Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
44
Александр
Женя выходит из ванной.
Я уже одет. Первым делом Пса иду выгуливать в овраге за домом. Недолго, даже побегать не даю, лишь бы свои дела скорее сделал.
Сегодня день вне распорядка: я забил на тренировку, спал аж до восьми, присунул моей горячей девочке по-быстрому.
Зашибись утро. Если бы не тяга к никотину. Внутри сосет. Курить охота, что просто пиздец как.
Когда возвращаемся, постель уже убрана. Исполняя Женин вчерашний наказ, достаю из кладовки пылесос. Пёс шарахается от его звука и угарно выскакивает из комнаты. Потом садимся с Мишкой новую железную дорогу собирать. До кучи сооружаем из конструктора туннель и запускаем состав.
– Вот как теперь ему кашу варить? – к нам заглядывает Женя. – Разве усадишь?
– Вари, усадим, – потянувшись к Мишке, треплю его по светлым, будто выгоревшим на солнце, волосам. – Железнодорожникам с утра надо как следует поесть, да, Миш?
Тот кивает, перемещаясь на коленях по ковру за поездом, мол, да-да, конечно, только отстаньте и дайте поиграть. Пёс рядом дурачится, развалившись кверху брюхом с видом “я ласковый и нежный зверь” и демонстрируя всем свои волосатые яйца.
– Ну смотрите, железнодорожники, – недоверчиво усмехается Женя. – Миша, умываться надо, – напоминает сыну.
– Умоемся.
Сам еще не умывался.
С этой мыслью поднимаюсь и захожу в ванную, чтобы отлить, почистить зубы и побриться.
В ванной, которая иногда служит нам с Женей траходромом, очень влажно. В воздухе висит пар. Пахнет Женькиным шампунем. Раковины здесь нет, и я опускаю бритву на дно ванны под струю горячей воды. Поворачиваюсь за пеной. Однако в последний момент моя рука меняет курс. Тянусь к запотевшему зеркалу и вывожу на нем пальцем: С+Ж=
Ухмыльнувшись под нос, уже собираюсь стереть этот детский сад, да так и оставляю. Рука не поднимается. Вот тебе и детский сад.
После водных процедур ощупываю карманы своей джинсовки, отпихиваю ногой неразобранную сумку, толкаю в рот подушечку “Орбита” и снова на сумку смотрю, вспомнив о конверте.
Достав его, пихаю в задний карман джинсов, захожу к малому и предупреждаю:
– Начальник поезда, скоро завтракать. Умываться пошли, – зову его. Мишка хмурится, и я тверже проговариваю: – Бегом зубы чистить.
Явно не желая прекращать игру, он все же встает и шагает в ванную. Открываю ему воду и фигачу пасту на щетку.
– Ты сам или как?
Нет у меня по этому поводу особых инструкций. Мишка забирает щетку и толкает себе в рот.
– С каких пор ты жуешь жвачку? – к нам Женя заглядывает и перехватывает у сына щетку.
Я зависаю и ловлю себя на том, что так активно работал челюстями последние минуты, что скулы свело. Бессознательно организм пытался получить хоть какой-то допинг.
А я думал, что не подвержен зависимости. Вот же зараза!
– Курить бросаю, – признаюсь, разминая жвачку зубами. – Пару дней нормально было, не вспоминал даже, а теперь вот уши пухнут.
– Я в тебя верю! Держись, Саш! – подбадривает Женя.
– Держусь. Самому надоело. Дыхалку нагнул то… – проследив за Жениным взглядом, умолкаю на полуслове. Она смотрит на уже помутневшую и потекшую, но вполне разборчивую надпись на зеркале. – А… Да… Это… Мое творчество.
Женя, почему-то, смеется. И Мишка, глядя на нее, тоже.
– Я дико извиняюсь, но это не сердце, а попа, – на последнем понижает голос до интимного шепота, чтобы только я услышал.
– Сердце, – настаиваю и тоже одними губами говорю: – Попа – это мои способности к рисованию.
– Мне нравятся все твои способности, – застенчиво улыбается.
– Прямо-таки все? – взглядом топлю.
– Все, Саш. Всё в тебе.
За ребрами случается короткое замыкание: я вспоминаю слова, которые Женя прошептала мне ночью. Вернее, даже не вспоминаю, а только сейчас осознаю, что именно слышал сквозь сон.
– И в тебе – всё, – отбиваю максимально популярно.
Втыкаю, серьезно. Внутри какой-то блок на три заветных слова. Помню, с какой легкостью говорил их одной девушке когда-то, а она говорила их мне… И сколько веса было в том? Выходит, что не так уж и много? Выходит, что просто словами оба разбрасывались?
Я знаю, что с Женей не так… Но сейчас сказать ей “то самое” – не право, а привилегия. А покуда не станет правом, стремно трепаться.
Болтать – не мешки ворочать.
Смущенно опустив глаза, Женя заканчивает чистить Мишке зубы, потом просит его продолжить, как показывала, отталкивается от дверного косяка и возвращается на кухню, где к ней вскоре присоединяюсь.
На плите свистит чайник. В сковороде под крышкой что-то жарится. В кастрюле бурлит рисовая каша.
– Что читаешь? – подхватываю с подоконника книгу в мягкой обложке.
– Зашла в книжный, – Женя оглядывается, продолжая помешивать Мишкину кашу. – Спецлитература.
– “Методики запуска речи у неговорящих… – читаю с обложки. – И что там за методики? – открываю где-то посередине, а сам на Женю смотрю.
– В принципе, я многое уже делала, – отвечает она. – И лепим мы, и конструктор ты ему купил, и во что только не играли, и карточки, и лото… И вот там есть… – она тянется и забирает у меня книгу, листает и зачитывает: – Создание ситуаций, где ребенку нужно выразить желание или выбор. Например, я его спрашиваю, что он хочет: яблоко или банан, – поясняет.
– Стимулировать, – киваю. – Понял.
– Да. Пальцем-то он все показывает, если на картинке, а вот так, чтобы сказать… – Женя тревожно вздыхает. – Скорее бы с ним логопед начал заниматься. Там же и речевая гимнастика, и дыхательные упражнения. Я все равно не смогу правильно, я же не специалист. Но это только с октября, сказали. Сначала диагностики у них всякие.
– Можно ведь нанять, ну… – жестом докручиваю: – дополнительно. Смысл ждать, пока они там раскачаются в садике и потом лишним не будет.
– Да я даже не знаю, где найти логопеда, Саш, – теряется Женя.
– Узнаем. Найдем, – не вижу в том проблемы.
А вот она…
Гасит пламя под кастрюлей и отрешенно продолжает болтать ложкой разваренный в молоке рис.
– Жень? Что случилось? – касаюсь ее руки, вынуждая выпустить ложку из пальцев.
– Я же… – неуверенно начинает. – Я же спросила в книжном, где можно посмотреть эти шифры… Ну… диагноз, который ему написали. Есть такой справочник. МКБ. И там я нашла.
– И что там? – напряженно поднимаю брови.
– Под вопросом то, что было – это расстройство аутистического спектра, – совсем упаднически выводит.
– Нет у него никакого расстройства, – отрезаю громче, чем следовало бы, и продолжаю уже мягче: – Он нормальный пацан, шустрый, может, упрямый слишком, да, пока молчит, но он же все понимает. Ты это знаешь. И я это знаю. Пусть они нахрен идут со своими диагнозами. А логопеда мы найдем.
Я снова заглядываю в книгу, бесцельно листаю, хмурюсь, а когда смотрю на Женю в следующий раз, то замечаю, что ее глаза стали влажными.
– Ох, Саша… – она садится на стул.
Молчит, головой качает с самым несчастным на свете видом.
– Да что такое?
Подтянув ногой табурет, опускаюсь напротив.
– Это все я виновата. Я беременная с такими мыслями ходила, Саш… Я же… Я же поздно узнала, уже в конце августа. До последнего не верила. Потом к маме обратилась. Она меня повела… Ну… к врачу и потом про аборт договорилась, я же еще несовершеннолетняя была. А я не пошла. Я просто осталась дома. Я слышала, что это очень больно. Мне было стыдно и страшно. И я не пошла. И потом… Я не хотела… – она начинает плакать, прижав ко рту стиснутую кисть – тихо, но сразу навзрыд. – Я его не хотела… И теперь вот… Это мне в наказание. Но ладно – мне. А ему-то за что? За что, Саш?
Подавшись вперед, обнимаю ее и даю возможность выплакаться. Затихает вскоре, и когда понимаю, что готова слушать, говорю:
– Я даже боюсь представить, с какими ты ходила мыслями. Тебя не за что наказывать, Женя. И ты сама себя не наказывай. Ты умница, Жень. Умница. Ты столько перенесла… Одна…
– Не одна. Дедушка был рядом, – всхлипывает. – Он все для нас сделал. Он и кроватку купили, и коляску… – чувствуется, что теперь уже по деду слезы льет. – И вот… Миша только подрос, а он… А он бы сейчас так радовался… Это я его довела.
– Жень, херню несешь, – строго осаждаю ее, в то же время поглаживая по спине. – Твой дед… Он и не мог по-другому. Такой мощага был. Так любил тебя. Всем бы такого деда.
– Да… А я его как… И все равно… Миша же не виноват! Я не должна была! Он… Он еще в утробе все чувствовал… А я… – задыхаясь, вершит над собой суд.
– Разве ты плохая мать, Жень? Разве ты его не любишь?
– Конечно… Я его очень люблю… Но я не знаю… Мне кажется, что я все вечно делаю не так.
– Ты делаешь всё. Просто – всё. А если кому-то что-то не нравится, пусть займется нахер своей жизнью и воспитанием своих детей! Перестань на себя наговаривать, – уже не прошу, а требую. – Чем это так… – потянув носом воздух, оглядываюсь на стоящую на плите сковороду.
– Ну вот! – Женя подскакивает. Сворачивает газ и поднимает крышку. – Я сожгла наш завтрак. И сковородку испортила, – снова чуть не плачет.
От изрядно подкопченного омлета идет дымок.
Я встаю, забираю у Жени крышку и закрываю все, как было.
– Купим другую сковородку. Сядь, – взяв ее за плечи, усаживаю за стол. – Я сам приготовлю. Завтрак Хрюшки ела когда-нибудь? – переключаю ее с тяжелых мыслей.
– Нет, – с красным носом и заплаканными глазами Женя усмехается. – А как это?
– А сейчас увидишь.
Из духовки достаю другую сковороду – древнюю, как сама жизнь, чугунную, которую хрен спалишь. В дело идет все: вчерашнее пюре, яйца, сосиски, лук и помидоры.
Пока все прожаривается под крышкой, беру с холодильника конверт и опускаю на стол перед Женей.
– Тут деньги. Для матери. Пока часть, – объясняю. – Убери куда-нибудь.
– Саш… Откуда? – нерешительно спрашивает.
– Заработал. Что-то не так?
– Нет… – зажав пальцами кончик носа, она трясет головой. – Хорошо. Спасибо.
– Там пока мало. И частями лучше не отдавай. Потом все сразу. Только возьми с нее расписку. И желательно это при нотариусе сделать, – учу Женю, как ей быть с матерью.
Может, и цинично, но а как с ней еще поступать, с этой конченной теткой, которой хватает совести что-то делить с родной дочерью и внуком?
Да, я психую на Женину, так называемую, мать, потому что никто не смеет так с ними обращаться. И этому больше не бывать.
– Спасибо, Саша… – повторяет Женя.
– Если бы ты захотела, то могла бы оставить себе квартиру. Не без геморроя, конечно, но законно. У тебя ребенок, и ухудшать его жилищные условия опека и нормальный судья бы не позволил. Но я знаю, что ты так не захочешь, – предупреждаю хорошо читаемое на ее лице возражение.
– Дело ведь не в желании, Саш. Я просто не могу. Может, это и не правильно, – она разводит руками, глядя на конверт. – Ну… Не могу я…
– А тащить ребенка в общагу можешь? – вылетает против воли – резко и грубо. – Всё. Извини, – тут же исправляюсь, столкнувшись с прямым и жестким взглядом Жени. – Она не объявлялась?
– Нет. Обиделась, наверное. Я же сказала, чтобы не приходила больше.
– Еще хватает наглости обижаться, – снова не выдерживаю.
– Не у всех такие матери, как у тебя, – без упрека тихо произносит.
– Я понимаю, – тоже смягчаюсь. Ведь Женя за мать от меня огребать точно не должна. – Проблема решаема. Если появится и опять поднимет вопрос, скажешь, что деньги будут, – повторяю то, на чем сошлись в прошлый раз.
Вижу, что Женьке все это не по душе – моя поездка, недомолвки, конверт.
Но как сказать, на что я подписался? Вроде, и криминала никакого нет за мной, а чувствую себя преступником. И как признаться в том, что мне это понравилось – дикий адреналин, крики толпы, ощущение полной, мать ее, свободы.
Впрочем, не сказать, чтобы мой первый бой на воле был очень зрелищным и долгим.
Клетка. Правил нет. Действуй, как хочешь.
На зоне я быстро отучился биться по правилам, когда мне один вертлявый дрищ с головы сразу в нос зарядил. Но на хитрую жопу найдется и хуй с винтом. Больше дрищ со мной махаться не выходил.
И теперь, вероятно, за один выход я набрал себе фанбазу, когда с ноги потушил противника, предварительно разогрев мужика его же неуклюжими промахами.
А по морде я реально во время спарринга с пацанами-боксерами получил. На дружественной ноте, так сказать, в целях тренировки и налаживания контактов с “коллегами”. Так что ни Жене, ни матери тут не соврал.
Не хочу им врать, самого коробит, но еще меньше хочу втягивать в эту тему своих близких. Потому что то, что я делаю в клетке, не заслуживает уважения. Это не спорт, а ребячество и глупость. Ни к чему им лишние волнения. Обе натерпелись.
Вопрос: как долго я смогу держать все в тайне?
– Всё. Не переживай… – тормошу Женю за плечо. – Я тебе уже говорил, это надо мне. Это мне надо.
– Спасибо… – послушно кивает.
И это уже ни в какие ворота.
– Заладила… – цокаю. – Давай без этого, а? Мы же вместе, Жень. Какие еще могут быть благодарности?
– Ну а как иначе? – она вжимает голову в плечи.
Наклоняюсь и быстро целую.
– Вот так и никак иначе.
Женя на стол накрывает, но я прошу ее не доставать лишние тарелки. Сковороду ставлю на подставку по центру стола. Псу корм в миску щедро наваливаю.
– Завтрак Хрюшки? Выглядит и правда, как помои, – оценив внешний вид блюда, смеется Женька.
Выглядит... да.
– Ну спасибо, – и самому смешно. – Слышь? Я тебе сейчас дам "помои"! – по заднице ее слегка шлепаю.
Наблюдаю, как она конверт в шкаф убирает, туда же, куда я вчера коробки от мобильников запихал. Я знаю, что там у нее лежит. Бегло прочитал, машинально. Но я ничего не говорю.
Во-первых, Женя приняла конверт, и эти бумажки все еще находятся в шкафу, а не там, куда она планировала их деть.
Во-вторых, она только проплакалась, и я не хочу снова портить ей настроение.
И, в-третьих, у меня от любимой тоже есть свои секреты.
45
Евгения
Лето догорает. И после бесконечных дождей и похолодания август радует последними теплыми деньками.
Мы возвращаемся домой с вечерней прогулки. Саша держит поводок, намотав его на кисть. Миша, ухватившись за ошейник собаки, шагает с ней рядом чуть впереди.
Эти двое так сдружились, что Мишка даже вчера пытался лайку на диванчик к себе затащить, чтобы спать вместе. И ведь пес даже не сопротивлялся. Смешные оба – не могу.
Наш путь лежит через сквер, и мы сворачиваем на узкую асфальтированную дорожку, по которой навстречу нам идет грузная женщина лет шестидесяти. Саша тянет меня за руку, ступая на газон, и лайку оттесняет к краю, но Мишке хоть бы хны. Танком прет на женщину. Еще и лайка норовит дотянуться носом до сумок прохожей.
– Ребенка держите, родители! И псину свою! Не проехать, не пройти, а сами идут за ручку! Как будто так и надо! – отчитывает нас, когда минует, вынужденно тоже свернув на газон. – Собаками своими все засрали! Собачники херовы! – грубо бросает уже нам в спину.
– И вам хорошего вечера, уважаемая, – посылает ей вслед Саша.
Он совершенно спокоен, и я поражаюсь Сашиной выдержке, потому что у меня самой пар из ушей валит:
– Вот что за люди! Что мы ей сделали?! Места, что ли, мало?! – шиплю раздраженно, когда расходимся.
– Забей, Жень. Пожилой человек. Мало ли как у нее жизнь сложилась.
– Возраст хамство не оправдывает! – отрезаю бескомпромиссно.
– Согласен. Хочешь догоним ее и подискутируем на эту тему? – поддразнивает меня.
– Ага. Я ей тогда точно скажу пару ласковых!
– Ругаться умеешь? Прям матом? – Сашу забавляет моя бурная реакция.
– Могу и матом! Много ума, что ли, надо?!
– Ты чего завелась? – он смеется, прижимая меня к своему боку.
Продолжая бурчать, я задеваю рукой ветку старого карагача с толстым коряжистым стволом и срываю крупный лист. С одной стороны он гладкий, с другой – шершавый.
Карагач, он же вяз, в наших краях самым последним зеленеет весной и дольше всех осенью зеленым остается. А березы все почти желтые уже стоят. И рябина, и кусты шиповника…
Я печально вздыхаю, вспоминая, что отпуск мой прошел, и в понедельник снова на работу. Каникулы у Мишки тоже заканчиваются.
Думаю о том, что надо написать заявление на расчет, потом две недели отработки…
– Я же тебе не сказала! – тормошу Сашу за локоть, вспомнив, что не поделилась с ним главной новостью. – Я сегодня работу нашла!
– Правда. И что за?
– В домоуправлении нашем.
– Так мы коллегами будем? – он даже присвистывает. – Ну, в смысле, я понятно – начальник двора, но ты-то будешь всяко главнее начальницей.
– Начальницей… – глаза в небо возвожу. – Ага, Саш. Кассиром также. Я за квартиру ходила платить и спросила, не требуется им кто-то, а там кассир как раз увольняется. Зарплата правда кот наплакал… – выдаю унылый стон. – Зато график до пяти и соцпакет, – и успокаиваю себя главным. – Есть вариант продавцом в магазине с экипировкой для туристов и рыбаков. Зарплата нормальная, но там опять график до восьми.
– Рыбаки и туристы обойдутся без тебя. А деньги заработаю. Ни в чем нуждаться не будете, – тоном, не терпящим возражения, отрезает.
А мне совсем не хочется возражать моему мужчине. Он и так решает мои проблемы и во всем меня поддерживает. Хотя это и не значит, что я готова сесть Саше на шею, сама понимаю, что все больше начинаю зависеть от него материально.
Плохо ли это? Не пойму.
Все дело в определенности… Она, как бы, есть, но, как бы… Я не знаю. То есть, да, мы вместе, но существуют ли рамки у этого “вместе”? Имею ли я право просить у Саши объяснений? Где он был? Чем занимался? Откуда у него такие деньги?
Не предполагала, что отношения – это так сложно, даже когда все хорошо.
Можно впустить человека в свой дом, в свою постель, в свою душу, но спросить, чем конкретно он занимался четыре дня, кажется чем-то за гранью допустимого. Ведь я слишком уважаю Сашу, чтобы сомневаться в нем. Слишком – это плохо? Вот тоже не пойму…
– Учиться не надумала? – он снова возвращается к теме получения диплома.
– Я не знаю… – говорю, как есть.
Я думала об этом. И я действительно не уверена, что смогу восстановить школьный материал, достойно сдать экзамены и поступить на бюджет.
– Ну надо знать, – с едва уловимым порицанием произносит Саша.
– Надо? – я ощетиниваюсь и даже притормаживаю.
Тоской внутри отзываются такие знакомые авторитетные нотки, но и напрягает то, с какой легкостью Саша рассуждает о моем поступлении.
– Надо учиться, Жень, – все также настойчиво повторяет. – Тебе бы и дед твой сказал то же самое, – и знает ведь, чем укрепить свое слово.
– Он так и говорил, – подтверждаю Сашину правоту. – Что, когда Миша подрастет… – вздыхаю протяжно, вспоминая наши последние с дедушкой месяцы. – Дед так мечтал, что я буду учиться в университете. Прям жил этой мыслью… Почему-то…
– Гордился тобой и желал тебе лучшей судьбы. И я желаю. Поэтому давай соберись, подготовься, попробуй на следующий год.
– Я не уверена, что получится, – пожимаю плечами. – А я не берусь за то, в чем не уверена.
– Вот не надо. Ты так про платье свое говорила, что не получится. И? – приводит в качестве аргумента дошитый вчера костюм.
– Сравнил, – усмехаюсь, но в голове уже более прочно оседает мысль: нужно узнать все про вступительные на заочку. – А что насчет тебя? – бросаю на Сашу вопросительный взгляд.
– Учиться? – переспрашивает. – Профессию надо получить. Это обязательно. А в универ я и раньше не стремился. Мама настояла. А теперь куда мне?
– Люди в любом возрасте учатся.
– Вот ты и учись, – отбивает требовательно, – а у меня уже другие приоритеты.
Да, понимаю, что за приоритеты. А ведь он не должен… Он не должен.
Так я и бреду, погруженная в свои мысли о близком и далеком будущем, сама с собой борюсь, сама же себе проигрываю. Во многом Саша, безусловно, прав, и мнение его я ценю. А уж все, что он для нас делает…
Нам сигналят, и я испуганно тяну Мишку ближе к обочине. Дорога узкая, внутриквартальная. Нас прижимает к бордюру черная “Нива”. И не просто прижимает, а тормозит прямо перед нами, заехав колесами на бордюр.
– Что ему надо? – в упор смотрю на обнаглевшего мужика лет пятидесяти, покидающего салон.
Усмехнувшись, Саша приобнимает меня и успокаивает, говоря:
– Это мой тренер. – И добавляет с очень трогательной интонацией: – Узнал…
Мужчины здороваются, обменявшись крепкими рукопожатиями, и старший по-отечески похлопывает Сашу по плечу.
– Когда вышел?
– В начале лета.
– По УДО?
– Да.
И я становлюсь невольной слушательницей их разговора. А куда деваться? Мишка, как привязанный, за собакой двинул, а поводок-то у Саши.
– Твои? – тренер окидывает взглядом Мишку и пса.
– Мои, – с легкостью подхватывает Саша.
– Как зовут тебя? – мужчина на Мишку очень внимательно смотрит.
И Миша не отводит взгляд.
– Михаил, – Саша оглядывается, протягивая руку и вынуждая меня встать рядом. – Девушка моя. Евгения. Евгений Иванович, – знакомит нас.
– Очень приятно, – вежливо и смущенно вывожу.
– Взаимно, тезка, – по-простому бросает мужчина и кивает Саше, переводя взгляд на Мишу. – Хороший парень, а взгляд как у плохого. Правильно смотрит. Твердо.
– Да. Если кому пропишет, мало не покажется, – с отчетливой гордостью подтверждает Саша.
– Будет желание, приводите годам к девяти. Возьму к себе, – все же ко мне обращается.
Видимо, догадывается, что Миша никак не может быть Сашиным. Однако слово берет сам Саша:
– Спасибо, Евгений Иваныч. Мы его в плавание лучше.
– Тоже правильно, – соглашается тренер. – С работой как? Устроился?
– Устроился.
– Дай мне его, – прошу у Саши поводок и забираю сына.
Не дело – стоять и слушать мужской разговор.
Беседуют они недолго, и я сразу замечаю перемену в Сашином настроении. Полагаю, что встреча с тренером разбередила ему душу, но с вопросами не лезу.
– В субботу свадьба у Максима. Ты не забыл? – к более насущным делам обращаюсь.
– Помню.
– И в чем ты пойдешь? В смысле… У тебя есть что-то подходящее случаю? Рубашка? Брюки? Обувь?
– Блин… – растерянно выводит Саша. – Вообще из башки вылетело. Сходишь со мной завтра? Я в этих магазинах, как обезьяна с гранатой. Мама с Мишкой посидит. У нее выходной.
– Давай. Я еще туфли себе не купила.
Дома Саша тоже непривычно молчалив, и во время ужина, и после, когда Миша уже искупан и видит пятый сон.
Мы с Сашей фильм смотрим, но я чувствую, что он по-прежнему где-то в своих мыслях витает, и не выдерживаю.
– Скучаешь по спорту? – с осторожностью спрашиваю.
– Нет. Я уже давно ни по чему не скучаю. Адаптировался к тому, как есть. – отвечает так, будто бы готовился, что я прошу.
– Да… Я тоже. Как есть, – понимаю, о чем он. – Лишь бы не хуже.
И Саша смеется, обнимая меня.
– Встретились два оптимиста, ё-моё. – В щеку звонко целует. – У нас все будет, Женьк. Все будет.
Я опускаю голову ему на плечо и медленными движениями глажу покрытую волосками кожу груди.
– Тебе чего-то не хватает сейчас? – хочу понять, о чем он сегодня весь вечер думает.
– Да мне-то хватает, – выдыхает Саша.
И я додумываю: он считает, что нам не хватает. Мне и Мишке.
– О, ты не на том зацикливаешься, Саш.
– Не могу иначе. Я все еще что-то кому-то доказываю… – мрачным тоном выдает.
– Кому? Ну не мне же? – в растерянности голову приподнимаю и заглядываю Саше в глаза.
Он улыбается.
– Нет, золотая, – проводит рукой по моей спине. – С тобой я жизнь живу.
– Вот и живи жизнь. Долг обществу отдал. Имеешь право.
– Да даже обществу в процессе еще, – поправляет уныло, что срок у него еще идет.
– Да. Я все понимаю. Правда, Саш. Но так тоже нельзя. Ты мне сказал, чтобы я себя не наказывала. А сам? Нужно пробовать… Нужно пробовать стать счастливым. Ты этого заслуживаешь просто… как никто другой.
– Позволять себе много пока не получается, как видишь. И, боюсь, что не получится так, как у нормальных людей.
Меня ранит эта несправедливость. Саша слишком к себе жесток.
– Тогда мы не будем следовать чьим-то там нормам, – отбиваю с жаром. – И я хочу быть счастливой, Саш! С тобой хочу!
– Значит будем, Жень. Обязательно, – уложив мою голову обратно, он целует меня в волосы и порывисто к себе прижимает. – Помнишь, ты говорила, что больше ничего не стала бы менять… Ну… кроме… – осекается. – Я тоже, Женька. Я тоже.
– Я тебя люблю...
Слова сами собой выскальзывают вместе с покинувшим легкие воздухом и виснут над нами, звеня в полумраке. Мы оба замираем. У Саши каменеет грудная клетка. Я слушаю, как у него тарабанит под ребрами, и жду… Не знаю чего… Хоть какой-то его реакции. Нет! Не реакции. Она есть. Я тоже жду слова. Но Саша молчит, лишь по спине меня гладит и молчит. Как будто так и надо.
