Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)
38
Евгения
– Саш? Ты меня слышишь? – дергаю его за рукав джинсовой куртки.
Вывернув шею, Саша смотрит в толпу людей, как и мы, покидающих кинозал.
Я тоже оглядываюсь, но моего роста недостаточно, чтобы увидеть кого-то дальше пары, идущей за нами.
– А? Что? Я… – Саша рассеянно опускает на меня взгляд. – Да, – кивает и щурится: – Что ты сказала?
Я качаю головой, решив повременить с рецензиями до того, как окажемся на улице.
Саша берет меня за руку и ведет за собой к выходу.
Как и обещал, он позвал меня на свидание. Его мама вызвалась посидеть с Мишей, и мы пошли в кино. Не на поздний сеанс, конечно, – на восьмичасовой. Но какая разница?
Я весь фильм балдела и хихикала, а Саша лишь иронично улыбался и чаще на меня смотрел, чем на экран.
– Я спросила, совсем тебе было скучно, да? – повторяю свой вопрос уже на ступенях кинотеатра.
– Нет. Мне не было скучно, – возражает.
– Конечно же да! – спорю с ним. – Это фильм для девочек!
“Молодожены” с Эштоном Катчером и Бриттани Мерфи – явно не то кино, которое смотрят такие мужчины, как Химичев.
– Ну и что? – и Саша косвенно это подтверждает. – Главное, что тебе понравилось. Или нет?
– Очень, – выдыхаю и заливаюсь изнутри чувственным жаром.
После такого романтического фильма очень хочется целоваться. И я уже предвкушаю, что будет ночью.
– Сто лет не была в кино, – признаюсь Саше, пока в сторону остановки идем. – Последний раз в школе ещё.
– Я тоже… В смысле… давно, – притормаживает и смотрит назад, на здание кинотеатра. – Жень, мне надо будет уехать из города на несколько дней… Короче… Это по делам, – вдруг сообщает, скупо, без деталей.
– Ну ладно. Поняла, – растерянно моргаю и пожимаю плечами. Порываюсь уточнить, что за дела, но вместо этого восклицаю: – Наш трамвай!
Дергаю Сашу за руку. К остановке приближается “Тринадцатый”. Только Саша не торопится переходить дорогу, а наоборот притягивает меня обратно.
– А давай пешком? – предлагает, дернув головой и задавая маршрут.
Я прикидываю, что, если ехать на трамвае, мы будем дома через пятнадцать минут, а если своим ходом – все полчаса уйдут, если не больше.
– Надо же Мишку укладывать.
– Ты в отпуске. Ему не в садик. Ну или мама уложит его, – беспечно произносит. Я раздумываю, смотрю на трамвай, на который мы еще можем успеть. – Жень, да давай просто погуляем, – уговаривает Саша.
– Неудобно же.
– Удобно. Правда. У мамы выходной завтра.
– Ну… если не очень долго, – соглашаюсь.
– Не парься. Я у мамы нас отпросил, – улыбается.
Не знаю, шутит или нет. Надеюсь, что нет. Потому что я тоже очень хочу с ним погулять. Вот только погода… С сомнением смотрю на небо, затянутое серой низкой ватой.
– Как же надоел этот дождь.
– Сегодня я заказывал без осадков, – Саша заверяет меня и ведет к цветочному киоску на остановке.
Однако внутрь не заводит, оставляя стоять за стеклянной витриной. Но, пока внутри находится, говорит с продавцом и расплачивается, несколько раз оглядывается. Мы улыбаемся друг другу.
И я неловко топчусь на месте, когда Саша выходит из павильона с розовой розой в руке.
– Спасибо, – приняв цветок с очень длинным стеблем, машинально тыкаюсь носом в нежные лепестки и вдыхаю еле уловимый маслянистый аромат, хотя и говорят, что розы не пахнут. – Но зачем? У меня же уже есть… – напоминаю, что дома в вазе стоит целый букет белых роз, который Саша принес позавчера.
– Жень, если мне вдруг захотелось подарить моей девушке цветы, что я, по-твоему, должен делать? – усмехнувшись, проговаривает. – Или есть какой-то лимит по цветам?
– Нет, – покачав головой, взволнованно улыбаюсь.
Пусть и витиевато, и с юмором, но Саша впервые говорит о том, кто я для него: не просто соседка, с которой он спит, или проводит время с ее ребенком, а ЕГО девушка…
Я мысленно смакую это сочетание, покручивая в пальцах стебель, и вдруг дергаюсь, вскрикнув от боли:
– Ай… – в безымянный палец правой впился один-единственный несрезанный шип.
– Дай сюда, – просит Саша. Я разжимаю кисть, отдаю ему цветок и потираю большим пальцем саднящую фалангу. – Сильно укололась? – он срывает ногтем последний шип.
– Очень сильно, Саш, – я уже не чувствую боли и вовсе не о ней говорю.
И Саша это понимает. Глаза в глаза, и он отзывается уже с привычным удивлением:
– Это… приятно слышать, – возвращает мне розу. – Держи. Теперь ты в безопасности.
Вроде бы, шутка, но в каждой шутке… Вскидываю голову.
– Я не знаю, как ты там что заказывал, но на меня капнуло, – смахиваю с щеки дождинку. – Вот опять! – мне прямо в лоб прилетает.
– Да, – Саша оценивает штормовое небо, – опять ливанет походу. Но мы рискнем, – и взяв за руку, увлекает меня вверх по улице.
Идем дворами, сокращая путь. Гремит гром. Ветер стремительно гонит облака и шумит кронами деревьев. Пахнет грозой. Но дождь не сразу расходится, постепенно, будто дразнит. И когда уже становится понятно, что мы не попадаем домой до разгула стихии, я вспоминаю:
– Твоя мама же говорила, чтобы мы взяли зонтик! Надо было на трамвае ехать!
– Зонты и трамваи для слабаков! Давай сюда! – Саша ускоряет шаг, направляясь к калитке нашей школы.
Тяжелые крупные капли падают мне на макушку и на лицо.
Я еле поспеваю за Сашей. И мы умудряемся заскочить на крыльцо под крышу за несколько мгновений до того, как косой ливень начинает беспощадно сечь стены зданий и асфальт.
Почерневшее небо озаряется вспышками молний.
Я в джинсах, желтой кофте на пуговицах, а под ней еще в футболке, только все равно зябнуть начинаю.
– Замерзла, – Саша замечает, что я подрагиваю.
Снимает с себя джинсовку, набрасывает мне на плечи и сзади поверх рук обнимает. Так и застываем, тесно касаясь друг друга, а дождь все хлещет и хлещет, раскачивает деревья и прогоняет с улицы последних прохожих.
Вокруг ни души. Мы с Сашей одни стоим на том самом месте, где, обычно, стояла директриса на линейках первого сентября.
– Не была здесь с выпускного, – сообщаю ему в каком-то разброде.
Очень смешанные чувства испытываю.
Все годы после выпуска я даже через школьный двор не ходила, чтобы лишний раз не вспоминать и не думать, и вот мы с Сашей здесь вдвоем, у парапета, на самом входе.
– Я тоже с выпускного не был, – говорит он. – А нет… Я как-то приходил занятие проводил с мелкими в спортзале. На втором курсе.
– Я знаю, – в памяти всплывает тот самый день.
– Да? – Саша удивляется. – Откуда?
– Видела тебя.
Саша меня разворачивает. Поправляет джинсовку, рукава которой достают мне почти до колен, и за поясницу к себе притягивает. Целует. Я даже вздохнуть и среагировать не успеваю, как с размаху врезаюсь в его упругие губы.
– Саш… – отстраняюсь, когда он пробует проникнуть в меня языком и сжимает за ягодицу через два слоя плотной джинсовой материи. – На виду же стоим. Это все-таки школа… – трусливо бормочу ему в подбородок.
Саша посмеивается, растирая ладонью мою спину.
– Ну пусть поставят нам двойки.
– Я никогда не получала двойки, – зажмурившись, вожу кончиком носа по его коже, где к вечеру уже ощущаются колкие волоски.
– Я помню, что ты отличница, Андрианова.
– Хорошистка, – поправляю. – Русский и литера – четверки в аттестате.
– Поверь, твоя четверка по русскому и моя – это две разные темы, – усмехнувшись, еще крепче меня обнимает, подперев спереди бедрами, и в лицо заглядывает. Обвиваю его шею руками. Он такой горячий, хоть и в одной футболке. Пылает весь. Мое сердце тяжелеет, а ноги становятся ватными от того, как Саша на меня смотрит: с желанием, с нежностью, но больше в его взгляде какой-то невыразимой щемящей преданности. – Я тоже укололся, Женьк, – сообщает он, раздувая крылья носа. – Раскумарило так, что… сам не верю.
– Почему не веришь?
– Думал, так больше не смогу. Ни с кем… Да даже не думал, что буду нуждаться.
– А я вообще не знала, что так бывает, Саш… Ты мне показал…
Саша смотрит на мой рот. Я тянусь к нему, привстав на носочки. Сливаемся губами под раскаты грома.
Я льну к нему, целую с полной отдачей. Я хочу, чтобы он нуждался во мне так, как я нуждаюсь в нем. Мне не нужна его помощь, только он сам. Я хочу, чтобы он полюбил меня. Эгоистично, жадно хочу, чтобы он любил меня, чтобы говорил, что любит. Меня одну. Всегда. Очень-очень хочу. И понимаю, что на меньшее я уже не буду согласна. Но он… он все время… как будто в чем-то сомневается?
39
Александр
Чем больше мы имеем, тем больше хочется. Только одному деньги нужны, а другому – смирение.
Монах Силуан Афонский
– Жень, закройся, – тормошу за талию спящую Женьку.
Она медленно садится. С закрытыми глазами, прикрываясь одеялом, натягивает ночнушку и почти на ощупь плетется за мной в прихожую.
Обуваюсь. Беру сигареты, зажигалку, ключи от хаты. Расталкиваю по карманам.
Проморгавшись спросонья, Женя до кучи вручает связку от своей квартиры.
– Вот, – хватает меня за руку и толкает в ладонь дедов экземпляр. – Смотри. Это ключи. Берёшь их и закрываешь дверь, а я сплю, – бурчит крайне умилительно.
По утрам она всегда медлительная и ворчливая, а еще жаркая и податливая – дело двух минут.
Свободной рукой сгребаю Женю под ягодицей через сорочку.
Еще одно мое маленькое достижение – трусы она по ночам носить перестала.
Что уж там? Какой я сам – такие и победы.
Бросаю взгляд на часы, уже собираясь забить на свой утренний ритуал и вернуться с ней в постель. Но… сдерживаюсь. Скоро бой. Нужно быть в форме.
– А вон как надо? – наклоняюсь и утыкаюсь лицом ей в шею, где так пахнет сонной сладостью.
Прихватываю губами теплую кожу, а Женя меня отчитывает:
– Если ещё раз разбудишь меня в пять утра, я тебя поколочу. Зачем ты так рано встаёшь, Саш? – возмущенно стонет, позволяя себя целовать.
– Пошли со мной, покажу? Вместе побегаем, – поднимаюсь губами к уху.
И Женя отпихивает меня с напускным бухтением:
– Хорошего дня.
– До вечера, – притянув ее, целую по маршруту: щека, висок, за ухом. – Иди высыпайся.
Она закрывается. Но ключи я взял.
Женя уже давала мне их, когда Мишку забирал из садика те пару дней перед ее отпуском, только без дополнительных санкций я больше к ним не прикасался.
Домой захожу, чтобы забрать Пса и захватить скакалку. Стараюсь не шуметь. Мама еще не встала.
Дождя нет. Хотя тучи как и всю предыдущую неделю серой массой давят на голову. И лето на исходе. Самое время садиться и писать сочинение, как я его провел.
Отлично провел, хоть и странно.
В начале июня еще жил по режиму: подъем, зарядка, утренний туалет, развод на работу.
В середине августа, примерно, то же самое и по названию, да и по сути.
Как и десять, и четыре года назад при любой погоде направляюсь на школьный стадион. Но сначала Псу даю возможность сделать свои грязные дела на площадке для выгула. После двигаю к турникам, привязываю собакена, чтобы не отвлекал меня и не путался под ногами, и мотаю несколько кругов вокруг футбольного поля.
Дальше тоже все на автомате: подтягивания, отжимания, прыжки со скакалкой.
Настроение тоже скачет. В душе уже привычный разлад.
Я знал, как жить с теми эмоциями – негативными. Учусь жить и с теми, и с этими – забытыми, яркими, подлинными. И хоть по науке минус на плюс даёт минус – ни хрена подобного.
Чувства окрыляют. Вот только я не смогу взлететь полноценно еще ближайшие несколько лет.
Каких-то два месяца назад я считал УДО едва ли не благодатью, а теперь понимаю, что это лишь иллюзия свободы, еще одна чертова клетка – просто больше. Невидимый октагон, полный соблазнов, где главный – самая обычная жизнь, в которой ты принадлежишь себе полностью, не думаешь о ебаных судебных предписаниях и последствиях их невыполнения. Где, в принципе, о свободе не думаешь, потому как она в таком же доступе, как и воздух, и солнечный свет находится. И речь не о вседозволенности идет, а об ответственности, которую я способен взять на себя и в которой меня ограничили.
После тренировки возвращаюсь домой.
Душ. Мама уже завтрак готовит. Ем, переодеваюсь, хватаю ключи от дворницкой. И в бой. С метлой. Нахуй.
Вечером все тоже стабильно – но это уже исключительно в самом положительном смысле: выгуливаем с Мишкой Пса, пока Женя ужин готовит; ужинаем; играем с малым на ковре во все, что ему в голову придет, пока Женька строчит на машинке.
Когда время близится к отбою, веду его в душ.
– Какой хороший нянька у нас, да? – Женька приходит, чтобы достать для Мишки чистое белье.
Сцепив зубы, думаю о том, как же точно она выразилась.
Нянька.
Усатый приживалка, сосед, ночной гость. То ли дядя, то ли кто – хер пойми. Зову Мишу пацаном, малым, мужиком, парнем… Потому что “племянник” – никуда не годится.
Я уже сам запутался, кто мы с ним друг другу, хотя предложения своего отзывать не намерен. А Женя не спешит его принимать. Да и правильно делает. Что с меня взять? Ни кола, ни двора, а еще в папаши набиваюсь.
Нет, конечно же, она так не думает. Ее чувства я знаю. Я ими спасаюсь, когда накатывает безысходность.
Женя – как открытая книга, прозрачный ручей, как самый чистый источник. Я пью и не могу напиться. Смотрю и не могу насмотреться. Я беру и не могу насытиться. И я пытаюсь отдавать изо всех своих сил, чтобы не только черпать, но и восполнять. Но что с меня взять по факту?
– Мы сами, – забираю у нее одежду для пацана. Ну вот опять. – Иди делай свои дела, – выпроваживаю ее обратно на кухню.
Миша прыгает в кровать. Укрываю его, желаю спокойной ночи.
Почти без звука смотрю новости, потом на “НТВ” переключаю и уже сажусь на пол перед телеком, чтобы лучше слышать. Жириновский разносит студию политического телешоу. Угораю. Соглашаюсь. Снова ржу. Мощный мужик. Прав по всем статьям. Оппоненты обосрались, как обычно.
Вот – какого Вову бы в президенты.
– Как ты его опять уложил? – Женька возвращается, примерно, через полчаса и проверяет сына.
– В смысле? – я по-прежнему сижу на ковре. – Сказал, типа, ложись. Он лёг и уснул. А как ещё надо?
– Ну это понятно. Просто… удивительно даже. У мамы он не засыпал, пока без ног не падал. Со мной тоже с переменным успехом. – Женя сзади подходит и опускает ладони мне на плечи. – Что за секрет, а, Саш? – по кайфу меня массирует.
– Да какой секрет? – накрываю ее ладони. – Я в душé без понятия. Я с детьми, что ли, общался когда-то? Просто мы парни – народ конкретный, – задираю к ней голову. – Делаем, что положено, и не задаем лишних вопросов. Иди ко мне.
Женя наклоняется и целует меня, рассеивая все мои сомнения и загоны.
– Не все такие, Саша, – еще раз чмокает.
– Значит тебе несказанно повезло с нами, – ловлю ее за руку, когда выпрямляется. – Ты долго еще будешь?
– Ну с час посижу. Такая ткань скользкая, я ее вообще собрать не могу. А там еще два слоя. Терпения уже не хватает.
– Выброси, купим готовое, – нарочно говорю.
– Совсем обалдел?! Столько труда! – возмущается.
Я поднимаюсь и угораю.
– Шучу же, Женя-искусница. Сиди, шей, кайфуй. Я пойду собаку выведу. За сигаретами схожу.
В прихожей натягиваю джинсовку. Лезу в карман. Ключи от Жениной квартиры проверяю – на месте. Обуваюсь и выхожу, а Женя следом выскакивает.
– Купи молоко, Саш! На утро у нас нет.
– Ладно.
Я все больше задаюсь вопросом, для чего курю. Это не то, чтобы привычка. Не знаю… Средство убить время? В тюрьме так оно и было. А сейчас мое пристрастие – не больше, чем плохой пример для ребенка, и действенный способ угробить здоровье.
Надо бросать.
С этой мыслью я прошу на кассе магазина пачку “Парламента”. Не блатую, просто от “Бонда” в последнее время одна горечь во рту. И на душе от нее тоже никуда не деться.
40
Александр
Я открываю холодильник и ставлю на полку молоко в тетра пак – обычное разобрали.
– Кто там на кассе сегодня? Настя?
Склонившись над зеленой тканью, Женя выполняет ручные швы и подслеповато щурится.
– Да.
Задираю голову и вспоминаю, что снова забыл про лампочку. Шестьдесят ватт жестко грузят зрение. Завтра надо срочно поменять.
– И что ты купи-ил? – крадучим тоном выводит, вытягивая руку с иглой.
– Как что? – моргаю заторможенно. – Молоко. Ты же сказала.
– А еще? – с той же непонятной интонацией меня допрашивает.
– Сигареты. Презервативы, – отвечаю растерянно.
И Женя сокрушается:
– Блин.
Я задумчиво разглядываю ее.
Настя…
Помню, что в прошлый раз, когда мы с Женей и Мишкой отоваривались в ее смену, моя Андрианова пулей из магазина вылетела, а потом шла полдороги взвинченная и непонятная. Я еще спросил, что случилось. Она отмолчалась.
– Да что не так с этой Настей? – озвучиваю свои подозрения, встав у окна и глядя на нее сбоку.
– Да всё так. Просто… Ай! – уколов указательный, Женя откладывает работу. – Просто она… – толкает палец в рот и неразборчиво лопочет: – Она сестра Олега. Это она нас познакомила.
– Коллега – сводня, – отражаю в не самых радужных чувствах. – Ясно теперь, почему ты вечно гасишься от нее в магазине.
– Я не гашусь. Но мы же с ней дружим, – втолковывает Женя, опустив уголки губ. – Она деревенская, с Буранного… – и осекается. – Дружили… то есть. У меня больше нет подруг.
– Погнала на тебя из-за братца подруга, да? – не могу удержаться от укола.
Как будто Женьке мало травм и шрамов.
– Нет. Но дала понять, что обо мне думает.
Ее ответ и тон – такой безропотный и тихий, – лишь подливает бензин под закипающий котел моего раздражения.
Меня до сих пор троит от того, как брат ее подруги Женю катал по ночам, что имел на нее виды, да и просто от того, что он или ещё кто может тупо сесть в свою тачку и уехать куда глаза глядят. На все четыре стороны.
– А что она о тебе до этого думала? Что ты городская, с квартирой, да? Что вся такая правильная, хозяйственная, самостоятельная, сама себя обеспечиваешь, и брата можно удачно пристроить? – ревниво зужу и топлю с упорством, блядь, камикадзе.
– Я так плохо не думаю о людях, Саш, – Женя обижается и демонстрирует задетую женскую гордость: – И я все-таки смею надеяться, что могу кому-то понравиться просто так, а не из-за квартиры.
Трясу головой от досады. Стиснув зубы, делаю усилие, чтобы перестать психовать на себя же – еблана. Ведь понимаю, что мое недовольство собой – отстойный предмет для ссоры с девушкой. Я вообще не хочу ругаться. Но дерьмо так и лезет изнутри.
Гашу. Сглатываю. Гашу.
– Конечно, Женя, – тяну виновато. – Я не то имел в виду. Просто… – хмыкаю и пробую обернуть все в пошлую шутку: – В следующий раз возьму десять пачек резины в ее смену. Надеюсь, сестра передаст кому надо, какая ты у меня плохая девчонка, поняла?
Я не жду, что она переключится или улыбнется. Как и того, что взглянет на меня вот так, по-матерински, что ли: жалеючи, мягко и обеспокоенно.
Горло сводит. Я морщусь, тру висок, отворачиваюсь. Достаю граненый, спускаю воду в кране, наливаю до краев и выпиваю половину. Потом сажусь к столу, верчу в пальцах полупустой стакан и концентрируюсь на нем.
Вода всегда стремится принять свою форму.
И во мне тоже многое возвращается, восстанавливается, занимает прежние оболочки. Но не все бы я сам хотел вернуть.
– Что с тобой, Саш? – Женя накрывает и заставляет замереть мои пальцы, ковыряющие грани.
– Всё нормально.
Женя сжимает мою ладонь. Пропускаю ее изящные пальцы между своими.
– Обычно, когда я так отвечаю, тебе не нравится, – справедливо замечает.
– Нет, правда, – я улыбаюсь – такая она у меня умница. Как же мне с ней… Эндорфины шпарят по венам. Вдыхаю, расслабляюсь. – У нас всё в порядке. Все хорошо, – говорю не ради отмазки.
Так оно и есть. Хорошо, правильно, лучше и быть не может.
– У нас – да, – соглашается Женя, но не со всем: – А у тебя?
А я даже не знаю, с чего начать. Как тут объяснишь? Самому бы разобраться.
– Я же сказал. Все хорошо, – тверже повторяю и киваю на машинку: – Унести?
– Да…
Вскоре в комнату перебираемся.
Ублажаю Женю перво-наперво, в ручной режиме и медленно трахая на боку. Ей так нравится. Не быстро, но кончает. Дрожит вся, постанывает. Я снова еле дотерпел. Зачехляюсь, раскладываю Женьку, и в нее.
Кайф…
Но как бы я хотел, продолжив без защиты, пробиться в теплую влажную плоть оголенным проводом и не покидать ее, пока искры из глаз не полетят. Пусть замкнет, шарахнет, сожжет. Я готов к последствиям. Вернее, я бы хотел, чтобы они были. Но это желание идет не из головы, не от разума.
Чувства отупляют.
Какой ребенок? Мы не женаты. Я под надзором. Я никто и звать меня никак. Убогая версия себя четырехлетней давности.
Нет. У нас все будет правильно. Но мне нужны права и полномочия. А те, в свою очередь, требуют действий.
И все же… Какой кайф…
Бурно опустошаюсь. Шмонает еще долго после того, как скатываюсь с Женьки. Чуть позже, стянув резину, сгребаю ее одной рукой и вписываюсь лицом в умопомрачительные сиськи. Пахнет ее телом, моим – всеми нашими ночами.
В ушах стоит ватная тишина, которую нарушает учащенное сердцебиение Жени.
– У тебя до сих пор так сердце бьется, – намекаю, что кончила она сравнительно давно.
– Это обычное состояние, когда ты рядом. Оно мне будто не принадлежит, – тихо бормоча, Женька перебирает мои волосы и тормозит, словно проболталась. – Ох, не слушай меня, ладно?
– Я хочу тебя слушать, Жень, – за ягодицу её сотрясаю. – Очень хочу.
– Тогда… слушай.
Слушаю. Заслушиваюсь. У самого пульс скачет.
– И давно… оно так?
– Очень давно, Саш. Я уже и не помню, когда это случилось. Но давно. До всего… – признается взволнованным шепотом.
Нежные пальцы скользят по моей щеке.
– Прости, что не замечал.
– Да ты что? – Женя удивляется. – За это не просят прощения. Ты был старше и... вообще… У тебя была девушка.
– Была… – подхватываю мрачно. – Да сплыла.
– Она знает, что ты вернулся? – неловко вворачивает.
Я откатываюсь на спину и увлекаю за собой Женьку, укладывая головой на плечо.
– Теперь думаю, что, да… Знает. Да конечно знает, – усмехаюсь себе под нос.
– Теперь?
– Я видел ее в кино. В кинотеатре, то есть. Ее и… Бужаева. Друга моего лучшего… – скрипя связками, вывожу, – Антона, помнишь?
– Да… Так они… – судя по оторопи, даже у Жени это плохо в голове умещается.
Что уж говорить про меня.
Предательство с задержкой на четыре года. Получите – распишитесь.
– Они были вдвоем. Думаю, они женаты. Иначе с чего бы замужней женщине ходить в кино с другим, верно?
Кроме того, они держались за руки. Моя бывшая девушка и бывший друг.
И это, в общем-то, объясняет поведение Бужаева, когда он мне в глаза боялся посмотреть. И в Марине я ошибся. Думал, она честна со мной, а она… Написать-то, что замуж выходит, написала, а за кого – забыла.
Наверное, ей тоже было нелегко, когда меня закрыли. Я помню, как она плакала в нашу последнюю встречу. Я успокаивал ее, обещал что-то, а потом ее уже, видимо, Антон успокаивал.
И мама мне ничего не сказала. Боялась огорчить.
А я не огорчен. Разочарован – не отрицаю. Коробит душу. Но совет им да любовь. И барабан на шею.
– Ты тогда, кажется, говорил, что её отец поможет тебе выйти досрочно… – осторожно проговаривает Женя.
– Да? – я приподнимаю затылок. – Когда я тебе говорил?
– Тогда… Давно. В беседке.
– А-а… Ну да, он что-то такое обещал. Но он здесь ни при чем. Ходатайства и весь остальной движ – официально. После того, как приговор огласили, я больше про него ничего не слышал. С адвокатом он помог, да. За это ему благодарен. А потом всё… Тишина… Марина редко писала. Три письма за год. И в последнем она уже сообщила, что выходит замуж… – сцепив челюсти, шумно выдыхаю через нос.
– Тактично умолчав, за кого, – обвиняюще вставляет моя защитница.
– Ну и правильно. Я бы с ней тоже больше не смог.
– Почему?
– Потому что я уже не тот. Я вернулся, но все изменилось. А, может, я просто перестал видеть в людях то, чего в них никогда и не было. К тебе это не относится, – спешу добавить.
– Я знаю, Саша, – Женя водит ладонью по моей груди.
Навеянный мыслями о предательстве ядовитый туман в мозгах рассеивается.
Я испытываю мощный прилив удовольствия от Жениной спокойной уверенности и нежных прикосновений.
С Женей все по-другому. С ней я стал узнавать себя в зеркале. И я точно знаю, что Женя бы меня никогда не предала, и ждала бы меня хоть из тюрьмы, хоть с войны, хоть с того света. Была не моя, а стала моей. Самая верная девочка.
– Жень, ведь я же в тюрьме сидел… – некстати завожу.
– Вот так новости, – Женя давится растерянным вздохом.
– Тебя это не грузит?
– Конечно грузит. Грузило и грузит.
Она опять о своем.
– Да я не в том смысле… – Я дергаю плечом, чтобы голову подняла, и сажусь поперек дивана. Спиной облокачиваюсь на стену. Женя тоже встает. Кутается в пододеяльник и садится на пятки. – Я хочу сказать, что одно дело – Миша. Он мой родной человек. И так оно и останется. То, что мы обсуждали, его касается. А сейчас я про другое тебе говорю, – мысли прыгают. Не знаю, за что хвататься. – Я к тому, что ты охренеть какая красивая, ты умная, ты… – беру ее за руку, – просто невероятная девушка… И можешь найти кого-то… получше меня… Кого-то, кто более уверенно стоит на ногах… Без судимости… Я даже вас куда-то свозить не могу… Не на чем… Да и… – прикусываю язык, чтобы не сказать “нельзя мне покидать город”.
Жене не стоит знать. И мама не в курсе о деталях предписания.
А моя ебаная законопослушность, как кость стоит в горле.
– Это даже обидно слушать, знаешь, – отзывается Женя, немного помолчав.
Вижу в темноте, как опускается линия ее плеч.
– Прости… – тянусь за ней и усаживаю между разведенных ног.
– Просто скажи, чего ты сам хочешь, Саш?
– Быть с тобой. С вами. Полноценно. А не как… – усмехаюсь и передергиваю: – Как называется то, что я сейчас тупо прихожу к тебе ночевать?
– Тупо? – задевает ее.
– Я хочу по-нормальному. Хочу с вами. Жить вместе. У тебя или у меня – неважно. Но решать тебе.
– Мне? Правда? – Женя откидывается спиной мне на плечо, и длинные волосы щекочут мой живот. – Доверяешь мне вершить свою судьбу? – Различаю, как ярко блестят ее глаза.
– Верши, Женьк, – толкаюсь носом ей в висок.
– Ну раз так… Тогда… будь, Саш. Будь с нами. Живи с нами. И не думай, что ты какой-то не такой, что ты недостойный… – за шею меня обхватывает и жарко отбивает прямо в лицо: – Пожалуйста, не надо. Потому что ты самый достойный, ты благородный, справедливый, внимательный и заботливый… Ты просто… Ты все тот же… Нет, ты не тот… Ты еще… Ты намного… Ты очень… Ты самый лучший, Саш…
Я жмурюсь, крепче стискивая Женьку.
Звон в ушах. Перед глазами звезды.
Это нокдаун. Акцентированный удар. На лопатки. Хоть я и вертикально сижу. Сердце, легкие, весь суповой набор дрожит за ребрами.
– Ничё се у меня… характеристика, – шумно выдыхаю на эмоциях. – Как даже… не знаю, как у кого.
– Ну что ты смеешься? – Женя, почему-то, не верит в мою бурную реакцию.
– Да где я смеюсь? Где я смеюсь? – за плечи обнимаю и сжимаю Женю до писка. – То, что ты про меня сейчас сказала… Я буду этому соответствовать, слышишь? Изо всех своих гребаных сил. Я в лешку расшибусь… Ты не пожалеешь, Жень… – с трудом сдерживаюсь, чтобы не раскручивать в голос. – Я все для вас сделаю.
– Я благодарна за все, что ты уже делаешь. Не надо в лепешку, Саш… Ты чего?
– Фигура речи, – объясняю. – Но того, что делаю, недостаточно. – Женя порывается что-то возразить, но я запираю ей рот быстрым поцелуем. – Т-с-с, не спорь. Я сам знаю.
Чуть позже беру Женю снова. И снова бьюсь до последнего за каждый её стон и всхлип. Она правда не кончает – сбивается, но просит не останавливаться. И я без вариантов улетаю, содрогаюсь на ней, и мордой в подушку.
После секса внизу живота появляется одуряющая легкость, как и в мозгах, и на душе – редкая для меня гармония.
Чушь всё это, что перед боем стоит воздерживаться, чтобы усилить агрессию и мотивацию. Будет и адреналин, и свирепость найдётся. Я впервые за долгое время максимально заряжен. Как никогда. Потому что у меня есть цель. И есть за что биться.
