Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)
– Да, – нехотя сознаюсь.
Саша поднимается на площадку и вручает мне перчатку:
– Держи.
– Спасибо, – киваю, пряча потеряшку в карман.
Благодарю и за перчатку, и за то, что вступился за меня.
Виски сдавливает от частого гулкого пульса. Чувствую, как под шапкой на лбу выступает испарина: то ли от быстрого подъема, то ли от того, что Химичев уделил мне столько внимания.
– Все нормально? – Саша настороженно в глаза мне заглядывает сверху, исподлобья.
Его красивое лицо близко, а на площадке так мало свободного пространства, что я совсем теряюсь:
– Нет… То есть… – бормочу и краснею. Секунды уплывают, а я все еще тяну с полноценным ответом. – Нормально, – кое-как вывожу.
– Не обращай на дурака внимания, – подбадривает меня Саша. – Его просто в детстве роняли часто.
– Я и не обращаю, – изо всех сил стараюсь звучать независимо.
Я не то, чтобы застенчивая, нет, но вот когда Химичев оказывается поблизости, я в какую-то мямлю превращаюсь.
– Ну ладно. Если будет лезть, скажи мне, я разберусь, – со всей серьезностью проговаривает.
А у меня в голове его слова не укладываются.
– Да не надо, – проговариваю в полном смятении.
– Ну смотри. – Саша к двери своей поворачивается, и меня обдает его запахом – каким-то мужским дезиком, от которого кожу под свитером и пуховиком ошпаривает горячими мурашками. – Пока, Жень.
– Да… Пока, – еле слышно отвечаю.
Бабочки порхают в моем животе. И я впервые чувствую их так ярко, без всяких там романов.
4
Евгения
От магазина до дома на машине минута езды. Даже пристегиваться не стала. Олег давит на тормоз, а я уже наготове: накидываю на плечо ремешок сумки, суетливо пакеты за ручки подхватываю и роняю на выдохе:
– Спасибо тебе…
Вздрагиваю от неожиданности. Олег мне на коленку руку опустил.
– Да посиди, – произносит он голосом ниже, чем обычно.
Колени свожу, сжимаю между бедрами шифон платья.
– Зачем? – широко распахнув глаза, растерянно смотрю на мужчину.
В салоне темно. Мутно-зеленым светится окошко магнитолы, на приборной панели горят несколько индикаторов, но я отлично вижу, как у Олега блестят глаза.
– Ну как “зачем”? – усмехается он небрежно и снисходительно.
Я взбаламученно пакеты к груди прижимаю. Дышать все тяжелее становится. И паника нарастает, когда Олег крепче стискивает пылающую под его пальцами коленку. Не выдерживаю. Дергаю ногой, и он сразу отводит руку.
И, конечно же, я понимаю, “ зачем”.
Все понимаю. Зачем он приехал сегодня, зачем так часто в магазин в мою смену приходит и зачем вызвался стать нашим личным водителем.
Я ему нравлюсь. Мне Олег тоже симпатичен, и я хорошо знаю его сестру.
Мы весной познакомились на Настином дне рождения. Насте двадцать четыре исполнилось, Олегу – двадцать один, как и мне. Четвертый курс в “Горном” закончил, а еще он подрабатывает в такси.
Когда-то я тоже хотела учиться в “Горном”. Физику и математику на вступительных на “отлично” сдала, а потом узнала, что беременна…
Мои одноклассники сейчас, из тех, кто в ВУЗ поступили, перешли на пятый курс, в следующем году дипломы получат. Если бы я не родила Мишку, возможно, мы бы встретились с Олегом в универе.
Я из класса не одна с ребенком, конечно. Недавно Надю Анненкову встретила. Она мне все сплетни рассказала: кто где учится, кто женился, кто замуж вышел, у кого дети.
То, что я рожу в восемнадцать, сразу после школы, полагаю, никто не ожидал. И Надя все намекала, выведывала, кто мой муж, кем работает. Как будто не в курсе, что я мать-одиночка.
Но это теперь мне все равно, что про меня подумают. Чувство стыда даже у такого самокритичного и требовательного к себе человека, как я, со временем притупилось. А когда дедушка умер, я многое переосмыслила, меньше стала заморачиваться и тревожиться на тему того, что одна воспитываю ребенка.
Но так было не всегда.
Хуже всего пришлось, когда я на большом сроке ходила и встречала кого-то из знакомых: соседей или одноклассников. Март как назло выдался теплым, а я в коротенькой курточке, которая не застегивалась на огромном животе. Без надобности я даже старалась из дома не выходить, но все же приходилось: анализы отнести, на прием, в магазин, в аптеку. Деда просить я считала недопустимым. Впрочем, смотреть ему в глаза и слышать его тягостные вздохи дома было еще сложнее.
Дед меня не упрекал, не ругал, даже не спрашивал, чей Мишка, может, и догадывался о чем-то, но переживал, безусловно. И Мишку он очень любил. Если бы не его поддержка и забота, не знаю, справилась бы я. И только все наладилось, сын в ясли пошел, я на работу устроилась, как в нашу семью пришло горе.
Олег – первый парень, который за мной ухаживает.
Он брюнет, невысокий, коренастый, симпатичный. Глаза у него голубые, а ресницы потрясающе длинные. На правой стороне, когда улыбается, появляется ямочка. Еще есть ямочка на подбородке. Олег очень на Настю похож.
Его внимание мне приятно. Мне с ним спокойно. Ну почти. И про Мишку он знает, а еще выручает очень тем, что отвозит маму домой в те дни, когда она забирает Мишу из садика и сидит с ним, пока я не приду. Правда я даю маме деньги, чтобы она платила за такси, как положено. Не люблю оставаться у кого-то в долгу. Сказывается дедушкино воспитание.
– Жень? – мягким тоном Олег выдергивает меня из размышлений о моем житье.
– Олег, мне пора. Я же тебе сразу сказала, что мне домой надо. Там мама ждет. Не нужно за мной приезжать, тут идти-то, – уже не в первый раз деликатно напоминаю ему.
– Пристанет кто-нибудь. Одна ходишь. Поздно, – ненавязчиво, с заботой приводит в качестве аргумента.
– Я уже привыкла…
– Красивой девушке не надо привыкать к такому, – осторожно парирует.
У меня отсутствует романтический опыт общения с парнями. Я целовалась-то всего пару раз. Но есть вещи, которые просто чувствуешь.
Откуда-то я знаю, что Олег хочет меня поцеловать.
Я из-за этого нервничаю. Ведь одно дело – просто позволить знакомому парню подвезти до дома, а другое – поцелуи с ним ночью в машине. У последнего могут быть последствия.
– Ну я пойду, – машинально поправляю широкую фенечку на запястье и тянусь к ручке. – Еще раз спасибо, что подвез. Хорошо тебе отработать.
Толкаю дверь, но Олег настойчиво просит:
– Да подожди, Жень. Давай завтра на озеро сгоняем? Искупаемся. В летнике там посидим, шашлык поедим, – предлагает в пожарном порядке.
Опасается, видимо, что я, как и в предыдущие разы, выскочу из салона и скроюсь в подъезде.
– А кто еще поедет? – спрашиваю настороженно.
– Я и ты, – его голос звучит без всякого подвоха. – Бледная. Тебе срочно надо на солнце, – он тянется к моей руке и проводит костяшкой указательного по плечу.
Волоски на оголенной коже и под платьем мгновенно поднимаются, но я позволяю парню касаться меня. Это даже приятно. А еще я думаю о том, как здорово было бы свозить Мишку на озеро.
– Я… бы с удовольствием, – начинаю нерешительно, – но… если только с сыном.
– Без проблем, – возбужденно подхватывает Олег.
– Я не могу его оставить. Не с кем. У мамы свои дела. Да и выходные мы всегда вместе проводим, – зачем-то оправдываюсь.
Но с моим графиком я сына в рабочие смены не вижу. Увожу в садик рано, а когда домой возвращаюсь, он уже спит. Раньше дед с ним сидел и укладывал. Теперь вот мама. Мы не то, чтобы сблизились с ней, но неплохо ладим на фоне того, что она помогает мне с Мишкой. Она даже меньше пить стала. С внуком всегда трезвая сидит. Не было бы счастья да несчастье помогло. Хотя наши отношения по-прежнему далеки от тех, что бывают в нормальных семья. Но другой матери у меня уже не будет. И я не жалуюсь.
– Говорю же, не проблема. Поедем втроем, познакомимся, – Олег, опасаясь, что я передумаю, звучит все настойчивее. – Во сколько за вами заехать?
– Я не знаю, – растерянно пожимаю плечами.
– В десять? Одиннадцать?
– Давай в одиннадцать.
– Тогда договорились.
– Хорошо, да, – стискиваю ремешок сумки, все активнее шуршу пакетами. На воздух уже хочется. – Пока, Олег…
– Жень… – парень поперек груди меня перехватывает.
Тянет за плечо, и я мягко врезаюсь губами в его губы. Олег сразу язык выпускает, расталкивает меня. Поцелуй выходит влажным и суетливым. У него слишком горячий язык. А со своим я не знаю, что делать. И когда все заканчивается, я не уверена, понравилось ли мне.
Больше не мешкаю. До квартиры сама не понимаю, как долетаю. Лицо горит, и хочется скорее умыться.
Дверь бесшумно открываю. Мама выходит меня встречать. Берет свою сумку. Я скидываю босоножки, она обувается.
– Давно спит? – спрашиваю, опуская на пол сумки.
– Давно. Скакал, пока силы не кончились.
– Я тебе тут кое-что из продуктов взяла, – отставляю в сторонку один из пакетов с макаронами, тушенкой и двумя пачками крепкой “Явы”.
Мамин сожитель Павел не в восторге от того, что последние два года каждые два дня она заявляется домой ближе к полуночи. Чтобы он не скандалил, я сигареты ему покупаю и что-нибудь из еды. А если праздник, то бутылку передаю. Такие у нас высокие отношения с этим мужчиной, которого я и отчимом-то не могу назвать.
– Ага… – мама расчесывает перед выходом свои выкрашенные в махагон короткие волосы. – Жень, слушай. Я Светке звонила Плотниковой. Ну она же в интернате работает. Не вздумай его ни на какую комиссию тащить и что-то подписывать! Избавиться решили! Да хрен им! Пусть воспитывают! – возмущается громким шепотом.
– Миша, так-то, мой ребенок, – сухо замечаю. – И у него правда есть задержка речи.
– Пусть занимаются значит! На то они и воспитатели! На то и учились! Им за это деньги платят! – Мама остается при своем мнении. – А потащишь по врачам, напишут, что он отсталый. А потом в спецшколу! И все! – рисует для Мишки безрадужное будущее и помаду достает.
Я тоже думаю об этом, о будущем, о близком и далеком, о том, как сын в школу пойдет, в какой профессии потом себя найдет. Неизвестность очень пугает. Вроде бы, пытаюсь себя успокаивать, что в запасе еще есть время, что еще заговорит, но гляжу на других детей в садике или на детской площадке, и клубок непрестанной материнской тревоги затягивается все туже.
Советоваться мне не с кем. Вот я маме и рассказала.
– Да там же просто группа логопедическая. В нашем же садике, – пытаюсь объяснить, что не все так страшно.
– Ой, ну сама смотри тогда! – мама потирает губами, распределяя сливовую помаду. – Испортишь ребенку жизнь, потом не жалуйся.
Я вскидываю голову. В груди горячо вспыхивает. Так и хочется сказать: “Серьезно?”. Однако сдерживаюсь. С мамой бесполезно говорить. Алкоголь давно ее совесть разрушил.
– Давай иди, – выпроваживаю ее, передавая пакет. Чувствую нарастающую внутри горечь. – Вот. Держи, – достаю кошелек и вручаю ей деньги на такси.
– Хоть бы пива купила, – ворчит мама, забирая купюры и заглядывая в пакет.
– Перебьетесь, – огрызаюсь.
Но мама даже не обращает внимания на мой тон.
– А я сейчас в круглосуточный заеду. У меня завтра отсыпной, – мечтательно тянет и нос почесывает в предвкушении. Я молчу. Смысла воспитывать ее тоже не вижу. – Женёк, а этот Олег твой... ничего, – одобрительно тянет. – И видный такой, и при машине. Со мной вежливый всегда… Ирина Николаевна, Ирина Николаевна… И дверь откроет, и сумки донесет… Ну прямо Ален Делон… Квартира есть у него?
– Понятия не имею, – зеваю и дверь ей открываю.
– А ты бы поимела понятие-то, – зато мама в кои-то веки решает меня повоспитывать. – Ты с ребенком. Пока тут все ладно, – правую грудь свою ладонью взвешивает, – мужика надо хватать. Потом кому нужна будешь? И Мишке будет полезно. Может, потише станет при мужике-то.
– Ага, – пропускаю мимо ушей ее материнские наставления.
– Ладно. Все. Пошла, – она шагает за порог и снова оглядывается. – А… Слушай, а я вчера в подъезде, знаешь, кого встретила?
– Кого? – нетерпеливо вздыхаю.
Хочу уже в душ и лечь в постель поскорее.
– Да подруженцию твою. Вику.
– А, – свожу удивленно брови, – и что?
– Она к соседям приходила, – мама на дверь семнадцатой квартиры указывает и шепотом добавляет: – К Таньке Химичевой. Я Вику сразу и не узнала… Что я там ее видела-то, пару раз да когда у вас выпускной был. Ты вчера только закрылась, а тут она поднимается. “Здрасьте”. Ну я ей: “Здрасьте”. А сама понять не могу, кто такая? А она мне: “Вика я, помните? С Женей в школе вместе учились”. Ну и я смотрю – точно, – мама в красках и подробностях пересказывает их встречу. – А она такая краля стала. Одета по-модному. Волосы обесцветила. И не узнать. Думала, она к тебе, а она к Таньке стучит. Что она у ней забыла-то, интересно?
– Я не знаю. Мы давно не общаемся, – равнодушным тоном отбиваю.
Но вместе с тем мне неприятно. Ведь ясно же, что не к тете Тане моя бывшая подруга приходила, а к Саше, пока его мать, вероятно, была на сутках в хирургии нашей Медсанчасти.
И когда только они успели снюхаться?
Знаю, меня не должно это волновать, но вот волнует.
– А-а… – мама наконец выходит из квартиры, но снова о чем-то вспоминает. – Жень, я еще сказать хотела… Ну ладно, в другой раз. Такси ждет. Я побежала…
5
Александр
Самый главный мой враг – это я сам.
Брюс Ли
– Я спросила насчет работы. Сказали, что возьмут только с погашенной судимостью.
– Ясно, – с оттяжкой киваю.
Осторожно и бесшумно впечатываю кулак в дверной косяк кухни с зарубками, сделанными старым столовым ножом.
“13. 03. 85. Саша, 119 см”
На то, что удастся устроиться в Медсанчасть разнорабочим, даже не надеялся. Все-таки госучреждение.
Оно и к лучшему. Не хватало еще, чтобы на маму все косо на работе смотрели из-за того, что сын у нее уголовник.
Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты.
“15. 06. 90. Саша, 154 см”
Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр.
– Вот, мам. Тут за квартиру и так…
– Что еще выдумал?! – развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. – Немедленно забери! – указывает на мой тюремный заработок. – Чтоб я такого больше от тебя не слышала! – Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. – Разложил тут! – ворча, она принимается оттирать стол. – Убирай и руки мой! Кушать садись! – совсем как в детстве ругается.
Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность – наше все.
Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала – слушать невозможно.
На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.
“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”
Угораю.
А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег.
Скручиваю громкость приемника на минимум.
– Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, – хочу ей объяснить, зачем так сделал.
Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.
– Ох, Саша-Саша…
А в глазах стоят слезы.
У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.
Мама плачет навзрыд – громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.
– Мам… Прости меня, мама… – рука трясется, пока по голове ее глажу.
Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!
И вскоре уже она меня утешать начинает.
– Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…
Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.
Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.
Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую – так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:
– У меня же картошка!
Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.
В воздухе пахнет горелым.
Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.
Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.
В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается. Только он вскоре от нас ушел, а я в спорт втянулся. В четырнадцать дебютировал на юниорском чемпионате.
В стране тогда черт-те что творилось. Гиперинфляция. Цены с шестью нулями. Мама из больницы еду и хлеб носила. А я все дни до школы или после проводил в тренировочном зале.
В девяносто четвертом в старшей категории вышел в финалисты, а еще через год одержал победу. Потом еще дважды выходил в финал юношеских национальных первенств. В универ параллельно поступил на физкультурный. Мама настояла, чтобы помимо бокса у меня была профессия. Я всегда был послушным сыном. Поступил. Но сам, конечно, грезил о большом спорте. Учеба тому не мешала. Меня ждало светлое будущее…
И вот он – я, сижу и чиркаю ручкой на последней странице газеты, выискивая себе хоть какую-нибудь вакансию.
Пару звонков с утра уже сделал. В одном месте отбрили сразу, когда сказал, что вышел по УДО. В другом статью спросили и следом отбрили. Но у меня предписание. Нужно трудоустроиться в течение месяца, иначе будут проблемы. Только, блядь, как найти работу, если с условкой никуда не берут? Какой-то замкнутый круг. Неудивительно, что многие возвращаются назад в тюрьмы.
Нет, лично я не собираюсь, но система очень тому способствует.
Читаю дальше. Обвожу ручкой пару вариантов: “разнорабочий на стройке” и “охранник складских помещений”. Складываю газету. Мама на стол накрывает.
– Сама не будешь, что ли? – обращаю внимание, что она только мне картошку поставила.
– Нет. Я чай попила.
Я хватаю вилку, кусок хлеба и налегаю.
Мама с суток пришла, поспала пару часов и встала. У нас, типа, позднего завтрака сегодня.
Я ем, она газету берет, разворачивает и пробегает взглядом по выделенным объявлениям.
– Саш, я еще в домоуправлении нашем спрошу, может, им дворник нужен. Тебе же сейчас для справки главное. А потом подыщешь что получше, – предлагает участливо. – Спросить?
– Да я сам схожу. Не надо, – мотаю, активно пережевывая.
– Хорошо, что напомнил… – так и не договорив, она уходит зачем-то.
Возвращается с какой-то котомкой, связанной из мужского носового платка. Узнаю платок сразу. И сердце обрывается.
Но когда она его развязывает, даже и не знаю, как реагировать. Там деньги лежат.
– Вот. Твои. Я не трогала.
Нахмурившись, смотрю на свернутую пачку купюр.
– Ты копил… – напоминает осторожно.
Сильнее брови свожу. Понимаю теперь, что это за деньги. Я тачку хотел купить. Сколько-то накопил. Но по нынешнем временам – это понты, конечно.
– Мам, ну перестань, – теперь я ее взглядом укоряю. – Зачем?
– Бери-бери… – туго связав платок, она убирает его на холодильник к тем деньгам, что я положил. – Обувь купи, оденься. Ты молодой, тебе нужно. А сейчас в таком положении, что только по одежке и будут тебя встречать.
Я с ней не спорю. Я все еще послушный сын, как бы бредово это не звучало. Ем молча. Мысли перемалываю.
Мама за стол садится и смотрит, как я отправляю в топку очередную партию картошки.
– Вкусно? – жмурит заплаканные глаза.
– Как всегда, мам.
– Худой какой… – всхлипывает, жалеючи глядя на меня. – Ты ешь, ешь, сыночек.
И так смотрит, что мне ничего в глотку не лезет – столько горя и радости отображается на ее осунувшемся лице.
Маме всего сорок восемь. Но выглядит она старше.
Прошло четыре года, а, кажется, что гораздо больше.
Все какое-то незнакомое, жизнь другая. Даже президент новый. В тюрьме про него слышали, конечно, но у заключенных нет возможности голосовать, поэтому я проебал свои первые выборы. С условкой правда, говорят, можно. Я почти что полноценный член общества. Почти что…
Еще четыре года...
На амнистию есть надежда.
Когда меня закрыли, в честь юбилея Победы амнистировали всех с условкой и с УДО. Через год очередная круглая дата. Фортанет – не фортанет.
В любом случае, если не будет косяков, судимость с меня снимут. Но что потом?
Да тот же тупик.
Специальности у меня нет. Все, что я умею, так это хорошо махать кулаками. Есть, кстати, номер телефона. Один уважаемый человек проявил участие. Но мне пока не до сомнительных протекций. Вчера участковый приходил в десять вечера. Палил, дома ли я. А у меня в ебаном постановлении прописано, что с двадцати двух до шести утра я должен находиться по месту прописки. А там тема с Питером… Пока не вариант.
Завтрак шлифую черным чаем. В тюрьме не чифирил, потребности в допинге не было, однако без крепкого напитка ни один день не обходился.
После на балкон покурить выхожу.
У подъезда белая “девяносто девятая” басами на весь двор бахает.
Играет “Дискотека Авария”.
Докуриваю, жду, надеясь увидеть, что там за меломан к нам зарулил.
А потом из подъезда выходит Женя с пацаном. Музыка смолкает, и из салона вываливается водитель. Сумки у Андриановой забирает, целует в щеку и на заднее ее с ребенком усаживает.
И я, блядь, понимаю, что меня не должно колыхать, что Женя едет куда-то с другим парнем в выходной, но вот, почему-то, колышет.
