Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)
30
Женька
Стаса сегодня похоронили.
Он умер по дороге в больницу, не приходя в сознание. Черепно-мозговая… По одной версии, Саша его сильно избил. По другой – очень сильно ударил. По третьей – толкнул, и Стас неудачно упал и ударился головой о выступ ванны.
Слухи разнятся, но в одном сходятся: Стас лишился жизни по вине своего старшего брата.
Вика от кого-то узнала, что Сашу уже вызывали на допрос, но отпустили по подписке. Вика думает, что тут не обошлось без участия отца Сашиной девушки – Марины. Тот работает в органах. И я очень надеюсь, что он поможет Саше избежать реального срока.
На похороны Ерохина я, конечно, не пошла. Хотя весь класс был там, и Вика, и наша классная, и школьная администрация, и половина нашего двора.
Вика упрашивала меня пойти, зашла за мной утром, но я наотрез отказалась. Мы даже поругались. Новикова назвала меня эгоисткой и черствым сухарем. Я не спорила. Таковой я себя и чувствую – бездушной и хладнокровной. Я равнодушна ко всему, что происходит и что будет – со мной ли, с другими ли. Внутри такая пустота. Все стало неважно. Меня ничего не трогает. Ну… почти.
Я лежу на своей узкой кровати, накрывшись с головой тяжелым ватным одеялом, и никак не могу согреться, хотя на календаре июнь.
Дед смотрит телевизор и нервно подкашливает.
Прежде я никогда не позволяла себе валяться в постели среди белого дня, но сегодня у меня, вроде как, есть оправдание: умер мой одноклассник и сосед, парень, которого я знала с детства и смерть которого я, якобы, восприняла слишком остро и приняла близко к сердцу.
Вчера я слышала через стенку, как плакала его мама. Это больше походило на вой – невыносимый, нечеловеческий. Мне стало страшно. Я закрыла голову подушкой и ждала, когда тетя Таня заткнется. А потом злилась за это на себя.
Я ни слезинки не могу из себя выжать ни по какому поводу. Камень на душе душит и давит, но слез нет. Не знаю, как дальше жить. Зачем? Не понимаю…
В дверь звонят, и я глубже прячусь под одеяло.
Надеюсь, это не Вика. Не хочу ее видеть, слушать про то, какая я плохая или про похороны Ерохина тоже не хочу.
Дед идет открывать, а потом заглядывает в комнату, чтобы сказать:
– Жень, там Саша пришел. Тебя спрашивает.
Сердце подскакивает до самого горла, и я отбрасываю одеяло.
– Что? – как полоумная на деда смотрю.
Думаю, что послышалось.
– Саша-сосед к тебе пришел, – повторяет дед. – Ты выйдешь или что?
Я опускаю на пол ступни и поправляю свой голубой халат.
– Я… выйду, – проговариваю, стараясь не паниковать.
Дед подавленно головой качает, тягостно вздыхает и садится на свой диван, а я иду к двери.
Саша… Он сам на себя не похож. Наверное, я – тоже. Мы даже не здороваемся. Смотрим друг на друга, и я почти сразу начинаю плакать. Впервые с того самого утра, когда Саша проводил меня до двери.
– Жень, пожалуйста… – Саша зажмуривается и опускает голову, не в силах смотреть на меня, и таким образом прося не устраивать истерику. – Надо поговорить. Можешь выйти?
– Да-а, – роняю еле слышно и поджимаю задрожавшие губы. – Я только переоденусь.
– Буду ждать тебя возле садика, – дает понять, что не хочет, чтобы нас видели вместе.
Его предосторожность ранит, как и болючая тоска в глазах. Грудь обжигает, но наконец-то я хоть что-то чувствую.
Мне плевать, увидят ли меня в компании Саши. Но, наверное, так он проявляет заботу обо мне.
Из-за меня в его семье горе… А он…
– Да, Саша, – послушно киваю. – Я приду.
Закрыв дверь, направляюсь в ванную умываться и причесываться, а заодно пытаюсь придумать убедительный предлог, чтобы улизнуть из дома.
– Чего это он приходил? – любопытствует дедушка, когда в комнату захожу за одеждой.
– Просто… Сказать кое-что, – прячу глаза, перебирая в пальцах свой джинсовый сарафан.
– Надо было сходить попрощаться вместе со всеми, чем лежать-то весь день, – вот и дед меня укоряет за то, что не пошла.
Выдерживаю его порицающий взгляд. Я теперь и не такое могу выдержать. Оказывается, можно выдержать все, что угодно, когда тебе все равно. И врать, оказывается, можно так легко и совсем не переживать из-за этого.
– Я до Вики схожу. Она там просила… – не вдаюсь в подробности и скрываюсь в ванной, чтобы переодеться в сарафан и голубую футболку.
Сейчас начало восьмого, и детский садик закрыт, но калитки там на ночь не запираются. Забор любой взрослый перешагнет, и по вечерам в беседках кто только не собирается.
Мы с Сашей тоже беспрепятственно заходим на территорию детского учреждения и заворачиваем в одну из беседок.
Я сразу на скамейку сажусь. Кажется, что путь от дома досюда отнял мои последние силы. Молчу, жду, что скажет Саша, и наблюдаю, как он проходит из одного конца беседки в другой.
– Это правда… что говорят, Саш? – несмело начинаю. Есть вопрос, который меня сильно тревожит: – Тебя будут судить?
По правде говоря, это единственное, что меня волнует. Мне страшно подумать о том, что Сашу посадят в тюрьму. Все, что угодно, только не это.
И когда Химичев тормозит напротив и медленно кивает, глядя мне в глаза, у меня сердце останавливается. Осознание, что Сашу ждет, вышибает из головы все прочие мысли.
– Но ты же… – задохнувшись, трясу головой. – Они же не знают… Всего, что было. Они же не знают!
Саша пожимает плечами, держа руки глубоко внутри карманов черных брюк. Рубашка на нем темно-синяя.
– Нет. Ты же не стала никому говорить.
Его слова не звучат, как претензия или намек – сухая констатация.
– А зачем… Какой смысл? Он же… – растерянно тяну и умолкаю, не смея произнести “умер”. – Саш… Если тебе поможет, это же… Ну это же смягчающее или как, да?
До меня только сейчас доходит: мое молчание может стоить Саше свободы. Вероятно, это так.
– Жень, ты видишь смысл в том, чтобы пойти свидетелем? – Саша без какой-то ни было охоты комментирует мой порыв помочь ему. – Для себя? Тебе это нужно? – взыскательно спрашивает. – Тебя будут допрашивать. Вызывать повесткой. Задавать неудобные вопросы, – кажется, что его тоже не радует подобная перспектива. – Ты это выдержишь?
Я трясу головой, воображая, что меня ждет. Как узнает дедушка и все остальные. Узнают наши одноклассники. Выдержать – выдержу. Но мне могут не поверить. Многие видели, как я выпивала с Викой и парнями, как я танцевала с Ерохиным на выпускном, как мы общались – впервые нормально и даже больше. Шарафутдинов слышал, как Стас звал меня к себе, но, сомневаюсь, что он станет болтать. Уверена, он думает, что я так и не согласилась.
Нет, о том, что я была у соседей, никто не знает, кроме Саши.
Дед не выяснял, в котором часу я вернулась. И оснований думать, что я провела какое-то время за стенкой, в чужой квартире, у него возникнуть не должно. Я надеюсь…
Но если все вскроется... Что будет?
– Я не знаю, Саш. Я хочу все это забыть, – говорю, как есть.
Я хочу забыть собственный стыд.
– И я не хочу, чтобы знала мама, – Саша словно облегчение испытывает, услышав меня. – Но ты решай сама, – спешит добавить следом.
Я вспоминаю вчерашние вопли Сашиной мамы, и такая боль накатывает.
– Как она?
– Плохо. На гроб кидалась, – прикрыв веки, отвечает Саша. Тяжело вздохнув, он опускается рядом и доводит меня до дрожи, с мучительно-горьким раскаянием говоря: – Лучше бы я в нем лежал.
Понимаю, чувствую, что сейчас он действительно всей душой этого желает.
Господи… Лучше бы я.
Ненавижу себя. За то, что пошла к Ерохину – ненавижу! За то, что подпустила к себе, разговаривала, слушала его – презираю!
Ему-то что, он умер, всё, нет его. А отвечать за все теперь Саша будет!
Расплакавшись, я начинаю причитать:
– Саш… Это все я… Если бы… Если бы я не пошла к вам… Если бы я сразу пошла домой… Это все из-за меня…
– Ты ни в чем не виновата, Женя. Не плачь, не надо, – страдальчески просит он.
Смотрю на Сашу – сникшего, потерянного и измученного, и всю его боль чувствую. Больше, чем свою, сильнее. И пытаюсь взять себя в руки. Ради него. Зажмуриваюсь, смахиваю слезы.
Саше и так очень-очень плохо – нестерпимо тяжело, а тут я еще рыдаю.
– Тебя ведь не посадят в тюрьму, Саш? Тебя же не посадят? Скажи, Саш! – требую, чтобы он совесть мою успокоил.
– Посадят, Жень, – не щадя нас обоих, произносит он. – Я убил человека.
– Ты… Ты же не хотел! – возмущаюсь его какой-то даже циничности.
– Не хотел. А, может, и хотел… – Саша голову опускает и кается: – Был момент, когда я хотел.
И я не стану ничего уточнять, выяснять, как все случилось.
Смысла нет. Нет смысла!
Так странно. Я не могу злиться на Ерохина. А на себя – да сколько угодно.
– Прости, Саш… Прости меня, пожалуйста! – все, на что я способна.
– Перестань на себя все тянуть, – строго отрезает Саша. И следом добавляет чуть мягче: – Ты как сама?
– Нормально.
– Да, слышал я уже про твои “нормально”, – недоверчиво отбивает. – Дед не догадался?
– Нет, – трясу головой.
Жалеючи мазнув по мне взглядом, Саша накрывает лицо ладонью и шепчет сокрушенно:
– Женька…
– Это все из-за меня, – упрямо повторяю. – Как… Как я жить теперь буду?
– Ты не сделала ничего плохого, слышишь? – Саша за локоть меня грубо берет. – Он – да. Я – тоже. А ты – нет, – внушает суровым взглядом и разжимает пальцы. – Ты хороший человек, Жень. У тебя все наладится. Обязательно. Когда у тебя вступительные? – последнее спрашивает явно с целью тему перевести.
И я раздражаюсь.
– Да какая теперь разница?!
– Не глупи. Ты сдашь экзамены и поступишь. Да? – требовательно смотрит.
– Я не знаю, – выдыхаю беспомощно.
Вступительные, универ, студенческая жизнь – все стало таким пустым.
– А я знаю. Ты поступишь, будешь учиться, и все у тебя будет хорошо. Нужно просто немного потерпеть и постараться, и все у тебя будет хорошо, – Саша берет меня за пальцы и переносит мою руку себе на колено, накрывает своей. Руки у нас обоих ледяные и какие-то скукоженные. Я больше не чувствую тепла. – Пообещай мне, что ты будешь стараться, что не опустишь руки. Жень? – Саша пожимает мою кисть.
– Ладно. Обещаю, – не без труда и очень неуверенно вывожу. – Я постараюсь, ведь ты просишь, – с такой формулировкой звучу чуть тверже. – Саш, давай я все-таки буду свидетелем? Я все расскажу им, Саш… Все, что надо. Я скажу все, что угодно! – выпаливаю в сердцах.
– Это ничего не изменит, поверь. Ни для мамы, ни для меня. Маме еще хуже станет. Но спасибо за смелость.
Я болезненно жмурюсь.
– Какая смелость, Саш?! Я не хочу, чтобы тебя посадили! Это… это же несправедливо!
– Это справедливо, – возражает он непоколебимо. – Я совершил преступление и должен за это ответить. И если бы Стас был жив, он бы тоже сел, потому что он тоже совершил преступление, – проговаривает с мрачной решимостью.
Понимаю, что бесполезно его уговаривать.
Саша сам себя уже осудили и приговор назначил. Пожизненный.
– И на сколько тебя могут посадить? – спрашиваю, начиная тихонько плакать.
– Маринин отец говорит, что дадут где-то восемь. Через четыре выйду. Он сказал, поможет с УДО.
– Четыре го-ода… – с протяжным стоном выдыхаю.
По щекам катятся слезы, и я всхлипываю.
– Жень, не плачь… Женя… – Саша заводит руку мне за спину, крепко прижимает к себе и медленно покачивает, повторяя: – Ты не виновата… Ты не виновата… Ты не виновата…
Это была последняя глава из прошлого...
31
Евгения
– Он тебе… нравился? – спрашивает Саша, при этом транслируя не совсем понятные мне эмоции.
Он не удивлен, не разочарован…
– Нет, – спешу вытолкнуть. – Ничего такого. С чего бы ему мне нравиться? – усмехаюсь даже. – Ты же сам помнишь, как мы мило общались.
– А ты ему – да, – убежденно вкручивает Саша. – То есть… Это было больше, чем очевидно.
– Не для меня, поверь, – возражаю. – Я себе по-другому мужское внимание представляла и представляю. Совсем по-другому. Сейчас уже, да, понимаю, конечно, что скорее всего так оно и было. Но не тогда. Тогда я каждый раз не знала, чего от него ожидать. Поэтому, когда он появился в разгар выпускного, я сразу напряглась. Я с Максимом танцевала, и тут в спортзал он заходит… – я умолкаю и прерываюсь на вздох, чтобы собраться с мыслями. – Он… Он… – ловлю себя на том, что не могу произнести имя Ерохина. О мертвых ведь либо хорошо, либо ничего… Тем более на ночь глядя. – Он Максима позвал на улицу, – продолжаю несмело, – они ушли курить, и потом Максим больше меня не приглашал. Не то, чтобы я прямо горела желанием, но мы с ним весь вечер танцевали, а тут он начал меня, как будто, игнорировать или обиделся. Я так и не поняла.
– Стас постарался?
– Видимо.
– Пойдем на балкон? – предлагает Саша.
Он берет меня за руку прежде, чем я поднимаюсь, и ведет за собой. У двери я оглядываюсь на сына.
Мишке четвертый год пошел, а я все никак не перестану проверять его во сне чаще, чем нужно.
С кроваткой проще было. Я ее двигала к своему дивану и спала спокойно до утра. А теперь у Мишки отдельное спальное место. И он как-то за пару дней научился один засыпать, а я все никак не привыкну к мысли, что он подрос, то он взрослеет, что однажды настанет момент, когда он вообще сможет обходиться без меня.
На улице тихо. Над кронами высоких кленов ярко светит луна.
Я думала, что Саше нужно снова покурить, но он даже сигареты свои не взял.
Мы встаем рядом.
Я опираюсь локтями на деревянные перила и переминаюсь с ноги на ногу.
– Он напаивал тебя? – Саша сам побуждает меня продолжить разговор.
– Нет. Ты знаешь, я не употребляла ни до того вечера, ни после… А тогда… Я себе такой взрослой казалась, смелой… В ту ночь. В общем, не знаю, как объяснить, но я не чувствовала себя собой. И мне это нравилось. Не быть собой. Не быть белой вороной. Ну и все вокруг выпивали при родителях, при учителях, – пытаюсь восстановить в памяти свои ощущения от того вечера и вдруг перескакиваю на целых три года вперед. – Дед как-то на Новый год купил бутылку шампанского, – вспоминаю наш с ним последний Новый год. – Я как раз Мишу кормить закончила. Деду нельзя было – сердце. Он мне налил, и меня даже от запаха заколотило, – сообщаю совсем некстати.
– Триггер, – отзывается Саша.
– Что?
– Что-то из прошлого, импульс, спусковой крючок, что-то, что вызывает очень сильные эмоции, – поясняет он. – Я читал про это. В школе столько не читал, сколько в колонии, – добавляет с горькой усмешкой.
– Наверное, это оно… – соглашаюсь и тоже мрачно шучу: – Так что алкоголизм мне не грозит. Я надеюсь. – Мы оба молчим. Я витаю в своих мыслях. Саша больше ни о чем не спрашивает и не торопит меня. И я набираюсь сил, чтобы вернуться к тому, что начала, потому что не люблю бросать начатое. Луна завораживает. Не могу отвести от нее взгляда. Холодный свет небесного тела словно вытягивает из меня то, что я, как считала, навсегда глубоко в себе закопала. – Он тоже был не таким, – проговариваю, с трудом выбираясь из гипнотического оцепенения. Моргаю и смотрю вниз. – Нас обоих будто подменили в тот вечер. Вроде, ничего такого между нами не происходило, но как будто – новые люди. Его позвали к нам за стол. Я сначала как на иголках сидела, а потом… – пожимаю плечами. – Мы начали разговаривать. Общаться... будто с чистого листа. Он что-то спрашивал, я отвечала.
– О чем вы говорили? – тихо спрашивает Саша – с тоской, без любопытства.
– Да о самых обычных вещах… Где буду учиться, на кого. Он сказал, что в армию пойдет, – последнее я отчетливо помню.
Как и свое удивление тогда. Ерохин – военнослужащий? С его-то отросшей на глаза челкой и низко висящих на бедрах джинсах? С его-то отношением к дисциплине? Ну-ну.
– Да, он собирался, – подтверждает Саша и неожиданно меняет тон. – Жень, я не жду от тебя никаких объяснений. Я их и тогда не ждал. Мне они не нужны. Потому что не может быть ничего такого, что бы оправдало его поступок.
– Я не стану его оправдывать, – возражаю твердо. – Что я больная, что ли? Я просто хочу сказать, что, если бы я вела себя по-другому той ночью, у него бы не было шанса… Вообще.
И я снова злюсь на себя.
– Ладно, – снисходительно бросает Саша. – И что ты делала? Вешалась ему на шею? Дала возможность руки распускать? Улыбалась, когда он всякие пошлости тебе говорил? – провоцирует меня на реакцию.
– Нет! – с жаром и возмущением отбиваю.
– Ты позволяла ему что-то большее, чем тому же Максу? – уточняет.
– Нет. Но…
– Тогда… что? Ты с ним просто нормально общалась и, типа, дала повод? Это же бред, Жень, – тряхнув головой, недовольно отбивает.
Я с досадой выдыхаю.
– Но я с ним целовалась. Вернее, он – меня… Мы пошли гулять по школе – полкласса точно. Было так странно ходить по темным коридорам, заглядывать в пустые кабинеты. И в общем… Мы все забились в кабинет математики и пили там шампанское. Представляешь?
– Мы тоже типа того развлекались на выпускном, – без особой ностальгии, равнодушно отзывается Саша.
– Вот… – я было сбиваюсь с мысли, но все же благополучно к ней возвращаюсь: – Потом все вышли, а он остался, чтобы что-то написать мелом на доске. Я задержалась и спросила, что он там пишет в темноте. Он позвал меня. Я подошла, включила софит и прочитала. Там было написано: “Спасибо, Тамара Васильевна, что так и не сделали из меня человека”. Я взяла тряпку и вытерла. И сказала, чтобы он не думал так о себе. Что у всех бывают сложности. Я взяла его за руку. И… он это сделал, – поцелуй имею в виду.
– И… что? – осторожно выводит Саша.
– Как что? Мне надо было осадить его и сказать, чтобы больше не лез, а я промолчала.
Саша тихо фыркает. Кажется, что мои откровения мало его впечатляют.
– Стас нравился девушкам. Нам постоянно звонили его какие-то знакомые, – говорит он. – Ничего удивительного, что ты так отреагировала.
Я упрямо мотаю головой.
– Нет. Мне стало его жалко. Что-то в нем такое было – безысходность какая-то. Ему было одиноко. Я его пожалела. Я хотела поддержать его. И всё. Вот, – акцентирую, – почему я так отреагировала, – хочу, чтобы Саша правильно понял меня. – Не было никакой особой симпатии. Просто… Я знала, что такое быть отщепенцем. Тем вечером он оказался в этой роли. Не изгоем, но и не одним из нас. Он был будто сам по себе. И я подумала, да и фиг с ним. Поцеловал и поцеловал. Убить его, что ли, за это? – прикусываю язык на последнем и с опаской смотрю на Сашу. – Извини…
– Да перестань, Жень, – устало просит.
И до меня только сейчас доход:
– Тебе, наверное, очень неприятно и тяжело все это слушать… Прости меня, пожалуйста, – корю себя за то, что подвергаю Сашу очередному испытанию. – Ты не обязан быть моей жилеткой постоянно… – растерянно умолкаю.
Мне так совестно. Нашла перед кем исповедоваться, эгоистка.
– Нет, Жень, – Саша притягивает меня к себе, обняв за плечи, и ободряюще поглаживает мою руку. – Ничего такого. Не тяжелее, чем обычно… Говори. Ты можешь все мне сказать. Всё. Для меня это не проблема.
– Правда? – с сомнением смотрю на него.
– Абсолютно.
Я зажмуриваюсь, вспоминаю, на чем остановилась. В висках пульсирует. И перед глазами встает то раннее утро.
– Мы собирались рассвет встречать идти… Ну… Всем классом. Но ночью дождь лил, и стало понятно, что наши планы накрылись. Кто-то из “бэшек” подрался, взрослые устали, стали сворачивать столы, и около трех все стали расходиться. Еще ворчали недовольно, что так рано. А… Еще же светомузыка накрылась. Что-то с электрикой было, и музыка постоянно вырубалась, – вспоминаю главную причину того, что наш выпускной закончился раньше обычного. – Вика с родителями проводили меня до подъезда. И там он стоял с Максимом. Они курили. Он позвал меня в гости, типа, в шутку. Продолжить банкет. Я отказалась. У него была бутылка шампанского, и он ее открыл… И предложил выпить с ними. И я опять пила. Я не знаю, зачем. Наверное, я не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась. Ночь, когда я могу не быть собой… А потом он сказал Максиму, чтобы тот шел домой. Мы зашли в подъезд. И я была такая пьяная, что… В общем, я села на ступени где-то на полпути и решила немного прийти в себя. Не хотела, чтобы дед видел меня в таком… И…
– Он пригласил тебя, – продолжает Саша.
– Да. Просто позвал. Сказал, что у вас никого, и я могу посидеть пару часов и протрезветь, – последнее, что я помню относительно четко. – А что было дальше… Я практически не помню… Я даже не помню, как оказалась в комнате… Сопротивлялась ли я. По-моему… нет… Я не помню, было ли мне больно, – безразличным тоном заканчиваю.
– Тебе было больно, поверь, – жестит голосом Саша.
– Ну вот и всё-ё… – выдыхаю прерывисто.
Меня немного знобит, потряхивает от ночной прохлады и на нервах. И снова мне становится убийственно совестно. Саша не просил, а я взяла и взвалила на него груз своих воспоминаний. Как будто бы ему собственных мало.
Саша долго молчит. И я уже даже начинаю переживать, когда он вдруг спрашивает:
– И чего ты ждешь от меня? Что я найду в твоих действиях состав преступления или что?
– Я не знаю, – голову опускаю.
– Если я снова скажу, что ты ни в чем не виновата, ты опять это мимо ушей пропустишь? – Сашины слова пронизаны болью и сожалением.
– Прости, Саша… Ты пострадал из-за меня, – как и мои.
– Нет, это ты пострадала из-за того, что я дохера либеральничал с моим младшим братом, – парирует он непримиримо. – Что игнорировал его, и что в итоге пропустил момент, когда тот в законченного отморозка превратился.
– Ты не виноват в том, каким он стал, – возражаю в свою очередь. – Ты, наоборот, был для него примером. А он… – задыхаюсь на эмоциях. – Он сам выбрал, кем ему становиться.
– И ты не виновата в том, что не рассмотрела в нем угрозу, – докручивает Саша. – Доверчивость – не преступление.
– Но он же воспринял это как… знак того, что я… не против, – с трудом выговариваю.
– Нет, Жень. Нет, – Саша считает иначе. – Нет. Стас не был дураком. И он неплохо знал тебя. Чувствовал, что ему ничего не светит. Может, и жалость твою просек… Правда… не хочу мотать тот пиздец, который у него был в голове, – проговаривает с глубоким неприятием. – Но, знаешь, он все сделал для того, чтобы это прекратилось. Чтобы я его нокаутировал. И даже больше. Он меня спровоцировал, ударил по больному, нарочно, потому что он осознавал свою вину. Я, надеюсь, что это так. Он говорил одно, но… – Неожиданно мы с Сашей меняемся ролями. Я чувствую, что есть что-то, что мучает и его. Но не лезу с вопросами, лишь стою и жду, захочет ли Саша со мной поделиться. – Скажу как есть… – слышу, как у него перехватывает дыхание. – Я поднял руку на брата не только из-за тебя, Жень, не из-за того, что он с тобой сотворил… Вернее, да, меня, конечно, от этого вынесло, но у нас с братом не первый день были свои терки. Так что причина не только в тебе. Я не мог ему простить того, что он озвучил мои мысли на тот момент. Я не мог простить ему смелости, которой он обладал и которой он так безнаказанно и тупо распоряжался. И, разумеется, того, что он с тобой сделал… Так что… Я отсидел по справедливости, – заканчивает с угрюмой покорностью и повторяет увереннее прежнего: – Ты ни в чем не виновата.
Сердце мучительно сжимается. Я зажмуриваюсь и пускаю по щекам несколько слезинок. Мне больно его слышать.
– Но ты продолжаешь винить себя.
– Конечно… Он был моим братом. Из-за меня моя мать похоронила своего ребенка. Это со мной навсегда.
И со мной. С нами.
Я прикрываю веки, а Саша снова меня обнимает и целует в волосы чуть выше виска.
– В тюрьме было… очень тяжело? – переключаюсь, чтобы снова не разрыдаться.
– Ну… Это же тюрьма. Но и там люди живут. Да и знаешь, я не представляю, как бы я жил, если бы мне не дали срок… Где бы был, что бы делал. Я порывался тебе написать несколько раз, – признается Саша, и у меня сбивается дыхание. – Но так и не собрался с мыслями. Каждый раз думал, нахрена тебе это надо, зачем напоминать.
– Ну вот… – тяну, не скрывая разочарования. – Я была бы рада получить от тебя письмо. Я волновалась за тебя, а у твоей мамы духу спросить не хватало. Я часто тебя вспоминала… – стыдливо умолкаю.
– Как часто? – усмехнувшись, Саша легонько толкается в меня плечом.
Поворачиваюсь и обнаруживаю необычный блеск в его глазах – живой и хулиганский. И на этот раз мое сердце сжимается не от боли, а трепетно и проникновенно – от совсем других чувств, которые я больше не хочу скрывать. Они дают небывалую силу и окрыляют.
– Часто… Всегда, Саш, – признаюсь, набравшись храбрости и каким-то чудом выдержав его настойчивый взгляд.
– Даже… так? – Саша выглядит немного растерянным. Я же дико смущаюсь от собственной смелости. – Это… очень приятно слышать, Женя, – он снова притягивает меня к себе под бок.
Выдыхаю взволнованно. Столько всего внутри плещется, что осознать сразу трудно.
Я так влюблена в него!
Просто удивительно.
Бывают ночи, которые прошли и прошли. Ты проспал несколько часов подряд и ничего не случилось.
Бывают ночи, когда ты не спишь и с тобой случаются вещи, которые потом навсегда застревают в памяти.
А бывают ночи, как сегодня. Особенные. Такая стоит целого года. А, может, и всех последних четырех. Я бы и следующие четыре на одну такую, с Сашей, отдала.
