Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)
17
Химик
Бог не взвалит человеку на плечи бремя, которое этот человек не в силах снести.
Мухаммед Али
По щеке соперника стекает кровь из пореза над левым глазом. Парень покачивается и пятится к ограждению ринга. Я наступаю, мобилизуя все силы и готовясь нанести противнику максимальный урон.
– Саша… – тихий женский голос вдруг зовет меня.
Отвлекаюсь на его источник. Пот застилает глаза, но я вижу бледное красивое лицо Марины в промежутке между канатами. Трибуны, застывшие в ожидании моего удара, недовольно гудят. Последнее, что я вижу, как мой оппонент раскрывается и выбрасывает мне в лицо свою огромную руку. И я больше ничего не чувствую и не слышу.
– Саша?
А в следующий миг уже подрываюсь на койке в своей комнате.
Дверь приоткрыта. В пороге стоит мама. В другой комнате горит свет, и я вижу только мамин темный силуэт.
Дома. Я дома. Я не проиграл бой.
Сердце отрабатывает по ребрам короткими и точечными. Провожу ладонью по лицу и отзываюсь:
– Не пришел?
– Нет, – обеспокоенно вздыхает мама. – Может, позвонить кому?
– Сейчас встаю.
Мама выходит. Я продираю глаза и подхватываю со стола свои “Касио”. Вспыхивает подсветка.
03:37
Ну и где тебя, блядь, опять носит?
Дергаю цепочку настенной лампы и сонно щурюсь. Диван брата пустует в тени. За окном еще темно. Скоро утро, а Стас так и не явился.
– Ты куда, Саш? – кутаясь в халат поверх длинной ночной рубашки, мама встречает меня уже одетого.
– Выйду на квартале посмотрю, – сообщаю ей, направляясь в прихожую. – Если нет его, я вернусь. Подумаю, кому можно позвонить.
В прошлый раз я вообще нашел брата прямо в нашем подъезде. Он как ни в чем не бывало просидел бухой полночи на третьем этаже, пока мать себе места не находила.
– Теперь за тебя переживать буду, Саша, – тревожится мама, наблюдая, как я обуваюсь.
– Все нормально, мам. За меня точно не надо волноваться, – успокаиваю ее. Подхватываю с крючка свои ключи. – Иди ложись. Я его найду.
Я его из-под земли достану.
Мой младший брат и я – километры непонимания.
Так было не всегда. Но чем дальше, тем больше убеждаюсь, что как раньше уже не будет. И я даже не могу вспомнить момент, когда это случилось. Когда мама перестала спать по ночам. Когда мы с братом отдалились друг от друга. Когда я перестал его понимать. Когда он перестал нас слышать. Когда он стал вести себя, как конченный ублюдок. Когда я все чаще жалею о том, что у меня вообще есть младший брат. Когда я упустил момент… Я не знаю.
Но я стараюсь относиться к его ебаному пубертату зрело и терпеливо. Получается, примерно, на три из пяти. Пока я не обнаруживаю Стаса обдолбанным на детской площадке. Тогда с моей толерантностью становится совсем хуево.
– Домой пошли, – пинаю носком кроссовка горку, на которую брат взобрался.
– О, Саня, – быдловато выводит он с высоты. – А я тут мультики смотрю.
Стас разражается маниакальным смехом гиены. И я делаю вывод:
– Что курил?
– План.
– Где взял?
– Где взял, там нет, – огрызается, тарабаня пятками по железу. – Ебануться… плющит с него. А ты знаешь, что такое, когда плющит? Нет? Ну да. Ты же за ЗОЖ. А правда или нет, что у спортсменов всегда полшестого? Марина не жалуется?
– Слезай, – требую, игнорируя его очередной высер, призванный вывести меня из себя.
– Жалуется, да? – Стас смеется и продолжает дальше глумиться. – Скажи ей, я это… Помогу… По-братски, – и сипло горланит: – Марина, Марина, ну чем я не хорош… Полсвета даже … [1]
– Домой поехали, Алибасов, – я делаю рывок, хватаю Стаса за щиколотку и со всей силой дергаю вниз.
Брат съезжает с горки, прокатившись по ней спиной и затылком.
– Эй, можно полегче… – стонет, оказавшись задом на земле. – Я тебе не твой мешок с песком.
– Нет, ты не с песком, – беру его за шиворот и ставлю на ноги.
– Ха-а. Подъеб засчитан, – угорает Стас.
Я разворачиваю его в сторону дома и тычком под лопатку задаю направление.
– Шагай.
Он подчиняется, но идет не торопясь, плетется с остановками и небольшими зигзагами.
– Есть, что дома пожрать? – уже на лестнице осведомляется. – На хавчик пробило.
– Обойдешься, – раздраженно отбиваю.
– Еды жалко, – вздыхает угрюмо. – А еще брат называется.
– Ты понимаешь, что мать из-за тебя до сих пор не спит? Что ей завтра на сутки?! – психанув, за шкирку его хватаю и прижимаю к стене.
Стас медленно кивает.
– Я… да. Говном родился, говном и подохну.
– На тот свет собрался?
– Умирают гады и хорошие люди… – он снова начинает выть. – Умирают больные и доктора… Умирают кошки, умирают мышки… Умирают черви в куче дерьма-а-а… [2]
– Давай двигай, – встряхиваю его, прилипшего к стене.
– Кто тут? – куражится Стас, озираясь по сторонам с видом, будто бы не видит меня. – Барабашка? Где ты, барабашка?
– Два раз не повторяю, – вылетает у меня на автопилоте.
– Не повторяю, – привычно передразнивает Стас.
Хватаю его за воротник и тащу следом за собой, согнув в три погибели.
Мама встречает нас на пороге и начинает причитать. Я заверяю ее, что с младшим все в норме, что он просто выпил лишнего, но уже почти протрезвел, и загоняю Стаса в спальню. Тот порывается выйти, ссылаясь на дикий голод, но я велю заткнуться и спать.
Понимаю, что с ним сегодня бесполезно разговаривать. И десяти минут не проходит, как он вырубается.
А утром в воскресенье младшего ждет холодный душ прямо в постели.
– Подъем, – поливаю его морду из пластиковой бутылки.
– Мм-м… Хорош, – он пытается укрыться под одеялом, натянув его на голову.
– Подъем, блядь! – срываю одеяло и лью воду ему на лоб. Тогда Стас на живот перекатывается и прячется под подушку. Забираю подушку. – Сел. – Беру его за плечо и поднимаю, приводя в вертикальное.
Стас откидывается головой на спинку дивана. По щеке его хлопаю. Держа глаза закрытыми, брат раздраженно стонет.
– Чё те надо? Не видишь, я сплю?
Он пробует снова лечь, но я даю ему вторую пощечину – более ощутимую и звонкую.
– Сань, ты погнал?! – орет Стас, хватаясь за покрасневшую мокрую щеку.
– Проснулся? – спрашиваю его. Брат молчит. За шею его держу и давлю взглядом: – Проснулся?!
– Да! – рявкает, отталкивая мою руку.
Отхожу к столу. Беру стул и разворачиваю его спинкой вперед.
– Ты долги в школе сдал? – сажусь напротив Стаса.
– Я никому ничего не должен, – покрасневшими глазами он смотрит на меня как на своего самого злейшего врага.
Я выдерживаю. Стойко.
Брат к бутылке, из которой я поливал его, тянется и прикладывается, жадно глотая воду.
Утолить жажду ему не даю.
– А тебе, что ли, все должны? – привстаю, забираю бутылку и швыряю ее в дверь.
Вода расплескивается у порога.
– Сань, ты погнал?! – Стас в шоке таращится на меня.
Понимаю его удивление. Прежде я действовал более деликатно. Но даже у моего терпения имеются границы. Своим вчерашним поведением брат переступил черту. Если баловство с алкоголем я еще как-то мог понять, то наркоту…
В жопу толерантность.
– Тебе чего не хватает?! – грохочу, все меньше контролируя свой гнев. – Тебе жрать нечего?! Тебе надеть нечего?! Тебе жить негде?! Чего не хватает, блядь, а?! – но последнюю фразу уже не от злости, а в отчаянии выкрикиваю.
И брат улавливает мою астеническую эмоцию своим неплохо настроенным на чужие слабости радаром.
– А тебе, я смотрю, всего хватает, – ощеривается, принимая более удобную и расслабленную позу. – Да ты знаешь, кто всем вечно довольны? Лохи. Тебе нравится ездить на трамвае с проездным. Таскать вонючие китайские шмотки. Мерить обувь на картонке. Тебе нравится, что тобой вечно все помыкают, – бесстрашно резюмирует он.
– О, – я дергаю подбородком, вступая со Стасом в очередную полемику. – Так я, выходит, лох?
– Не то… чтобы, – Стас усмехается, разглядывая меня исподлобья. – Ты… робот. Тебе что скажут, то ты и делаешь. В тебя заложили программу, и ты никуда не рыпаешься. Потому что тебе это даже в голову не приходит, – и стучит себя пальцем по виску.
– А ты тогда кто?
– Я свободная личность с охрененной индивидуальностью, – парирует самодовольно.
– А хочешь знать, что будет с твоей индивидуальностью, когда ты сторчишься?
– Пф, – он раздраженно стонет и глаза закатывает. – Я просто попробовал! Я не ширяюсь, смотри, – вытянув руки, демонстрирует сгибы локтей.
– Пока нет, – машинально отмечаю, что вены у него не тронуты. – В школе что? Решил вопрос? – возвращаюсь к теме его долгов по учебе.
– Математичка сказала, что я только через ее труп закончу школу, – улыбается.
– Твои действия?
– Девять классов я так и так кончил. Хуй забью и пойду топтать сапоги, – сообщает о своих планах. – И не потому что меня, сука, военкомат достал повесткой, а потому что я так решил. Свобода воли называется. Ты бы попробовал.
– То есть, свобода воли, это когда ты сидишь на шее у матери, нихуя не делаешь и при этом еще всем недоволен. Заебись позиция, – откровенно насмехаюсь над его ущербным кредо.
– У меня она хотя бы есть! – обиженно выпаливает Стас.
– Решил в армию пойти? – вворачиваю с нахрапом.
– Решил, – выплевывает брат мрачно.
– А о матери ты подумал?
– Как будто она про меня думала, когда батю послала. Оставила меня без отца. И чего? Заебись мы живем, да? – предъявляет за свое, якобы, голодное и холодное детство.
И я напоминаю максимально доходчиво и красочно, почему так получилось:
– Твой батя бухал, вел себя как хтонь конченая и поднимал на маму руку, если ты вдруг забыл или был тогда в танке.
– А твой где вообще? – молниеносно отражает брат.
Удар под дых. Пропускаю. И отвечать мне нечем.
– У тебя есть план, – встаю со стула и тащу его на место. – Отлично. Давай. Иди служить. Там с тебя быстро понты собьют. Мать хоть поживет спокойно.
– Ага, – потягивается Стас, громко зевая. – Кайфанете тут без меня пару лет.
– Еще как. Ты даже не представляешь, – бросаю ему, прежде чем покинуть комнату.
[1] Марина – гр. Фристайл/ А.Розанов, С.Кузнецов.
[2] Тоска без конца – гр. Агата Кристи/ муз. Г. Самойлов, В. Самойлов, сл. Г. Самойлов
18
Женька
– По-моему, отлично, Жень! – отступая на пару шагов, Викина мама оценивает проделанную ею работу.
– Да, мне тоже очень нравится, – провожу ладонями по гладкой ярко-бордовой ткани и поворачиваюсь к зеркалу.
Платье готово. Прямое, без рукавов, с воротником-стойкой и небольшим разрезом сзади – сидит на мне классно, а не мешком, как я опасалась по причине того, что у меня маленькая грудь, а бедра широкие.
– Лифчик только с поролоном надо, – авторитетно вставляет Вика.
– И без поролона хорошо, – возразив дочери, тетя Таня подходит сзади и перебрасывает мне на грудь косу. – Не вздумай стричь – такое богатство, – уже не в первый раз восхищается моими волосами.
– Да пусть лучше подстрижет, – сидя в кресле, хмыкает Вика. – Как деревня ходит с ней.
– Не слушай ее, Жень, – тетя Таня отмахивается от замечания Вики, брошенного в моей адрес. Ну не нравится ей моя прическа. – Я тебе плойкой накручу красиво кончики, а тут лаком уложим на сторону, – она касается моих волос слева от макушки. – Еще на каблучочки встанешь, подкрасишься, и не узнает тебя никто! Как Курочкина будешь, – с самым искренним видом любуется мной.
Мне даже неудобно перед Викой становится. Все-таки это ее мама, а не моя.
– Какая еще Курочкина? – спрашивает она.
– Мисс мира такая была. Юлия Курочкина. В девяносто втором, кажется.
– Слышишь, Женьк, да ты у нас модель! – хихикает Вика.
– Да конечно, – скептически цежу. – С моим-то ростом, – привстаю на носочки и опускаюсь.
– А платье, девчонки, что ни говори – отпадное получилось! – развернув меня за плечи, тетя Таня пробегает кончиками пальцев по верхней части пройм. – Я же Викуше модель эту предлагала сначала. Но нет, нам надо жакет и юбку-брюки! Уже пять раз распарывала, вся изматерилась, – жалуется на сложности в работе над нарядом дочери. – Хоть в ателье неси! А твое как скроила, наметала, так и сострочила без проблем. Вот, что значит – легкий человек. Не то, что некоторые… – и Вике подмигивает.
– Ну и родила бы тогда себе Женю, мам! – посмеивается та.
– Договоришься сейчас, – по-доброму журит ее мама.
Не хочу завидовать. Но что-то похожее проскальзывает в мыслях и отзывается в душе глухой тоской.
О таких отношениях с мамой, как у Вики и тети Тани, я даже мечтать не смею. Я вообще не уверена, что люблю свою маму. Как и в том, что она любит меня.
В детстве я, конечно, очень-очень ее любила и сильно скучала, когда мама долго не появлялась, оставив меня у бабушки и деда.
Отца я не помню совсем. На заводе, где он работал в горячем цехе, произошла авария. У папы было восемьдесят процентов ожогов тела, и он умер в больнице, не приходя в сознание. С тех пор мама стала пить. И я уже даже не помню ее другой – трезвой, заботливой, любящей. Хотя, может, она меня никогда и не любила, и не хотела вовсе.
Однажды она, примерно, так и выразилась, сказав, что папа заделал ей меня с первого раза, даже пожить нормально не дал. Для себя. Теперь она, видимо, наверстывает. Живет для себя. А чужая мать шьет мне платье на выпускной и думает о том, какую мне сделать прическу. И я ей за это очень благодарна.
Но благодарности – благодарностями, а материальное вознаграждение никто не отменял.
И после последней примерки я вручаю Викиной маме оговоренную сумму. Платье домой забираю, а еще прошу перед уходом:
– Можно я возьму эту почитать? – достаю с полки очередную книгу.
– Бери конечно, – отзывается тетя Таня.
– Ой, она занудная, – Вика комментирует мой выбор. – И ты же, вроде, брала ее?
– Да, – киваю. – И мне очень понравилось.
– Туфта такая, – возражает Вика, закатив глаза. – Я думала, что Мадди останется с Сашей, а не с этим Себастьяном.
– Саша… вообще-то был…
В присутствии тети Тани мне стыднотакоеговорить, и я многозначительно умолкаю, намекая на нетрадиционную ориентацию упомянутого Викой персонажа.
– Я и говорю! – фыркает Новикова. – Тупая книга!
– А мне нравится Себастьян, – защищаю главного героя. – Он надежный и любящий.
– А мне – Саша! – парирует Вика.
И неудивительно.
У Вики нездоровая реакция на все, что связано с именем “Александр”. Я в этом убедилась после того, как заглянула в ту красную тетрадь, и теперь мне становится не по себе всякий раз, когда подруга заводит разговор о моем соседе.
А еще я ревную.
Понимаю, что глупо себя веду, но ничего не могу с собой поделать. Мне не нравится, что Вика говорит о Саше так, будто бы он ее частная собственность. И это при том, что у Химичева есть девушка, с которой, очевидно же, у него все очень серьезно.
В отличие от моей подруги я иллюзий не питаю, но иногда вспоминаю, как мы застали их целующимися. С тех пор я не раз пыталась представить, каково это – когда тебя так целуют… И все остальное… Насколько это приятно? И, да, я представляла, что делаюэтос Сашей. С чужим парнем. С соседом, для которого я ни больше, ни меньше, чем просто знакомая девочка, которую он защищает от своего несносного младшего братца.
Вспомни черта, он и появится…
Ерохина и компанию я вижу издали.
Парни заняли обе лавочки на подступе к подъезду. Сидят курят, плюются, громко переговариваются и противно смеются.
До чего же тупое стадо!
Завернув с тротуара, я не мешкаю и сразу к двери направляюсь, но чокнутый сивый верзила подскакивает со скамейки и перекрывает мне путь.
– Пароль, Андрианова, – заложив руки в задние карманы, надвигается на меня развязной походкой.
– Ты дебил? – машинально уже вырывается.
– Пароль неверный, – кривит губы в усмешке.
– Но попытаться стоило.
Я упрямо смотрю на Стаса и не двигаюсь с места, располагая перед собой пакет.
– Пароль? – повторяет он.
– Дай пройти, Ерохин!
– А-а, – отрицательно качает головой. – Не то. Давай думай, ты же у нас умная.
– Стасян, ты задрал уже реально! – слышу голос Шарафутдинова. – У тебя рефлекс на Андрианову, что ли?
– Ага, – подхватывает Стас. – Половой.
Парни разражаются пошлыми смешками.
– Тогда женись! – выкрикивает кто-то.
– А, может, и женюсь, – не теряется Ерохин. И подмигнув мне, вульгарно шутит: – В папу-маму играть будем, а, Андрианова?
– Придурок! – заглушаю криком новый взрыв всеобщего смеха.
Щеки заливает жаром. Я порываюсь обойти Стаса, но он не позволяет. Еще и пакет у меня из рук выхватывает.
– Отдай! – наступаю на него, намереваясь разорвать на клочки.
– Поймай!
Ловко обогнув меня, Стас на верхушку скамейки запрыгивает. Я пробую ухватить его за штанину, но он балансирует в воздухе, каким-то чудом уворачивается и перескакивает на другую скамью под яблоней, где прячется от меня за спинами парней.
Не полезу же я через них. Остается стоять и наблюдать, как Ерохин роется в моем пакете.
– Что это тут у нас? Тряпки какие-то… – мое выпускное платье ворошит и достает книгу. – О… Ты в библиотеку ходила, что ли? Люсинда Эдмондз. “Зачарованная”. Почитаем…
– Дай сюда! – я готова уже разреветься от ярости и бессилия.
Но Ерохин не реагирует, сосредоточенно листая страницы.
Кто-то из парней правда умудряется и вырывает у него пакет, чтобы передать мне. Но Стасу все равно.
Скотина-Ерохин театрально откашливается и после паузы зачитывает, повиснув пальцами на ветке ранетки:
– Ты когда-нибудь станешь причиной моей безвременной кончины… тихо и нежно сказал Себастьян и осторожно прильнул к губам любимой… – Все снова не выдерживают и тихо прыскают. Я горю от стыда, а Стас нахально бросает: – А порнуха тут есть?
– Книгу верни, – взглядом испепеляю.
Я зла. Я возмущена. Я его ненавижу!
– У тебя становится влажно в трусах, когда ты такое читаешь, да, Женя? – интимным тоном задвигает Ерохин.
Даже парням от его слов становится не по себе, и никто из них не смеется. Правда Игорь все же подкалывает:
– Стас, у тебя встал, что ли?
– Иди проверь, – Стас не тушуется.
– Я тебе чё? Пидор?! – возмущенно басит Игорь.
Не знаю, как ему, а мне очень стыдно все это слушать.
– Что такое? Ты покраснела… – Стас же продолжает говорить со мной так, словно рядом нет никого.
Я молчу, пыхчу от злости и больше не предпринимаю попыток добраться до него даже после того, когда он спрыгивает на асфальт.
– Держи свою порнушку, – он сам возвращает мне книгу.
Тянусь за ней, поздно сообразив, что это очередная уловка Ерохина.
– Макс, на драчку-собачку! – он бросает книгу Шарафутдинову.
Разворачиваюсь и с надеждой смотрю на Максима. Да, он дружит со Стасом, но он же может вести себя вполне нормально, когда того нет рядом. И Максим меня не разочаровывает. Покачав головой, он поднимается и возвращает мне книгу.
Я сразу прячу ее в пакет, крепко к груди его прижимаю и к подъезду шагаю.
– Андрианова, да это просто приколы! – летит мне вслед в качестве извинения.
Я торможу, стремительно оглядываюсь и нахожу взглядом Стаса.
В его глазах мелькает что-то еле уловимое.
Неуверенность. Сожаление. Стыд. И не только. Что-то другое… Странное. Противоестественное. Какая-то аномалия. То, чего там быть не должно…
Но я слишком рассержена, чтобы дальше анализировать.
– Меня уже тошнит от твоих приколов, понял?! – громко, с отвращением и полной антипатией выпаливаю и продолжаю путь.
– Иди-иди! – кричит он мне вдогонку. – Еще раз пожалуйся моему брату!
– На больных и убогих не жалуюсь! – бросаю через плечо. – Я слышала, тебя в детстве роняли!
Мои слова вызывают у парней смех.
– Чё ты там сказала?! – Стаса же задевает, что теперь смеются над ним самим. – Иди сюда, Женя! Нормально скажи! Чё ты побежала сразу?!
– Стас, шухер! – шипит кто-то.
Я снова оглядываюсь и вижу моего дедушку.
– Здрасьте! – Стас зычно приветствует деда, громче, чем требуется, чтобы подчеркнуть, что у того проблемы со слухом.
Но дедушка даже внимания не обращает на выходку дурака.
– Здрасьте, коли не шутите, – вполне доброжелательно отвечает, пока не замечает, что парни заплевали асфальт перед лавочками. – Где живете, там и гадите. Самим-то как? Не противно так сидеть?
– Ась? – приложив к уху ладонь, Ерохин изображает глухого.
– Дед, пошли уже! – зову его.
– Дед, пошли уже, – тихим голосом передразнивает Стас, когда мы в подъезд заходим.
19
Евгения
– Вот, теперь крути. Молодец…
Саша показывает Мишке, как нужно работать шестигранным ключом, и терпеливо наблюдает за его попытками совладать с болтом.
Видеть, как Саша и Миша взаимодействуют, невероятно волнительно. Ведь минуты такого общения для сына поистине бесценны.
Как бы я ни старалась, понимаю отлично, что есть моменты и сферы жизни, в которых я не смогу компенсировать сыну недостаток мужского воспитания. И не потому что сама не в состоянии управляться с отверткой или мебель передвинуть. Я все могу, а чего не могу – то должна смочь.
Я и так не была беспомощной, но когда дедушки не стало, в плане быта всякому научилась. Спокойно и лампочку меняю, и ведро картошки затаскиваю на пятый этаж вместе с сыном. Недавно лейка душа отвалилась – проржавела совсем. Сначала я думала вызвать сантехника, потом скрутила старую резьбу, почистила и поняла, что там делов-то.
А сегодня новый диванчик для Мишки привезли.
Саша встретил грузчиков, помог с подъемом, а затем предложил разобрать детскую кроватку. Я бы сама справилась конечно, но пренебрегать Сашиным участием не стала. А уж Миша как доволен, что ему тоже дали инструмент и доверили столь ответственное задание.
Высунув кончик языка, он пытается открутить болт, но ключ выскальзывает.
Ловлю себя на мысли, что мне бы даже в голову не пришло разбирать кроватку с трехлетним сыном. Я бы, наоборот, усадила его перед телевизором, чтобы побыстрее закончить и навести в комнате порядок. Саша же попросил Мишку помочь ему.
– Давай вместе, – Саша обхватывает кисть сына своей большой ладонью. – А то мы так с тобой до ночи будем шесть болтов откручивать и уснем на полу. Ты же не хочешь на полу спать? – Мишка трясет головой. – Ну вот…
Я улыбаюсь, а в горле дрожит комок.
Мужчины…
Взрослый и маленький. Близкие люди. Родные.
Не знаю, дают ли о себе знать кровные узы, но между Сашей и Мишей как-то быстро и просто все происходит. Склоняюсь, что это больше Сашина заслуга.
Я вижу, как Саша его принимает. Безусловно.
И особенностей Мишкиных для него словно не существует. Саша разговаривает с Мишей так, как если бы тот ему действительно отвечал. Не дежурными фразами. Он выстраивает диалог. И Миша с охотой идет на контакт.
А у меня сердце заходится, когда я за ними наблюдаю.
Так это правильно, что ли.
Полагаю, что для многих женщин, у которых есть мужья и дети, подобная картина особого отклика в душе не вызывает. Ну а я вот стою и не могу насмотреться.
Слезы наворачиваются на глазах. Вспоминаю, как дедушка собирал для правнука эту кроватку, а теперь Мишка подрос и даже помогает разбирать ее своему… дяде.
Фактически, да. Саша – Мишкин дядя.
Но я даже про себя не могу называть Сашу “дядей” в значении “брат отца”. Потому что Стас – никакой не отец.
Для него должно быть какое-то другое слово. И оно существует. Мерзкое. Непотребное. Бранное. Лютое. Оскорбительное для моего сына в первую очередь.
Но и Сашино предложение я не спешу принимать. Ведь отцовство – такой серьезный шаг. Саша не обязан и не должен. А я не могу отделаться от мысли, что им движет исключительно чувство долга.
Мишку же нужно просто любить.
Я по-прежнему очень растеряна. Даже не представляю, что делать.
Оставить бы все, как есть, где Саша – Мишкин родной дядя. Нравится мне это или нет. Но как тогда быть с его мамой? Как все объяснить? А потом? Мише?
Я уже неделю ломаю голову над тем, как же поступить, чтобы всем было максимально комфортно. А Мишка все больше привязывается к Саше…
– Куда теперь ее? – разобравшись с кроваткой, Саша выдергивает меня из водоворота беспокойных мыслей.
Спохватившись, я отлипаю от дверного косяка.
– Я думала в стайку отнести. Выбрасывать жалко.
– Ключи давай, спущу.
И это не звучит, как предложение. Саша уже тащит детали конструкции в прихожую.
– Саш, да я бы сама завтра отнесла. Легкое же.
Переживаю, что он встретит кого-то из соседей и о том, что они подумают. Уже и так, наверное, кто-то что-то да заметил. Мы часто втроем под окнами теперь маячим. Вернее, вчетвером. Еще собака.
Саша молча обувается, а после повторяет:
– Ключи, Жень? – смотрит на меня с привычной снисходительностью.
Утомили Сашу мои заморочки. Понимаю. Не упрямлюсь. Вручаю ему ключи. Из-за шифоньера достаю переднюю стенку от кроватки, которую сняла пару месяцев назад, и напоминаю:
– От подвала в двадцать первой. У бабы Гали.
И он кивает, вытаскивая за порог деревяшки:
– Ага.
Возвращается минут через пятнадцать, отдает ключи от стайки, и я говорю:
– Спасибо большое за помощь.
– Все, что нужно, – кивнув, окидывает меня теплым взглядом и смутно улыбается.
Но в глубине его глаз по-прежнему царствует безысходная печаль.
Саша часто так на меня смотрит – пронзительно, жалеючи, с ласковой болью и мучительным умиротворением. Это, возможно, странно и противоестественно звучит, но выглядит именно так.
Иногда я правда считываю его мужской интерес, но Саша не позволяет себе ничего такого – ни словом, ни делом и, я уверена, ни даже помыслом.
Зато я… Как же мне не хочется, чтобы он уходил.
Ох, не знаю, когда я успела стать такой смелой, но сегодня я решаюсь сказать ему:
– Если зайдешь через полчаса, накормлю тебя ужином. Ты же… с работы.
Знаю, что мама его на сутках, и дома его не ждет горячая еда. А я, вроде как, хочу просто отблагодарить мужчину таким образом.
Чувствую, как у меня щеки загораются, а ладони мокнут. Ведь я-то знаю истинную причину. И мне стыдно.
Саша же лаконично бросает:
– Зайду.
Ужинаем втроем.
На столе не бог весть что: овощной салат, гречневая каша и котлеты. Мишка к гречкой “на вы”, но я не оставляю попыток приучить его к этой полезной крупе.
– Миша, кушай, – замечаю, как он безрадостно ковыряется в тарелке.
– Ешь давай, – подхватывает Саша. – Если сейчас все быстро съешь и мама разрешит, то завтра пойдем с собакой гулять.
– Миш, куда ты так быстро?! – ахаю, заметив, с какой скоростью сын налегает на еду после Сашиных слов.
– Скажи, мама, тебе не угодишь, – посмеиваясь, Саша отправляет в рот значительную часть котлеты.
Вот, у кого нет проблем с аппетитом. И я несколько раз ловлю себя на том, что сижу и с тупым видом наблюдаю, как ест Саша.
В юности девчонки болтали, что если нравится смотреть, как ест мужчина, значит любишь его по-настоящему.
Мне не нравится, как ест Олег.
А в Саше все нравится. Всё. И даже больше, чем раньше. Значительно больше. Потому что Саша Химичев теперь не просто мой привлекательный сосед, по которому сходят с ума все девочки.
Саша – человек, благодаря которому я живу и воспитываю сына. И заботу о нем, Саша хочет со мной разделить.
Химичев и раньше казался мне самым-самым.
Надо ли говорить, что теперь мое отношение к нему находится далеко за пределами каких-то там представлений о мужской привлекательности?
Это нечто большее. Это сильнее, важнее, значимее.
Но имею ли я право на все эти чувства? Есть ли в этом смысл?
Предложение Саши породниться касалось исключительно Миши. И я не фантазирую, ничего такого. Понимаю, что Саше есть, с кем проводить время. Вику я больше не видела, но это еще ни о чем не говорит.
Саша здесь из-за Миши.
А мне так стыдно.
Ведь и с Олегом нужно что-то решать. Не буду же я бегать от его поцелуев вечно… А всю последнюю неделю я именно так и поступаю. Спасаюсь позорным бегством.
– Сама-то чего не ешь? – Саша вдруг подлавливает меня том, что я пялюсь на него, и обращает внимание на мою тарелку.
– Я страсть, как не люблю гречку, – заговорщицки шепчу, прикрыв ладонью рот, так тихо, чтобы Миша не слышал.
– Ну ты, мать, даешь, – Сашу очень забавляет мое признание.
– Я ем, ем, – для Миши говорю и отламываю вилкой котлету.
Мишка первым разбирается с едой и убегает в комнату. Саша вчера купил ему конструктор – целый огромный баул. Так что полезным занятием на вечер сын обеспечен.
После ужина я завариваю для Саши чай. Уже знаю, что он пьет очень крепкий и горячий.
Крепкий и горячий… Как и сам Саша.
Боже, и о чем я думаю?
– Что это?
С пылающим лицом оглядываюсь на Сашу. Свернув шею, он смотрит на файл с документами, который я не удосужилась убрать со стола, а просто приткнула его к обоям, как делаю по привычке.
– Направление, – подойдя к столу, еще пуще краснею, поспешно тянусь за файлом и перекладываю бумаги на холодильник. – Нам в пятницу на комиссию, – стараюсь звучать ровно.
– Что за комиссия?
– Там будет психиатр и логопед… И дефектолог. В общем… узкие специалисты, – объясняю, пока наливаю в чашку чай.
Моя рука подрагивает. Гадаю: обратил внимание или нет?
– И зачем? – вкрадчиво интересуется Саша.
– В логопедическую группу Мишу перевожу. С сентября, – ставлю перед ним чашку, опасаясь смотреть в глаза.
– А психиатр зачем?
– Ну так положено. Я не знаю, Саш, – пожимаю плечами. – Никто ничего толком не объясняет. Мы прошли врачей в поликлинике. Теперь вот консилиум будет на Суворова.
– Хочешь, с вами схожу? – предлагает Саша.
– Нет… – растерянно моргаю, опускаясь на стул – Зачем? Не надо. – И наконец решаюсь высказаться на тему, что уже неделю висит в воздухе: – Саш, я еще пока ничего не решила. Просто то, что ты предложил – это очень… серьезно. Мы привыкли с Мишей к тому, что нас только двое. А перемены – это всегда стресс. И тут еще эта комиссия…
– Я понимаю, – Саша твердо кивает. – И не тороплю. Мы же пока просто общаемся.
– А мама твоя ничего такого не говорит? – мне очень любопытно.
– По поводу? – Саша прищуривается.
– Что мы… ну… с тобой, – смущенно опускаю ресницы, имея в виду наше с ним общение.
– Думаю, она считает, что мы с тобой очень неплохо ладим. И ей нравится Мишка. Не заморачивайся.
– Ну… ладно. – Такой ответ меня устраивает. Но есть еще один момент, который я считаю нужным озвучить: – Саш, те деньги, что ты дал… Там еще осталась приличная сумма. Ты не против, если я куплю швейную машинку?
– Зачем ты спрашиваешь? – Саша удивляется.
– Ну ты же на Мишу дал… Я купила диван и из одежды, – бормочу сконфуженно.
Саша мотает головой.
– Жень, прекращай. Я не требую отчета. И не имел в виду, что деньги конкретно на ребенка. Распоряжайся, как тебе надо.
– Ладно. Спасибо.
– Ты не устала меня благодарить? – криво усмехается.
А я со всей искренностью отвечаю:
– Нет. Не устала. И не устану.
– Да я ничего такого не сделал.
Вдохнув поглубже, я мягко возражаю:
– Поверь, ты ошибаешься…
Мы долго смотрим друг на друга. Непозволительно долго. Зрительно обмениваемся тем, что не выходит озвучить по понятным причинам. Так это болезненно, тяжело и по-прежнему очень живо ощущается.
Но уходя Саша решает придать еще и остроты нашему вечеру, когда благодарит меня за ужин, а Мишке бросает на прощание:
– Ну что? До завтра, Михаил Александрович?
Заметил.
Провожая гостя, опасаюсь смотреть ему в глаза и покрываюсь красными пятнами.
