… судьбами? – комкаю в пальцах кухонное полотенце.

– Я сюда теперь, – сообщает она с явной неохотой. – Мне жить негде. Паша умер.

54

Евгения

Руки у меня сами собой опускаются.

Человек умер. Но лукавить не стану, какого-то особого сожаления по поводу его кончины я не испытываю. Впрочем, и смерти я ему не желала.

У нас с Павлом были своеобразные взаимоотношения – мы всегда через маму “общались”. Я ему сигареты, продукты и выпивку передавала, а он мне передавал “приветы”. Конечно, единственная причина, по которой я что-то делала для него, заключалась в том, чтобы он маму не выгнал из своей квартиры. Иначе она бы пришла жить к нам. Вот как теперь...

– Когда? – спрашиваю, потирая себя между грудей.

Нехорошо стало.

– В понедельник прошлый. Цирроз у него был... Так мучился... Девять дней сегодня. – Мама разувается и вешает куртку, успев между этим подцепить пальцами и потрогать мой новый плащ. – Дочка его пришла вчера… Алёна… – оглянувшись, убирает назад отросшие с проседью волосы. Видно, что она давно не обновляла стрижку и не красилась. – Сказала, чтобы я квартиру освободила. Она сдавать будет. Ну а мне теперь куда? – руками разводит, избегая прямо смотреть на меня.

– Понятно, – я ловлю себя на том, что наматываю на кулак полотенце, как это, знаю, делает Саша с боксерскими бинтами.

Не хочу злорадствовать, конечно. Но вот же как… У кого-то дочери не церемонятся.

Мама толкается в комнату и спрашивает:

– А Мишка где?

– Гуляет, – твердо встречаю ее растерянный взгляд.

– С кем?

– С моим мужем.

– Ты замуж вышла? – так удивляется, что рот раскрывает.

– Да.

Уже понимаю, что ни на какую регистрацию приглашать маму не стану. Вот сейчас увидела ее и поняла, что не позову. Нечего ей там делать, как мне нечего было делать в ее жизни.

Это не касается квартиры, и я вовсе не мщу, я просто четко осознаю, что дальше буду без нее и Миша тоже.

Зачем ему бабушка, которая за два месяца даже ни разу не навестила его?

Зачем мне мать, которой я стала нужна только тогда, когда ей хвост прижало? Да и то не я, а дедушкина квартира.

Зачем она нам?

– Так значит у Олега нет своего жилья? – скептическим взглядом комнату обводит, задерживаясь на Сашиной футболке, висящей на стуле.

Кому что, а вшивому баня.

Я качаю головой, наблюдая, как она проходит дальше и осматривает комнату.

Думаю, не слишком ли она спокойна и любопытна для скорбящей? Почти десять лет со своим Пашей прожила “душа в душу”, сколько раз с синяками от него приходила, но возвращалась обратно. Значит, что-то тянуло туда… Бутылка, наверное…

И раз на горюющую вдову мама не тянет, я с ней миндальничать тоже не собираюсь.

– Я давала тебе деньги, чтобы ты платила за такси, – припоминаю претензии, которыми вчера огорошила меня Настя. – А ты меня обманывала и выставила черт знает кем перед его семьей.

– Ну… Было как-то… Я забывала… Он не напоминал… – неуклюже выгораживает себя.

– Да не ври! – повышаю голос. – Все я знаю!

– И что теперь? – мама ощетинивается. – Вы же поженились с Олегом. Такой мелочный, что ли? Не ожидала от зятя, – с укоризной выводит.

– А я не с ним, – рублю, чтобы развенчать уже ее нелепое заблуждение.

– А с кем? – хмурит тонко выщипанные брови.

– С Сашей Химичевым.

У мамы шок на лице, а следом – явное пренебрежение проявляется.

– С этим? С Танькиным? – она брезгливо косится на стену, за которой квартира соседей располагается. – Когда он вышел?

– Летом.

Хмыкнув, мама на диван опускается и с каким-то даже превосходством, что ли, закидывает ногу на ногу.

– И прям жениться ему приспичило? – поддевает тоном.

– А тебя в этом что-то не устраивает? – огрызаюсь, скрестив руки на животе.

Она опускает взгляд на мой новый фартук.

– А у тебя пузо растет опять, что ли? – отбивает цинично.

Хочу сказать: "Не твое дело". Но грудь распирает горькой застарелой обидой.

Вспоминаю, как мама меня чихвостила, когда я ей призналась, что беременна.

И, получается, если бы я сейчас Сашиного ребенка носила, она бы точно так же отреагировала – презрительно и злоехидно.

Я молчу. В глазах жжет. Изо всех сил стараюсь не расплакаться.

Ну почему? Почему я не заслуживаю ее, если не любви, то хоть какого-то понимания? Ведь ее безразличие хуже ненависти… И я, кажется, тоже уже ее ненавижу… Мою… маму.

– Ой, дура… – оценив мой понурый вид, она укореняется в своих выводах. – Да он же сиделец, Жень! Брата родного пришиб голыми руками, а ты его к ребенку! Еще рожать от уголовщины собралась! Ой, какая же ты дура!

– Замолчи! – вскрикнув, я бросаюсь к ней. – Закрой свой поганый рот! Не смей так про него! Если еще что-то скажешь в этом духе, я тебя вышвырну отсюда со всеми твоими котомками, поняла?! Ты меня поняла?!

Сжавшись и приподняв колени, мама заученно прикрывает голову руками. И я только теперь осознаю, что занесла над ней кулак. Я подняла на мать руку!

Зажмурившись, выпускаю из глаз несколько обжигающе-кислотных капель.

Да что я делаю?.. Господи… На кого я похожа?

Мне больно дышать. Словно пьяная отшатываюсь в сторону, и сама не понимаю, как опускаюсь на противоположный конец дивана.

– Извини… – у меня дрожат губы.

Я столько всего хочу ей сказать – высказать, но не могу. Слова застряли в горле, которое ощутимо саднит после того, как я сорвала на нее голос.

А еще, мне кажется, что сейчас наступил какой-то переломный момент, и если я продолжу катить на нее бочку, то всё – для нас обеих пути назад не будет. И я молчу, глотаю слезы и вновь подальше заталкиваю свои детские обиды.

И мама чувствует, что я дала слабину.

– Вышвырнет она меня… Да это я тут хозяйка… Я права имею, и стращать меня не надо… Устроились! На всем готовом! – ее интонация все больше обретает силу и уверенность.

Глядя на свои руки, сжимающие подол фартука, я улыбаюсь. Неосознанно. Моя психика сама включает этот защитный механизм.

Что ж… Она не оставляет мне выбора.

Я утираю слезы и тоже шагаю за черту.

– Я тебя не стращаю, – вывожу так взвешенно, как только могу. – Но мы с Мишей тут тоже прописаны. Я за все плачу. Я тут хозяйка.

– Судиться станешь? – понимает, к чему веду.

– Хочешь, чтобы до этого дошло? – огрызнувшись, жгу ее взглядом.

– Это он тебя научил? – прищурившись, выдвигает предположение – по себе, видимо, судит. – Уркаган этот? – Я молчу, и она сама с собой соглашается, активно кивая: – Он… Он… Да он же конченный! Разве кто нормальным оттуда возвращается? А это еще боксер бывший. Вообще мозги отбитые! Запудрил тебе голову, лапши навешал, а ты и рада! Квартиру, наверное, решил оттяпать, тварюга! Ты документы на квартиру проверяла? Все на месте?!

– Господи, мама, – я истерично смеюсь в голос. – Ты бы себя послушала только.

– А что я не так сказала?! – ее задевает мой смех. – Если своего ума нет, так хоть мать послушай!

– Ты издеваешься? Слушать тебя? Мать? Ты вспомнила, что ты моя мать? – я снова прыскаю, но так же быстро злое веселье покидает меня. – Скажи, зачем ты меня вообще на свет родила?

Апатично смотрю на нее, сидящую в каком-то метре, но такую далекую и чужую женщину.

– А ты своего… зачем? – что-то мелькает в ее взгляде. Стыд? – Я хотя бы от мужа… – и она его прикрывает. – А ты…

У мамы свои защитные механизмы. Лучший – нападение. И я поступаю аналогично.

– А ты?! – вскочив, ору на нее. – А ты?! От мужа! А толку?! – верещу во всю глотку.

Мама снова вся сжимается, опасаясь, что я ее поколочу.

Всерьез боится. Видимо, годы побоев возвели это ее скукоживание в ранг основного инстинкта.

Я отхожу от нее подальше и обхватываю себя руками.

– Ну почему ты такая? Ну почему? Что я тебе плохого сделала? От тебя же никакого житья, ни в детстве, ни сейчас!

– Мне теперь сдохнуть, что ли, чтобы тебе тут хорошо жилось со своим уголовником?! – с красным лицом отбивает.

– Да когда мне хорошо жилось?! – я трясу головой. – Что ты знаешь о том, как мне жилось?! Что ты вообще обо мне знаешь?!

Больше не могу сдерживаться. Мне так больно и плохо, что я начинаю рыдать – бурно, в голос, с надрывом.

– Жень… Женька… Ну… Куда мне? Ну мне-то теперь куда?! Где мне жить? – растерянно сокрушается мама с жалким, затравленным видом.

– Да живи!

Махнув на нее рукой, я выбегаю из комнаты, а спустя еще пару минут возвращаются мои родные любимые…