Текст книги "Острые предметы (СИ)"
Автор книги: Юлия Устинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)
62
Александр
– Нет тут никого, – с заметным облегчением констатирует Сергей, когда мы заходим внутрь дачного домика.
Сам уже вижу, что нет.
Внутри холодно. Дверь, разбухшую от перепада температур и влаги, Сергей вообще еле открыл.
Комнаты две: крошечная спальня и вторая комната, смежная с летней кухней. Мебель накрыта простынями, прочая утварь убрана до наступления нового дачного сезона. Аскетично, пусто, ничего лишнего. Тут точно с самой осени никто не бывал.
Круг света от фонаря, который взял с собой Сергей, выхватывает из темноты семейную фотографию на стене. На ней родители и льнущая к отцу их темноволосая дочь – самая обычная девчонка лет десяти.
Тяжко вздохнув, Сергей перемещает луч света в направлении двери, намекая, что осмотр окончен.
Выходим на крыльцо.
На окраине города темно хоть глаз выколи. В саду гуляет ветер. Трещат ветки яблонь, чьи выбеленные стволы выделяются на фоне голой стылой земли.
Не декабрь, а черт-те что. Хотя снегом в воздухе сегодня как-то особенно отчетливо пахнет.
Я задираю лицо к небу. Там та же тьма беспросветная, что вокруг и внутри меня самого.
Сердце сжимается.
Где же Мишка?
Как там Женя?
Мама тоже с ума сходит.
Когда и чем закончится эта ебаная ночь?
– Слушай… – захлопнув дверь, Сергей становится рядом. – Ты правда уверен, что Вика… могла..?
– Сергей, я вам врать не буду, – говорю без какой-либо агрессии и претензий, – доказательств у меня нет. Но есть жена. Беременная. У нее угроза. Я ее только что в больницу отвез. И я обещал ей найти сына, – максимально откровенно и честно добавляю. – Поэтому, если есть хоть какая-то зацепка, самая нелепая и недоказуемая, да что угодно, я должен проверить. Смысл мне на вашу дочь наговаривать и вас кошмарить? Но как я могу ее не подозревать? Вы же сами видели, что у нее в комнате творится.
– Видел… – с холодным смирением выводит Сергей. Под его грузным телом скрипят доски крыльца. Он громко вздыхает. – Давно не заходил правда… Она не любит. Недавно замок просила поставить, как будто кто-то шарит там у нее… Я Татьяне своей давно говорил, что до добра это все не доведет, та отмахивалась… Мол, хобби. Зато дома, не болтается нигде… Вот. Не болтается. Ага, – мрачно усмехается. – И сам хорош. Запретить надо было это баловство, и дело с концом. Но оно же как? Пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Многое ей позволено было. Одна же. Да и тяжело дочь нам с женой досталась. Родилась раньше срока. Болела часто. В полтора года пневмонию двустороннюю перенесла, врачи уже к худшему готовили. Потом теща приехала… что-то там сделала… Обряд какой-то, что ли… – неодобрительно скрипит голосом. – В тещу-то она и пошла и характером, и этой дурью. Не к ночи та будет упомянута. Теща в молодости в деревне жила. Привороты-отвороты, мать их. Я в эту чушь не верю, не вникал. Вот а нашей кто-то рассказал из родни. Вика – натура восприимчивая, любопытная, и началось… Гадала она нам с матерью все на счастливую жизнь… Нагадала… Иной раз за голову берусь, кого мы вырастили? Эгоистка она… – угрюмо заканчивает.
И мне остается только пожалеть родителей Вики. В своем роде, тоже ведь люди несчастные. Старались, холили, лелеяли…
– Я думаю, с определенного момента родители перестают нести ответственность за своих детей, – осторожно проговариваю.
– Так-то оно так, Саша… – вздыхает Сергей. – Молодой ты еще… Свои вырастут, поймешь…
Сцепив челюсти, с шумом хапаю ноздрями ледяной воздух.
Да хоть бы и так. Лишь бы были они, свои…
Шагаю с крыльца, плетусь за калитку, пока хозяин дачи обратно все тридцать три замка навешивает и закрывает.
Даже после самой темной ночи наступает рассвет. Да, последние месяцы с лихвой подтвердили это изречение.
Но сегодня, сейчас снова наступила не просто темная полоса…
Порывом ветра ночь хлещет меня по лицу. Меня шатает. Вздергиваю голову.
Ты так меня учишь, да? Я понял. Я правда понял. Не просил у Тебя никогда ни о чем… Не верил, не понимал. А теперь молю. Спаси их. За себя не прошу. С меня спроси. За все отвечу. Да что угодно со мной делай… Им только помоги. Детей спаси. Жене и маме дай сил… Господи, помоги… Пощади, спаси и сохрани моих, Господи…
– Забыл… Дача же еще есть, – словно из-под воды голос Сергея звучит, и я выплываю.
– Что? – поворачиваюсь.
Я даже не слышал, как он подошел к машине.
– Говорю, дача еще одна есть. Ну как дача – участок, дом-развалюха. От тещи как раз остался. Нам, вроде, не нужен был. Она на Вику его отписала…
Пульс бьет по барабанным перепонкам. Горячим все нутро заливает.
– Далеко?
– Отсюда прилично. На “Химчистке”.
Прикидываю, что это совсем на другом конце города.
– Свозите?
– Поехали… – Сергей открывает дверь. В салон садимся, и он предупреждает: – Но, если Вика ни при чем, учти, парень, на коленях у ее матери просить прощения будешь. Какая б она там ни была, она наша, и обижать ее мы не позволим.
– Если ни при чем, слово даю, так и будет. Но, если “при чем”, тоже не обессудьте, – ставлю перед фактом в свою очередь.
– Ясно дело…
По пути на новую точку пишу жене, спрашиваю о самочувствии.
Она скупо отвечает: “Капельницу поставили. Нормально. Что-нибудь узнал?”
“Нормально”.
Опять этот секретный пароль.
Набираю ответ: “Едем с Викиным отцом в одно место. Ты была права насчет нее. Позвонить не могу. Он рядом. Как что-то – сразу тебе. Держись, моя хорошая.”
– Далеко от въезда? – сажусь ровнее в кресле, когда въезжаем на территорию другого садового товарищества.
– Ну пешком – порядком. А на машине-то считай, что приехали.
– Заранее остановите тогда, – словно подсказывает мне кто-то.
Сергей тормозит на обочине незадолго до поворота, берет фонарь, и мы идем вверх по узкой улице между невысоких заборов.
Вдалеке различаю что-то. Сергей направляет туда фонарик, и нам отсвечивают габариты припаркованной к забору тачки.
– Ее… машина, – упавшим голосом произносит Сергей.
Я ускоряю шаг, на бег перехожу. В темноте не могу отыскать калитку, прыгаю через забор и крадусь к дому.
Прислушиваюсь.
Тишина. С виду приземистая постройка выглядит нежилой. Два из имеющихся окон закрыты металлическими ставнями. Осторожно дергаю массивную дверь. Заперто. Снаружи дымом пахнет.
Эта ведьма точно тут. Но с ней ли Мишка?
Как быть? Постучать? Так мало ли что ей в больную башку взбредет.
– Вика… Вика… Это ты там?! – подоспевший Сергей, забив на все опасения, начинает стучать в дверь, обитую железом.
Я дергаю ручку на себя, сотрясаю. Ни хрена. Заперто намертво.
Прикладываюсь ухом. Замираю. С той стороны тихо, и вдруг царящее вокруг безмолвие прорезает женский голос:
– Папа?!
– Да, это я, дочь! – суетливо и взволнованно отзывается Сергей. – Открой!
– Зачем ты тут?! Уезжай! – теперь и я, кажется, узнаю Викин голос.
– Вика, ты мальчика отпусти! – ее отец с ходу идет козырями. – Хорошо?!
– Ты там один?! – недоверчиво выкрикивает эта конченная.
– Да! Один! Один-один!
– Зачем приехал?!
Держался из последних сил, чтобы не встрять, но напряжение становится таким невыносимым, что я не просто ору, а грохочу на всю округу:
– Ребенка ты забрала?!
– Здравствуй, Сашенька! – отзывается она после паузы – ни разу не растерянно, а вполне себе даже издевательски. – Ты какими судьбами тут? Не спится?! Потерял кого-то?!
У меня кровь закипает и бьет гейзером под самую макушку.
– Если я тебя обидел, это между нами, слышишь?! Выходи! – Трясу ебаную дверь. – Меня наказывай! Со мной разбирайся! Ребенок ни при чем?!
– Какой ребенок?! – бестия продолжает глумиться. – У тебя есть ребенок? Шустрый ты, Сашенька! Когда успел-то?!
– Сука, живо открывай! – пинаю по листам железа. – Открывай, пока дверь не вынес!
– А ты попробуй, вынеси!
– Не вынесешь так просто, – подсказывает Сергей. – Дом сыпется, а дверь и ставни на века. Там и засов железный. От воров же сделано. Вика, открывай! Кончай дурить! – вопит он, тоже растеряв последнее терпение.
– Скажи, он там?! – кричу ему вдогонку. – С тобой?! Миша! Миша, я пришел! Я тебя заберу! Не бойся! – раздаю особым тоном для Мишки. – Только тронь его! Только тронь! – и всаживаю в дверь кулак.
– Уже поздно! Поздно грехи замаливать! И извиняться поздно! Поезд ушел, Химичев! – куражится Вика.
У меня снова вся жизнь перед глазами проносится – в энный раз за сегодня.
Поздно? Для кого? Что она с ним?..
– Да ты что, блядь! Открой! Открывай! – колошмачу дверь в припадке ярости и ужаса.
– Я знаю, чей он, Саш! – хохочет Вика. – Михрютка-то Станиславович, оказывается! Угадала?! Вы как Женьку раньше?! Вместе?! Или по очереди?! Ты поэтому его грохнул, да? Подстилку не поделили?! Упс! Пап, закрой уши!
Сцепив зубы, впечатываю костяшки в стену справа от двери.
– Вика, дочка, хватит! Не губи себе жизнь! Ради нас с мамой! Пожалей хоть мать! Отпусти мальчика! – отец переходит к уговорам.
– Ребенка отдай! Выходи, поговорим! – вместе с ним требую.
– Тихо! Дай… – Сергей толкает меня в плечо. – Я сам… Вика, ты же у нас не плохая, не преступница, открой, выпусти мальчика! Его мама ждет! И тебя ждет мама! Поехали домой?!
– Я тебе не верю! – истерично отзывается долбанутая. – Я никому не верю! Вы все меня ненавидите! Вы все хотите от меня избавиться! Я никому не нужна!
– Это неправда! Мы с мамой тебя любим! – со всей искренностью задвигает ее отец. Даже я, блядь, проникаюсь несмотря на всю ебучесть момента. – Мы помочь хотим! Пусти, не пугай мальчика. А я с тобой останусь, Вик! Ты же наша девочка!
Вика внезапно затихает. Мы оба слушаем, пытаясь понять, что происходит за дверью.
– Скажи, чтобы он ушел! – ее голос снова звучит близко, громко и резко. – Не хочу его видеть! Скажи, чтобы убирался! Или я нас тут обоих! Слышите?!
Обоих…
Значит Мишка у нее! Жив! Живой!
– Обещай, что не тронешь ее?! – шепнув, Сергей мне в плечо мертвой хваткой вцепляется.
– Да нахер она мне! – грубо отпихиваю его.
– Иди-ка отсюда! Подальше! Давай! Иди-иди! – звучно, на показуху долбит Сергей. Я, само собой, и с места не двигаюсь. Топчусь недолго и затихаю. – Все! Вика! Я его отправил! За калиткой он! Далеко! – очень убедительно кормит ложью дочку.
– Сам тоже отойди! – требует Вика. – Я выпущу ребенка, забирайте и уезжайте! Ты тоже, папа!
У меня сердце к горлу подскакивает. Даже дышать боюсь. Ощущение, что все на волоске еще держится.
– Хорошо-хорошо!
– Ты же не обманешь?!
– Нет, Вика! Я же твой отец! Открой дверь! Я отхожу, отхожу!
Мы оба замираем и стоим так порядка минуты, пока не лязгает засов.
К двери несемся оба.
Я первым подрываюсь, дергаю дверь и влетаю. Следом Сергей с фонарем.
Внутри темно.
– Я так и знала, что ты мне соврешь! – визжит Вика.
Сергей тоже вскрикивает. Луч света лихорадочно мечется по помещению и снова становится темно.
– Мишка… – наткнувшись на него, стоящего неподалеку от входа, сгребаю и вытаскиваю наружу. Опускаюсь на колено. Ощупываю голову в шапке. – Это я! Узнал? Саша я! Твой папка! – шарю по рукам, ногам, спине, снова сгребаю. – Живой… Целый… – руки разжимаю, вдруг ощутив, как сильно держу пацана. – Сейчас домой поедем. Все хорошо, Миш! Сейчас домой поедем! И маме позвоним! И бабушке!
Мишка молчит. А потом, как накинет руки мне за шею, как обхватит и стиснет изо всех своих пацаньих сил.
Сука… У меня тупо течет по щекам и из носа, и я еще никогда не испытывал такого мощного облегчения, как и абсолютно точно в моей душе еще не было столько веры, благодарности и смирения.
Спасибо, Господи!.. Спасибо!
– Пап, папа! – раздается Викин вопль где-то у меня в тылу. – Папочка, прости-и-и!
63
Евгения
– Жень, мы возле приемного покоя. Сейчас подойдем.
Убрав телефон, накидываю халат и выхожу из палаты.
Пока иду по длинному коридору, минуя пост со сгорбившейся над писаниной медсестрой, заглядываю в окна. Город засыпает снегом.
За пределами отделения прохладно. Тянет сквозняком откуда-то снизу.
Спускаюсь на один пролет поближе к отоплению, стою и вслушиваюсь в больничную тишину.
Хлопает дверь.
Шустрый топот маленьких ножек сына и размеренный – мужа, – узнаю сразу. И чем ближе они раздаются, тем быстрее у меня колотится сердце.
Спускаюсь еще ниже, на второй этаж и, заметив в просвет между перилами шапку и куртку сына, зовут его:
– Миш! Миша!
Срываюсь вниз, не чувствуя ног под собой. А Миша ко мне несется.
– Мама! Мама!
Даже не замечаю, как подхватываю сына на руки.
– Миша… Сыночек! – усадив на бедро, крепко прижимаю к себе. – Сынок… Родной мой…
Целую. Целую. Целую. В шеки, в лоб. Стянув шапку, в пахнущую сладкими блинчиками светловолосую макушку губами и носом толкаюсь. Миша крепко обхватывает меня за шею. Рыдаем оба.
– Ма-ама… – снова звучит в моей голове.
– Женя, отпусти, – просит Саша. – Тебе нельзя поднимать. Я его держу. Жень! – строже добавляет. Мое лицо застилают горячие слезы. Я улыбаюсь, глядя мутными глазами на сына и мужа. – Отпускай, говорю. Ты меня слышишь?
Не могу понять, что Саша от меня хочет. Не соображаю.
Потом уже доходит, что я больше не чувствую веса сына. Саша его надежно держит.
А я не могу его отпустить. Как не могу перестань плакать и целовать.
– Господи…
– Ты слышала? – Саша выглядит крайне взволнованным.
– Что? – смахиваю с лица горькую влагу и с румяных от мороза щечек сына утираю слезы.
– Как… что… Он же сейчас сказал… – замечаю, что у Саши тоже увлажнились глаза.
Он резко дергает молнию на пуховике и сглатывает. Заторможенно обрабатываю его слова. Вижу, как у мужа дрожит над горловиной свитера крупный кадык. Мишка, состряпав сосредоточенное выражение, водит горячими пальчиками по моей щеке.
И ко мне приходит осознание.
– Как… Это… Что же? Так он это правда сказал? Вслух? Не в моей голове?! А… – ахнув, смотрю на сына. – Миша!
И снова целую и реву. Я счастлива, но накатывает обидное ощущение, словно все самое важное пропустила. Так ждала этого момента, так мечтала, что сын однажды назовет меня “мамой”, а когда это случилось, я даже не заметила.
– Скажи еще… Скажи, Миш, – как капризное дитя уговариваю Мишку повторить.
– Тише, Жень… – удерживая сына на одной руке, Саша обнимает меня. – Не волнуйся только.
– Миш… Мишка… – беру его лицо в ладони и внимательно вглядываюсь. – Как же я соскучилась!
Кажется, что за три дня, что мы не виделись, он повзрослел.
Вчера Саша один приезжал.
Миша после той ужасной ночи проспал пятнадцать часов.
Мы уже все перепугались, но педиатр, которого нам прислали, сказал, что так бывает после сильного стресса. С Мишей уже работал психолог.
У Саши эти дни тоже выдались напряженными.
Милиция, опека…
И меня не отпускали домой несмотря на всю сложность ситуации в нашей семье.
На обходе врач так и сказала: “Одного нашли, второго хотите потерять?”.
Возможно, это прозвучало грубо и по-врачебному цинично, но я не стала спорить и упрашивать.
– Ми-иша… Мой родной… Мой хороший…
Вцепившись в него, реву и реву.
– Жень… Пожалуйста, возьми себя в руки. Не надо ему твоих слез, – Саша пробует меня успокоить. – И для вас вредно.
– Ма-ама? – раздается прямо над ухом с явным посылом.
Мой сын меня жалеет.
– Боже мой! – смеюсь и плачу. – Какой у тебя голос… Красивый! Самый красивый! Миш… Скажи еще! Скажи еще что-нибудь… – клянчу у него снова. – Господи! Сыночек!
Теперь я четко слышала, но не видела, как именно он извлекает звуки. И мне мало!
– Жень, тише.
– А дома не говорил? – у Саши спрашиваю.
– Нет. Разве я бы тебе не сказал? Не дави только. Надо будет, еще скажет. Успокойся, моя хорошая. – Саша в лоб меня целует. – Давай без напряга?
Шмыгаю носом и часто киваю. Муж прав. Надо собраться и перестать пугать ребенка. Ему нужны положительные эмоции.
– Я тебя люблю, сынок. Очень-очень… – говорю ему самое главное. – Ты… Ты такой молодец… Ты все у нас можешь. Все умеешь. Мы тебя очень любим.
Саша усиливает объятия. Еще долго так втроем стоим, тесно держась друг за друга, пока Мишке не надоедает висеть у Саши на руках.
– Как снегом пахнет… – я втягиваю морозный запах, исходящий от куртки мужа. – Утром кот принес на лапах, да? – тормошу пальцами мокрый мех на капюшоне сына.
Тот обивает о ступени снег с подошв.
– Пес принес, ага, – подхватывает Саша. – Гонял как ненормальный, будто снега никогда не видел. Ржака такая.
– Так он же не видел, Саш! Ему вот только год исполнился! – напоминаю, что Бим у нас еще тоже ребенок.
– Точняк. Я сейчас тот еще тормоз, – он шутит, но в том совсем нет веселья.
Мы все пережили, без преувеличения, сущий кошмар. Не дай Бог кому такое испытать. И я даже думать о всех подробностях пока не готова.
– Настоящая зима, наконец-то… – забираюсь рукой Саше под пуховик, а другой беру Мишкину ладошку.
Такое обычное дело – как держать своего ребенка за руку, – теперь кажется мне высшим безусловным благом.
– Тут холодно… – замечает Саша. – Иди. Тебе же лежать приказано.
– Ну в туалет я же как-то хожу.
– Простынешь.
– Еще пять минут, – прошу, уже предчувствуя грустный момент расставания.
– Как вы… там? – Саша накрывает ладонью мой живот.
– Ох, Саш… Слава Богу, – боюсь даже говорить, чтобы снова не накликать беду.
– Мама там тебе наготовила. Чтобы все съела, – Саша указывает на стоящий на ступенях пакет.
– Съем. Спасибо маме большое. Как она?
– Ну… та ночка у всех была… нервная, – уклончиво отвечает Саша и переводит тему. – Что тебе завтра привезти?
Понимаю, что не при сыне все это обсуждать. И не по телефону – в палате помимо меня еще три женщины лежат.
– Себя привезите, – тянусь к Саше. Мы мягко сталкиваемся губами, но при сыне позволяем себе лишь несколько раз чмокнуться. – Как же я хочу домой, – выдыхаю с тоскливой дрожью в груди.
Как представлю, что снова проведу ночь без любимых, не дома, на больничной койке, и плакать охота.
– Ну потерпи. Дольше положенного держать не будут. Надо поберечься. Не сбегай только, ладно? – шутит Саша.
– Постараюсь. Логопед придет послезавтра, – напоминаю.
– Да какой ему логопед сейчас? – сомневается муж, глядя на Мишку.
– Нет-нет… Пусть придет, – настаиваю. – Я ей позвоню, объясню все, скажу, что… Есть результат… Еще она должна знать, в каком он состоянии, чтобы потом как-то скорректировать работу или… Я не знаю… У него же получилось? Саш? – растерянно смотрю на мужа.
– Получилось.
– А если… Если это… Одноразово… Не результат, а просто эффект от… стресса.
– Если даже так, то тоже неплохо. Нам же сказали, что просто не будет… Жень. Давай порадуемся, что это вообще произошло, – мудро рассуждает муж.
– Конечно… – я и не думаю спорить. – Миш… А это кто? – стучу ладонью по Сашиной груди. – Знаешь?
Миша кивает. А я вдруг снова теряюсь. Осознаю, что все время, что мы с Сашей живем, при Мишке я называла его – просто Сашей. Без всяких “дядь”.
– Он знает, – выталкивает Саша, установив с Мишкой зрительный контакт какой-то особой значимости и глубины. – Папа я.
– Пап-ка, – словно поправляет его Мишка.
У него голос уже мальчишеский, с хрипотцой, густой, немного грубоватый даже. Ловлю себя на том, что, кажется, действительно слышала его раньше внутри себя, в голове, в мыслях, сердцем чувствовала, что он именно такой.
– Точно. Папка. Красавчик! – Саша на эмоциях взъерошивает Мишкины волосы. – Запомнил. – Где-то внизу хлопает дверь, и Саша меня поторапливает: – Давай, все. Беги. Только медленно.
– Миш, я тут останусь еще, – объясняю сыну. – Меня тетя-врач полечит, и я домой приеду. Ты пока будешь с бабушкой и Сашей… – осекаюсь. Муж успокаивающе гладит меня спине. – С… папой, – исправляюсь и увереннее повторяю: – С папой. Да?
Миша сначала привычно кивает, а потом отвечает решительно, по-мужски:
– Да.
64
Александр
Женю сегодня выписали, но не совсем. На дневной стационар перевели, что мы все посчитали поводом устроить дома праздник.
Забирал я ее один, чтобы Мишку по морозу не таскать, и долгие минуты после возвращения домой Женя не спускает сына с коленей.
Мишка смотрит свои мультики, а Женя – только на него. Обнимает, целует, гладит по голове, руки нацеловывает и снова стискивает в объятиях, украдкой от сына роняя слезы, пока тот сам не слезает с матери, и без того проявив небывалую усидчивость.
– Я замки поменял, – чуть позже вручаю жене связку с абсолютно новыми ключами и ее брелоком в виде сердца.
– Везде?
Женька перебирает на кольце ключи от своей и маминой квартиры. Последние я добавил на всякий пожарный.
– Да, везде, – киваю. – Слушай… Мама попа́ предлагает позвать, – сообщаю о маминой инициативе.
– Попа́? – удивляется жена. – Освятить, что ли?
– Ну…. типа, да. Ты подумай, если что, она этим займется.
– А ты что думаешь? – спрашивает моего мнения.
– Честно? – посылаю Жене полуироничный, полузадумчивый взгляд. – Раньше я бы поржал конечно. А сейчас… – качаю головой. – Смотри сама. Я поддержу в любом случае.
С ответом не тороплю.
Время обеда, и мы перемещаемся на кухню.
– Сколько всего! – заглянув под крышки кастрюли и сковороды, восклицает Женя.
– Да, мама с восьми утра хозяйничала.
Жена зажигает газ под еще теплыми бефстрогановом и рассольником.
Толченку мама надежно укутала и на батарею поставила.
– На маминых харчах меня скоро так разнесет, что в дверь не пролезу, – шутит Женька, выхватив вилкой из сковороды кусочек говядины.
– Скорее бы уже.
Подойдя сзади, накрываю ладонью ее живот, замацываю груди через халат, и у меня по венам струится горячая лава. Целую Женю в шею. Она смакует мягчайшее мясо, а я смакую ее.
Соскучился. Хочу до дрожи. Только это совсем не про нужду, не про секс, а про ощущение потребности особого смысла – главного смысла.
– Саш… – жена верно истолковывает мои прикосновения. – Пока нельзя.
– Я знаю… Я же ничего не прошу, – жаром бью ей в ухо.
Осторожно разворачиваю, и мои губы берут курс на ее аппетитный рот.
– Дай прожева… – Женька, плотно сжав губы, уклоняется от поцелуя.
За что я наказываю ее, жадно зализывая и перемазывая слюнями.
– Мама сама-то придет? – спрашивает Женя, когда выпускаю ее из объятий. – На нее накрывать?
– Нет. Я ей говорил. Ни в какую. Сказала, что ты из больницы, что мешаться не хочет, – пересказываю наш разговор.
– Ну как мама нам может мешаться? – хмурится Женя.
Я усмехаюсь:
– Иди у нее спроси.
– Вечером на чай с тортом пригласим тогда. Все равно надо зайти поздороваться.
– Вот зайди и сама позови, – подсказываю жене.
– Зайду конечно.
Как же мне нравится, что Женя называет маму – “мамой”, без всякого уточнения – чья, хоть пока и только при мне. Раньше она ее “теть Таней” называла, а когда мы поженились, стала по имени-отчеству обращаться.
Что и говорить. С обращениями у нас в семьей изначально возникли определенные сложности, но главное, что в отношении Мишки теперь все встало на свои места.
Женя – мать, я – отец, мама – бабушка.
Что и требовалось доказать.
А уж кем жене считать маму – свекровью или матерью – сугубо ее дело. Я вмешиваться не стану, хотя мама сразу стала Женьку дочерью называть.
Если так подумать… Узы, что нас связали, мягко говоря, специфичные, но в их основе, безусловно, лежит любовь, уважение и взаимопонимание.
Порой мне кажется, когда я замечаю, каким взглядом мама смотрит на внука, что она все знает… Про Мишку, от кого он… Знает и молчит, потому что понимает, что правда никому не нужна. И я даже представить не могу, какой силой духа должен обладать человек, чтобы принять и держать “такое” в себе.
Но, надеюсь, что мои подозрения ошибочны, и мама ни о чем не догадывается.
Хватит с нее испытаний.
Мы все столько хлебнули, что другим и за целую жизнь не вывезти.
– Психолог из садика звонила, – уже после обеда сообщает Женя, – сказала, чтобы… – на Мишку, спрыгнувшего со стула, взгляд обращает, – водили. Говорит, лучше вернуться к привычному режиму. Можно не на полный день.
Я дожидаюсь, пока сын покинет кухню, чтобы гневно выпалить:
– Заебись у них сервис! Сначала психованную на работу взяли, теперь все озаботились резко его состоянием.
– Саш… – Женя усмиряет меня взглядом. – Я бы сама его никуда не повела. Мне так было бы намного спокойнее. Но мы не можем держать его дома. Ему надо развиваться, общение нужно. Тем более сейчас, когда говорить немножко начал.
– Ладно, – подумав, прихожу к мысли, что Женя права. Чье-то преступное распиздяйство – не повод лишать ребенка социума. – Спросим Мишку для начала. Если захочет, завтра отведу.
– Прям завтра? – вижу панику в глазах жены.
К такому решительному шагу после случившегося она явно не готова.
– С понедельника? – предлагаю отстрочить Мишкин выход в сад.
– Да. Давай в понедельник попробуем на пару часов. – Хоть и нелегко ей это дается, но Женя соглашается. – Саш, только не ругайся с ними. Директрису и так сняли с должности. Воспитательницу уволили.
– Их судить еще будут. И по-справедливости, – держусь своей точки зрения.
– Посадят, думаешь? – вздохнув, Женька собирает со стола тарелки. – Молодая же. У нее тоже дети, – за воспитательницу переживает.
– Да условку дадут обеим, скорее всего, – предполагаю, – если прокурор жестить не станет. Да, работать не смогут с детьми больше – базара ноль. Зато другим наука будет. И не вздумай никого жалеть.
– Ты же знаешь... Я так не умею. Чтобы… не жалеть.
– А я умею, – забираю у нее тарелки и в мойку ставлю. – И тут уже ничего не поделаешь. Уголовку завели. Суд будет так и так.
– Дай я сама! – Женя теснит меня у крана. – Столько дней ничего не делала, – жалуется, хватаясь за губку.
Не возражаю. На свое привычное место за стол у двери сажусь и вытягиваю ноги, наблюдая, как жена моет посуду. И, кажется, что более умиротворяющего вида перед глазами и представить трудно.
Как же хорошо, когда все дома.
– А я работу нашел, – вспоминаю, чем еще не поделился с женой. И та, оглянувшись, с удивлением смотрит на меня. – Ну… вернее, мне нашли. На комбинате. Тренер бывший вписался. Поеду завтра в отдел кадров.
– Ух-ты! Какой цех? – уточняет она.
– Травилка. Оператором-вальцовщиком. Ну сначала помощником, само собой.
– Папа, интересно, в каком работал… – задумчиво выводит.
Понимаю, что переживает. У нее же батя на этом заводе, считай, погиб.
– Расслабься, Жень. Нормальная мужская работа. Достойная зарплата. Зато хрен теперь куда покатаешься. График “прощай молодость”. От звонка до звонка. Пенсия через пятнадцати лет и доплата за вредность, – рассказываю ей о всех плюшках, неудобствах и привилегиях.
И Женя не просто оглядывается, а глушит воду и разворачивается.
– Ты больше не поедешь в… на… – растерянно щурится.
– Нет. Мне стоило раньше додуматься, что тебе вредно психовать из-за моих поездок. Ни за какие деньги вас одних больше не оставлю. Буду тут вкалывать. Как папа Карло, – улыбаюсь, если честно, еще не особо вкуривая, что меня ждет.
– Слава богу… – с облегчение выдыхает жена.
– Родишь, подам ходатайство, чтобы ограничения изменили. Может, удастся переехать.
– Думаешь, нам тут оставаться… опасно?
– Нет. Ее сейчас надолго закроют, – заверяю в том, в чем железно уверен. – Не думаю, что недееспособной признают. Действовала она умышленно и спланированно. Так что пусть хоть какую дуру из себя корчит, сядет как миленькая.
О том, что Вика в ту ночь, в темноте, всадила отцу в живот кухонный нож, который, очевидно, для меня держала, Женя не знает. Ни к чему ей еще и эти подробности.
Новикова себе на две статьи срок точно намотала. И, если чуда не случится, чего я лично не допущу, пойдет по этапу. Скатертью дорожка.
– Вот ее мне не жалко, – держа ресницы опущенными, вдруг говорит жена, словно чувствуя весь масштаб причиненного ущерба действиями бывшей подруги. – Столько людей из-за нее пострадало.
Привстав, тянусь за ней. Женя шагает навстречу, и я сгребаю ее, усаживая на колени.
– Женька… – толкаюсь лицом в изгиб ее шеи. – Прости меня, родная. Прости… Прости… Если бы я с ней не связался…
У меня за ребрами все сжимается от ужаса, стоит только представить, какие еще последствия могла иметь моя связь с чокнутой ведьмой.
Женька же крепко сжимает шею, расцеловывает мою сникшую физиономию и требует:
– Не надо! Не надо, Саш! Не вини себя, пожалуйста! Мы и так оба живем с вечным чувством вины! А я хочу просто жить! Забыть весь этот ужас… Я хочу все плохое оставить. Хочу перестать уже оглядываться и бояться быть счастливой! Хочу вперед смотреть! Мечтать! Хочу строить планы на будущее. Хочу ставить цели. Хочу их добиваться! Хочу любить тебя. Хочу растить наших детей. Я хочу, Саш… Я с тобой всего хочу… И ты захоти. Ну позволь ты себе захотеть, Сашенька! – у нее по щекам бегут слезы.
Но я знаю, что это не те, за которые я должен переживать.
– Да дохрена позволил уже, – тяну довольную лыбу, стараясь не выказывать пинающего сердце волнения. – Ну как с тобой не позволить? Подсел на эту иглу капитально.
– Что за наркоманские сравнения?! – цокает Женька и смеется сквозь слезы.
– Ну а как? – вожу носом по ее подбородку. – Если вдолбан в тебя по самое...
– Скажи нормально. Как я люблю, Саш, – без лишних стеснений, по праву произносит.
– Я тебя люблю, – тоже без всяких оговорок вывожу.
– И я тебя люблю, Саша! Очень-очень-очень сильно люблю! – снова мою счастливую морду награждает мягкостью своих нежных губ.
– Спасибо за дозу, – и я плыву, жмурясь от удовольствия, как будто меня в жизни не целовали.
И вот только сейчас понимаю одну вещь.
Когда заканчиваются амбиции, приходит уверенность, и начинается счастье.
Желание сделать для своих всё никуда не делось, только чужое вмешательство, беспощадно подкорректировав выбор способов его исполнения, неожиданно принесло и положительный эффект.
Мои прежние нелепые стремления оказались хуже зависимости – зависимости от себя самого. Жаль, что нам всем столько пришлось пережить, чтобы я это осознал.
Но нет худа без добра.
Стоило лишь сместить фокус с собственного внутреннего комфорта на комфорт семейный, как все мои потуги в плане заработка и самоутверждения наполнились реальным смыслом.
Я все еще мотаю срок, но при том еще никогда не чувствовал себя более свободным и счастливым человеком.
Еще я понял другое.
Я не могу, как бы ни старался, контролировать людей, которые меня окружают. Важно, что я сам делаю по отношению к другим, как влияю на их жизни, какие решения они в связи с этим принимают.
И самое главное.
Семья – мой якорь. Именно семья, а не какая-то там амбициозная цель, – мой компас и маяк на пути стремления стать лучше, стать тем, кого я смогу сам уважать в первую очередь.
Семья – это только моя зона ответственности. Моя основа. Моя опора. Мой источник силы и мира в душе.
Семья – это радость по великому и прекрасному замыслу Божию о человеке.
