Текст книги "Острые предметы (СИ)"

Автор книги: Юлия Устинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

14

Александр

Вера – это согласие воли с совестью.

Лев Толстой

Вернувшись с работы, обнаруживаю на холодильнике напечатанные, аккуратно разрезанные и сложенные стопкой объявления.

– Женя заходила?

– Заходила, заходила, – мама на стол накрывает. – Днем еще.

Я раскрываю бумажки веером. Их гораздо больше, чем я просил.

На каждой посередине крупно и жирно напечатано:

“ПЁС ОЧЕНЬ ИЩЕТ СВОЕГО ХОЗЯИНА!!!”

Не думаю, что Женя тоже нарекла моего хвостатого квартиранта Псом, однако такое совпадение забавляет.

Складываю листовки, наваливаю Псу щедрую порцию собачьего корма и только затем сажусь за стол.

Пёс со мной сегодня снова провел на улице все рабочее время. Развлекал меня, отвлекал, облаял всех встречных кошек и собак, чужого дерьма чуть не нажрался, но в любом случае не бездельничал и ужин свой честно заслужил.

– Хлеб бери, – мама тоже садится и двигает ко мне хлебницу, бросая мимоходом: – Жалко ее.

– Кого? – с аппетитом приступаю к трапезе.

– Женечку – соседку. С Николаичем-то ей легче было. Все помощь и родной человек, – протяжно вздыхает мама.

– А где у нее… кто? – осторожно вставляю. – Парень там или кто-то вообще был?

– Чего не знаю, того не знаю. Никого не видела.

– А мать ее где?

И это не праздное любопытство.

Мне важно понять, как жила все эти годы и чем теперь живет и дышит Женя.

Чем я могу ей помочь?

– Мать… – скептически повторяет за мной мама. – Прости, Господи, опять сужу, – мама осеняет себя крестом прямо за столом, воздев глаза к потолку. – Иван Николаевич ей был и матерью, и отцом. Ну Лена-то приходит, вижу ее. Забирает мальчонку, сидит, пока Женя работает. А все равно тяжко девочке одной. Уж я знаю, как одной бывает. Она еще совсем молоденькая. А мальчишка какой шебутной. Ну егоза! – усмехается. – Вот не разговаривает только. Переживает она конечно.

Я киваю. Мама подтверждает мои наблюдения.

Заметил уже, что малой у Жени не из болтливых. И, насколько я знаю, и брат мой поздно заговорил. Наследственность или нет – без понятия. Однако не могу не признать, что мама права. Жене непросто одной воспитывать сына.

Парня на "девять-девять" я больше не видел. Вернее, видел, как он привозил ее в потемках, и Женя сразу покидала салон. Водитель не выходил, хотя уезжал не сразу, ждал кого-то. Как теперь понимаю, Женину маму.

Наверное, это о чем-то да говорит. Но Женина личная жизнь – не мое дело. А вот Миша – мое.

По прошествии двух суток я адаптировался к мысли о том, что ее пацан родней мне приходится, хотя все эти годы даже в голову не приходило, что у той ночи могут быть последствия в виде ребенка.

Я не понимаю, как Женя все это вывезла. Откуда в ней столько силы? Откуда?

И она бы совершенно точно предпочла, чтобы никто ни о чем не узнал. Только я так не могу. Я не могу жить через стенку от ее пацана, встречать его на улице и делать вид, что я просто какой-то левый дядя.

А мама…

Если бы она знала, что у нее есть внук, возможно, она бы стала хоть немного счастливее.

А пока что все ее радости и утешения – молитва.

Я не противник веры. Но мама живет так, словно служение людям в своем хирургическом отделении и Богу – это все, что ей осталось. А я бы все отдал, чтобы в ее жизни снова появились самые обычные человеческие вещи.

Только как объяснить, чей Миша?

Женя не допустит, чтобы мама узнала правду. Да я и сам считаю, что это плохая идея.

Правда маму доконает.

Старший сын – братоубийца, а младший…

Да, так я бы мог хоть как-то оправдать себя в маминых глазах наконец, но ей от этого легче уж точно не будет. И никому не будет…

– Будешь добавку? – предлагает мама.

– Нет, спасибо, – с удивлением обнаруживаю, что в тарелке пусто. Как съел, не понял. К мойке посуду несу и сообщаю о планах на вечер: – Пока не поздно, пойду обои дообдираю.

– Оставь, Саша, я помою!

– Да сиди, мам, – открываю кран.

– Ты это правильно решил с ремонтом, сынок, – одобрительно подхватывает она, повернувшись на стуле ко мне лицом. – У меня что-то все… Я туда и не заходила почти.

Могу ее понять.

В спальне, что мы делили с братом, и сейчас можно обнаружить напоминания о нем.

Его диван. Его стопка “Плейбоя”, спрятанная в нем. Его постеры над ним с “Агатой Кристи”. Его кассетник. Его эспандер и четки, которые он вечно таскал при себе для понта.

И это так удивительно, что кажется абсолютно чудовищным: вот все его вещи по-прежнему на месте в целости и сохранности, а его самого нет и не будет.

– Мам, можно я диван в спальне выброшу? – спрашиваю ее, перекрыв воду.

Мой вопрос виснет в тишине.

Я напряженно смотрю маму. Опасаюсь, что поторопился. Что для нее этот гребаный диван и остальное – не просто мебель и барахло, а все, что осталось отееребенка.

– Да что ты спрашиваешь, Саша? Делай, как надо, – мама словно даже удивляется, что я спросил разрешения.

А я не могу не спрашивать.

“Не тобой положено – не тобой возьмётся” – неписаный на зоне закон.

Трогать и распоряжаться чужими вещами там – табу.

И я все еще живу по тюремным привычкам.

Первые дни, кроме своих вещей, вообще ни к чему не прикасался. Да и сейчас еще привыкаю к тому, что я в своем доме и могу распоряжаться всем, как считаю нужным. Что я могу распоряжаться собой.

Поэтому меня дико бесило, когда Вика что-то брала или перекладывала без спросу в квартире, где я сам себя не считаю полноправным хозяином.

– А одежду я в церковь унесла, – потухшим голосом проговаривает мама. – Все собрала и унесла. Тебе бы не сгодилось… Ты попроще носишь, да ты и повыше, а Стасик франтить любил… – мама смотрит в пустоту невидящим взглядом.

В горле встает комок.

Месяц спустя стало чуть проще реагировать. Ну как проще?

Я сжимаю кулаки и незаметно перехожу на режим дыхания “в бою” – короткие и глубокие вдохи носом и длинные выдохи ртом. Стараюсь абстрагироваться в этот момент, чтобы чувство вины, боль, ярость на себя и на него побыстрее прокипели и снова растеклись внутри черным несмываемым мазутом.

Но на этот раз мама сама меня переключает:

– Ты бы присмотрелся к ней, Саш, – звучит как совет.

– К кому? – нахмурившись, расслабляю мышцы.

– К Женечке.

Снова не догоняю.

Мелькает мысль, что мама что-то поняла про ребенка. Ведь я же понял.

Не сказать, что пацан на брата похож, но что-то в нем определенно есть знакомое. И это даже не бунтарский взгляд исподлобья, а нечто на невидимом уровне. И я уверен, если бы Мишка был старше и мог сказать мне пару ласковых, он звучал бы очень убедительно. Ведь "бунтарь" – это не манера говорить, а способ донести свою точку зрения.

Стас это умел.

Но мы же сейчас не ребенка, которого он заделал Жене, обсуждаем…

– А что мне к ней присматриваться? Я Женю с детства знаю.

– Я в другом смысле, – мама откашливается и отводит взгляд, явно смутившись.

– А… В другом, – не без удивления допираю, о чем речь. – А зачем?

– И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному… – глядя на меня глазами, полными боли и любви, она цитирует Библию.

И мне больно. Адски.

Сокрушает ее взгляд. Максимальная сила удара. Если бы она с ненавистью на меня смотрела, обвиняла, проклинала, инстинктивно я бы мог встать нутряком в оборону. А так – без вариантов.

Пропускаю. Пропускаю. Пропускаю.

– Мам… – умоляю.

– Да я так, Саш. Она одна. Ты один… – вздыхает и снова крестится: – Да на все промысл Божий, сынок. На все Его воля.

И пока я срываю остатки старых обоев вместе с газетами под ними за восемьдесят седьмой, окончание нашего разговора все не идет из головы.

На все промысл Божий. На все Его воля.

15

Евгения

Я надеялась, что он придет, хотя сама же выгнала Сашу в прошлый визит.

Я не желала продолжать наш разговор, но ждала Сашу. Очень ждала, тревожилась и ломала голову над тем, что он думает обо всей этой... ситуации.

Объявления я еще во вторник распечатала. Но сразу занести не осмелилась, да и поздно было, а вчера все-таки решилась.

Дверь открыла Сашина мама. Мне, как всегда, было очень волнительно видеть ее – женщину, от которой я скрыла, что она стала бабушкой.

Саша ей не сказал и не скажет. Я в нем уверена.

Он смолчал даже тогда, когда в правде был хоть какой-то смысл. Для него.

Сейчас его нет. Саша отбыл свое наказание, не воспользовавшись шансом на смягчение приговора. Мою просьбу исполнил и пожалел свою маму. И я не знаю человека благороднее, мужественнее и надежнее, чем Александр Химичев.

Разумеется, что и тюрьма наложила свой отпечаток на его характер.

Саша стал угрюмее, тверже и уже не так со мной церемонится. Но и я давно не та наивная девочка, по уши влюбленная в своего взрослого соседа-спортсмена.

Говорят, что выпускной вечер – это дверь во взрослую жизнь.

Для меня он оказался лифтом без света и кнопок, в который я зашла, а вышла там, где оказаться не планировала.

Но то, что пережил Саша, и что до сих пор переживает он и его мама, мне даже представить страшно. Они оба этого не заслужили.

Единственный, кто должен был мучиться и нести наказание, лежит в земле. Но я и его не могу ненавидеть. Смерти я ему бы не желала. А уж Саша точно этого не хотел.

И когда Химичев появляется на моем пороге в пятницу вечером, я успеваю себе проесть плешь, пытаясь понять, как мне теперь с ним общаться.

Мне срочно нужен новый лифт, только с кнопками и безопасный. Я хочу понимать, что будет дальше.

– Привет.

– Привет.

Мы здороваемся. Я – натянуто, а Саша, как всегда, вежливо и доброжелательно.

На Саше новые темно-серые джинсы и черная футболка. В руке пакет.

Сама перед ним стою в белых носках с подворотом, ведь умудряюсь мерзнуть даже летом. И на мне опять тот дурацкий махровый халат, из которого я выросла лет в двенадцать. Выбросить жалко, да и ему сносу нет. Выцветший после многих стирок халат едва попу прикрывает, и на груди приходится сильнее его запахивать, потому что в лифчике она кажется еще больше.

Но сегодня я хотя бы в лифчике… И Сашатудане смотрит.

Зато я всего его разглядела, буквально расстреляв глазами. У него влажные волосы. Наверное, недавно вышел из душа. А в прошлый раз было наоборот…

Саша выглядит так, словно собрался на свидание.

Ощущаю аромат мужского парфюма. И у него чисто выбрито лицо. Не то, что у Олега. Тот теперь взялся отращивать, типа, брутальную бороду и усы, и ужасно колется, когда целует меня на прощание.

В самих поцелуях ли дело или в их исполнителе, но мне с каждым разом все меньше хочется этим заниматься. А я не знаю, как сказать, чтобы не обидеть человека. Ведь мы с Олегом встречаемся.

И мне он правда нравится… Но еще я помню, что бывает по-другому, когда мурашки по телу и глупые бабочки в животе.

Вот как сейчас. С Сашей.

– Спасибо за объявления. Пёс тебе офигеть как благодарен, – юморит он.

– Да не за что, – я сдержанно улыбаюсь и киваю. – Передай, что я желаю ему как можно скорее попасть домой, – и у меня тоже получается пошутить.

– Обязательно.

– Ты уже все расклеил?

– Почти. Большую часть сегодня утром. Пока тихо.

– Как твой ремонт?

– Сильно достал, да?

– Нет.

– Все ободрал. Осталось обои поклеить.

– Ясно…

Виснет неуклюжая пауза. В тишине лестничной клетки отчетливо слышны звуки мультфильма, который смотрит Миша.

Мы с Сашей переглядываемся, понимая, что беседуем ни о чем. Он кривовато улыбается. Я смущенно опускаю ресницы, чувствуя себя в его обществе привычно глупо.

И это просто никуда не годится!

С нами столько всего случилось. Прошло четыре года. Я стала женщиной. Я стала матерью. Но несмотря ни на что по-прежнему начинаю дико тупить, когда вижу Сашу.

“Пожалуйста, скажи уже что-нибудь!” – мысленно прошу, осмелившись снова взглянуть на него.

Саша реагирует, словно приняв мой внутренний посыл с исполнению. Выражение его лица становится жестче и серьезнее.

– Жень, поговорить надо, – требовательно проговаривает. И я даже напрячься не успеваю, как он вворачивает тоном, не терпящим возражений: – Ты сама знаешь, что надо. Пригласишь? – на дверь кивает.

И если бы это был не Саша, а кто-то другой, я бы велела ему идти куда подальше со своими властными замашками. А с ним я так не могу. Я его уважаю.

– Проходи, – пячусь и толкаю ладонью дверь.

У меня в животе завязывается беспокойный узел, ведь я догадываюсь, зачем он пришел.

– Можно к нему? – спрашивает Саша, разувшись.

А игрушка, которую он достает из пакета, лишь подтверждает мои опасения.

Я киваю в направлении комнаты. Саша проходит, я следом плетусь, но притормаживаю в пороге, чтобы не мешать.

– Здоров, Миш, – Саша протягивает Мишке руку, и сын без дополнительных подсказок сует в большую Сашину ладонь свою маленькую. – Вот. Это тебе, – Саша вручает ему коробку с джипом на пульте управления. – Можно, Жень? – спохватившись, на меня оглядывается.

Переминаясь с ноги на ногу, крепко держу халат на груди.

– Конечно. Большое спасибо, дядя Саша, – последнее для Миши четко проговариваю.

– На здоровье, – подхватывает гость. Мишка нетерпеливо скребет и трясет коробку, желая добраться до машинки, и Саша предлагает: – Давай открою.

– Сделать тебе чай или кофе? – я в свою очередь вспоминаю о гостеприимстве.

– Чай можно, если несложно.

Пока Саша учит Мишку управлять джипом, ставлю чайник. Тот свистит, и я завариваю чай на газу.

По кухне расплывается терпкий аромат. Я накрываю заварник “петухом”, сшитым мной и подаренным деду на шестидесятипятилетие.

Грелка вся в коричневых пятнах от чая, стирай-не стирай. Знаю, что давно следует выбросить, но мне все жалко.

К чаю ставлю вишневое варенье, которым меня Настя угостила, достаю печенье и сахар. Больше и нет ничего.

Мелькает мысль, что не мешало бы переодеться. Но я не успеваю. Саша присоединяется ко мне на кухне.

– Тебе с молоком? – оглянувшись, спрашиваю.

– Без. И покрепче. – Он опускается на то же место, что и в прошлый раз – на стул у входа. Я тянусь в шкаф за чашкой в своем коротком халате и замираю на полпути, слушая Сашино твердое волеизъявление: – Жень, я хочу присутствовать в жизни Миши.

16

Евгения

Следующие несколько мгновений действую машинально.

Я беру чашку. Я роняю чашку. Она падает и разбивается.

– Тихо-тихо, – поднявшись, Саша мягко тянет меня за локоть.

Я пячусь к столу и многие секунды, не моргая, оторопело наблюдаю, как Химичев собирает в кучку красно-белые осколки. А в ушах стоит звон и эхо его последнего заявления.

“Я хочу присутствовать в жизни Миши”.

Вздрагиваю.

В коридоре что-то жужжит, звук нарастает. Раздается щелчок. И когда жужжание удаляется, до меня доходит, что это Миша играет с машинкой.

– Саш… – наконец я подаю голос. – Я сама уберу.

Опускаюсь на корточки, но Саша перехватывает мое запястье, взяв за браслет.

– Не надо. Не хочу, чтобы ты порезалась… – Он умолкает, обратив внимание на руку, за которую меня держит. Я тоже понимаю, как двояко звучат его слова. – В смысле… – скользит взглядом по моим голым ногам, начиная с торчащих перед ним коленок.

Дальше – бедра, кромка халата, и резкий скачок – в глаза мне смотрит.

Мое лицо ошпаривает жаром. Я стремительно поднимаюсь и одергиваю подол.

– Больше не трогай, – огибаю Сашу и запоздало соображаю, что не отстаю от Химичева сегодня по части иносказаний. Ведь я осколки имела в виду, а не его прикосновения. Но уточнять что-то считаю излишним: – Давай сюда, – открываю дверцу под мойкой. Саша встает, удерживая на ладони значительную часть крупных кусочков, и отправляет их в мусорное ведро. – Я дальше сама.

Отряхнув над раковиной руки, он отходит. Я достаю пластиковую щетку и сметаю более мелкие осколки в совок, стараясь не светить своими телесами.

Саша больше не вмешивается и ждет, пока я закончу с уборкой.

Вымыв руки, на этот раз я благополучно наливаю нам чай и сажусь напротив.

Саша молча делает несколько глотков черного кипятка и даже не морщится.

– Что скажешь, Жень? – и возвращается к тому, для чего, очевидно, и пришел.

Пока я наводила порядок, было время подумать.

И, если не брать во внимание испытанный шок, мне очень приятно было услышать от Саши, что Миша ему небезразличен. Вот только удивляет, что такой умный человек, как Саша, не может не осознавать всех сложностей, которые стоят за его желанием присутствовать в жизни моего сына.

– И как ты себе все это представляешь? – наблюдаю, как он царапает ногтем ручку чашки. – Каким образом вы будете общаться? Как объяснить Мише, кто ты? Что подумает твоя мама? А все… остальные? – озадаченно развожу руками.

– Все остальные… – мрачно осклабившись, Саша вдруг цепляется к последнему. – Тебе кто-то помог из этих “остальных”? Хоть один для тебя или для сына что-то сделал? Наверное, только косяка все остальные давали, да? – в его стальном голосе сквозит презрение.

Я опускаю голову.

Понимаю, что его гнев не на меня направлен. Он о социуме, где ни до меня, ни до Миши действительно нет никому никакого дела. Однако я до сих пор сталкиваюсь с косыми взглядами и неприятными вопросами. Сейчас стало проще. Я научилась игнорировать их, обороняться, могу и огрызнуться. Но в памяти еще свежи те дни, когда я всерьез думала, что больше никогда не выйду на улицу.

И то, с каким сочувствием Саша сейчас смотрит на меня, рождает в душе волну протеста.

– Мне не нужна ничья жалость, – имею в виду его самого в первую очередь. – Я сама справляюсь.

– Это не жалость, Женя! – отражает Саша сердито, даже с возмущением. – Я хочу заботиться о ребенке. И я даже не сомневаюсь в том, что ты прекрасная мать.

– Саш, это как-то… – растерянно качаю головой, пытаясь подобрать подходящее слово, но так и не нахожу.

– Все нормально, Жень, – успокаивает меня Саша, подаваясь вперед. Его мощные предплечья опускаются на край стола, и тот слегка шатается. – Я же не от фонаря пришел к тебе. Я все эти дни думал, размышлял. – Слушая его голос, наблюдаю, как в моей чашке с чаем дрожит свет лампочки. – И насчет мамы ты полностью права. Ей нужно будет как-то объяснить. И Мише.

– Любопытно… и как? – возвожу на Сашу взыскательный взгляд.

Ведь он должен понимать. Я не допущу того, чтобы тайна рождения Миши стала явной. Особенно для самого Миши. Сын никогда и ни за что от меня не услышит о человеке, от которого его зачали. Это даже не подлежит обсуждению. Это мой выбор. И мне с ним жить.

Саша же не спешит отвечать. Вроде бы, порывается пару раз, но так и не решается. Снова за чашку хватается, глотает голый чай, а я все жду, гадаю, почему он так нервничает.

– Саш? – наконец не выдерживаю его молчания.

Метнув в меня осторожный взгляд, Саша делает еще один глоток. Чашка со звоном опускается на стол. Я вижу, как по горлу мужчины прокатывается адамово яблоко, и он хрипло предлагает:

– Можно сказать, что он… мой.

– Твой? – нахмурившись, переспрашиваю. И почти мгновенно до меня доходит, о чем речь: – А… В смысле… твой.

Мы синхронно киваем. Я на автомате, а Саша утвердительно, словно уже все для себя решил.

– Да, мой, – подхватывает он. – Мама не станет приставать к тебе с расспросами. Она не такой человек. Особенно… теперь. Ей точно будет достаточно того, что я скажу. Я тебе обещаю, что никто ничего не узнает. И это было бы оптимально.

– Оптимально? – потерянно вывожу. – Для кого?

На вдохе у Саши высоко вздымается грудь, и он внимательно смотрит мне в глаза.

– Для Миши. И для мамы, – обозначает свои приоритеты. – У него будет родная бабушка, а у нее – родной внук. Они оба не виноваты, что всё так… – осекается, упираясь взглядом в стол, – сложилось, – и торопится добавить: – И ты, Жень, разумеется, тоже. Ты – в первую очередь… – Читаю по глазам: тоже жертва. – Я готов усыновить Мишу. Правда не сейчас. Когда условка выйдет. Сейчас мне, наверное, не дадут. А пока пусть пацан привыкает к нам.

Выслушав Сашу, признаю, что он и правда не от фонаря ко мне пришел. У него есть готовое решение. Оно мне частично импонирует. Только все же, кажется, что это слишком… Перебор. Чрезвычайно радикальная мера.

– Зачем это тебе? – требовательно смотрю на Сашу. – То есть… Я понимаю, что твоя мама была бы рада, но зачем этотебе? – делаю акцент на последнем. – Если только из-за мамы, то… Не стоит, Саш, – даю понять, что подобный акт благородства с его стороны меня не очень вдохновляет.

– Нет-нет, дело не только в маме, – Саша спешит меня успокоить. – В твоем сыне, конечно. Ну вот как тебе объяснить? Я просто чувствую, что должен.

– Да кому ты что должен, Саш?! – искренне поражаюсь тому, сколько этот человек еще готов на себя взвалить. – Разве ты мало пострадал?! И… страдаешь… Разве на тебя не смотрят косо? Разве ты все это заслужил?! – В глазах режет, и я зажмуриваюсь, выпуская из глаз по капле. – Мне безумно-безумно жаль, что тебе пришлось пережить. Но Миша – не твоя проблема. Тебе же…

– Миша – и не проблема, – мягко перебив, Саша не позволяет мне закончить. – Жень, не плачь... То, что я предлагаю – это правильно. Разумно. Рационально.

– Рационально? – нервно покусываю губы и даже посмеиваюсь сквозь слезы.

– Не придирайся к словам, ладно? – укоряет меня взглядом исподлобья. – Это то, что я считаю нужным сделать.

Трясу головой. Поражаюсь, как у него получается так просто рассуждать о столь серьезных вещах.

– Я… Я не знаю, Саш… – провожу по лицу ладонями, утирая влагу. – Я не могу представить… Это же на всю жизнь… И…

– Разумеется, – твердо давит Саша, снова обрывая меня. – Но я готов. Решение взвешенное. Ты не должна воспитывать сына одна. У Миши есть близкие.

– И ты готов соврать матери? – недоверчиво смотрю на него.

– А кому от этого будет плохо? – парирует Саша.

– Не знаю… – растерянно пожимаю плечами и замолкаю, заметив перемену в Сашиных глазах.

– Разве что… – двинув желваками, начинает он, – у тебя есть более подходящая кандидатура на роль Мишиного отца?

И это не звучит деликатно. Саша и взглядом, и тоном требует ясности здесь и сейчас.

– Нет, – говорю, как есть.

Тогда он кивает:

– Ладно.

Беру чашку в обе руки. Фарфор горячий. Напиток горький и обжигающий. Я морщусь. Молоко я добавлять не стала и налила себе чай просто за компанию. А теперь Саша Химичев будто бы тоже за компанию хочет поучаствовать в судьбе моего сына.

– И как ты будешь к нему относиться? – въедливо вывожу, опуская чашку на стол.

– Как к родному человеку… – не теряется Саша. – В смысле, Жень? А как еще?

Очень волнительно это слышать, но так трудно поверить. Невозможно даже представить. А воплотить в жизнь безумно страшно.

– Саш, это всё… – я опираюсь локтями на стол и хватаюсь за голову.

Сердце стучит в отчаянном ритме. В мыслях полная сумятица. Щеки горят. Я давно не чувствовала себя такой растерянной.

– Не отвечай сейчас ничего, хорошо? – осторожно просит Саша. – Ты мать, и решение только ты можешь принять. Просто пока Миша не вырос и некоторых вещей не понимает, мы хотя бы для него можем что-то исправить и сделать его жизнь… полноценнее, что ли. И, надеюсь, счастливее. Я сам вырос без отца. В глаза его ни разу не видел. Поэтому знаю, каково это – быть сыном космонавта, геолога или погибшего летчика. Это отстой – не знать, чей ты ребенок, и почему так вышло, что не нужен своему отцу.

Саша приводит еще один весомый аргумент в пользу того, что мне следует принять его предложение.

И… Господи… Сколько раз я сама об этом думала! Думала, что мне ответить сыну, когда тот вырастет и спросит, кто его папа и где он.

Саша поднимается, тянется рукой в задний карман, и я из-под ладони наблюдаю, как на столе возникает сложенная пополам стопка купюр.

– Вот, – Саша двигает ее ближе ко мне. – Купи что-то… Я не знаю, что ему надо. Детям ведь всегда что-то надо. Но помощь я предлагаю не только финансовую. Я готов разделить и обязанности, – вворачивает следом. Вскидываю на него взгляд. – И что бы ты не решила, я буду помогать. Хоть так, – он мрачно на деньги смотрит, будто ставя перед фактом. – Этомненужно, понимаешь? Очень нужно, Женя.

– Саша… – у меня снова глаза на мокром месте.

Мою душу переполняет чувствами. А ведь я и близко не могу представить, что творится в Сашиной. Что им движет – понимаю, но каково ему…

– Не плачь, Жень, – Саша растягивает губы в ободряющей улыбке. – А то сейчас Мишка увидит, и мне будет пипец. – У меня моментально теплеет внутри, и я тоже улыбаюсь. Зажимаю пальцами кончик носа и шмыгаю. Саша приближается и возвышается надо мной. – Обещай подумать, ладно?

– Да… Я подумаю, – замерев, ощущаю на плече через ткань тепло и вес его ладони.