Текст книги "Зажмурься и прыгай (СИ)"

Автор книги: Юлия Стешенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава 31 Яся. Бесплатный сыр. Действительно бесплатный

– Кис-кис-кис! – нежно пропела Яся. Присев, она вытянула руку, завлекательно покачивая мисочкой. В мисочке лежала жареная треска – блюдо, от которого Марылька была без ума. Ну, то есть соглашалась терпеть прикосновения всяких подозрительных личностей – а это для Марыльки уже немало. – Кис-кис-кис! – Яся наклонила миску, позволяя обозреть содержимое. – А я тебе рыбку приготовила! Вкусную, свежую, на сливочном масле поджаренную. Иди сюда! Кис-кис-кис…

Кошка стояла на крыльце, нервно покачивая хвостом из стороны в сторону. На мордочке у нее застыло сложное выражение – и алчность, и недоверие, и тревога.

– Кис-кис-кис, – снова позвала ее Яся, опуская миску еще ниже. – Иди сюда. Ну же! Заходи, поешь рыбки, не бойся…

Кошка сделала крохотный шажок, остановилась, хлестнула пестрые бока хвостом, сделала еще один шажок. Яся, подцепив пальцами кусочек трески, бросила его через порог. Кошка потянула носом, уставившись на рыбу немигающим цепким взглядом. Яся замерла, затаив дыхание. Какое-то время кошка принюхивалась, потом медленно, осторожно двинулась вперед. За пару шагов до цели она остановилась, еще раз смерила Ясю недоверчивым взглядом и прицелилась ушами в кухню – туда, где притих Збышек. Яся не двигалась. Збышек тоже. Выждав несколько минут, Марылька приблизилась к рыбе, наклонилась и подобрала кусочек.

– Это был аванс? – прошептал сзади Збышек.

– Это был пробник, – Яся снова наклонила мисочку, демонстрируя содержимое. – У меня еще есть. Смотри, сколько рыбки. Марылечка, кисонька…

Поставив миску на пол у самого порога, Яся медленно, плавно отступила назад, стараясь двигаться как можно тише. Ерунда, конечно, но почему-то это казалось важным. Марылька какое-то время стояла, обдумывая новую расстановку сил, потом дернула хвостом и все же переступила порог. Не сводя с Яси прозрачных светло-зеленых глаз, она подошла к миске, неспешно присела и начала есть.

– Вот! Получилось! Получилось! – торжествующе зашипела Яся, с трудом удерживаясь, чтобы не подпрыгивать на месте. Збышек за спиной скептически хмыкнул: «Поздравляю», но тоже тихонько, чтобы не спугнуть.

Кошка, нервически подергивая ушами, аккуратно выбирала кусочки, руководствуясь каким-то неведомым, но очень важным принципом. Она выдергивала из горки размятой рыбы то золотую шкурку, то белое рыхлое мясо, наклоняла голову то вправо, то влево. Яся как зачарованная наблюдала, как медленно уменьшается количество еды. Подобрав последний кусок, Марылька облизала масло на дне, поднялась и королевской походкой двинулась к выходу.

– Вот сучка, – с искренним восхищением протянул Збышек, выступая из сумрака кухни. – Почему у меня ощущение, что мы еще и должны остались?

– Потому что мы остались должны. Кисонька милостиво снизошла, – улыбнулась Яся.

– Ну да. А могла бы не снизойти. Тут же очередь из желающих эту засранку рыбой кормить, – Збышек, подхватив с тарелки кусок трески, сунул его в рот и облизал пальцы. – Вот нахрена тебе все это нужно?

– Потому что лето короткое, – в сто первый раз начала излагать свои аргументы Яся. – Уже в августе ночи прохладные. А Марылька старенькая. Нельзя ее на улице оставлять!

– По-моему, она чудесно себя на улице чувствует. Можно коробку в сарае поставить, одеяло старое туда засунуть или что-то вроде того. Пусть живет как хочет.

– И простудится? Ты представляешь, что такое пневмония – в ее-то возрасте? – возмутилась Яся – и тут же почувствовала укол вины. Все-таки она была владелицей дома, и Збышек прекрасно это понимал – а потому не мог спорить на равных. Думать о том, что Яся навязывает кому-то свое мнение, принуждает терпеть то, что не нравится, было неприятно.

Она ведь ничего такого не хотела. Просто… ну… нельзя же оставить старую кошку на улице!

– До этого она как-то там выживала, – пожал плечами Збышек.

– До этого она моложе была. К тому же прошлой зимой тут и не жил никто…

– В этом доме – не жил. Но в соседних-то жили!

– И что? Мы не можем отвечать за действия других людей, но можем отвечать за свои! И вообще. Если тебе так уж не нравится кошка – я могу забрать ее к себе в спальню. Поставлю там лоток и закрою дверь.

– И будешь все время с ней сидеть, – скривился Збышек. – Нет уж, не надо, спасибочки. Хрен с ней, с кошкой. Лучше уж я свою спальню запирать буду. Чтобы эта паршивка мне шерстью все не засыпала.

– Хорошая мысль, – обрадовалась компромиссу Яся. – А я могу вычесывать Марыльку! Сейчас она, конечно, дикая, но со временем привыкнет… Збышек, у меня к тебе просьба! – сменила неприятную тему Яся. – Отвезешь меня к Масальским?

– Зачем⁈ Мы же договорились, что ты им откажешь!

– Вот именно! Откажу. Ты меня отвезешь – и я объясню, что больше не могу лечить пани Масальскую. Нелья же ее просто ее бросить.

– Вообще-то можно, – устало вздохнул Збышек. – Но бог с тобой. Отвезу я тебя к Масальским, раз уж так приспичило.

Яся согласно кивнула – хотя на самом деле ей вовсе не приспичило. Ехать к Масальским не хотелось. От одной мысли о предстоящем разговоре у Яси желудок узлом завязывался, а ладони покрывались холодным потом.

Она ведь должна сказать, что отказывается лечить человека. Хотя терапия дает результат. Пусть слабый, пусть неустойчивый, но ведь дает же! Пани Масальской становится лучше – а Яся… Яся просто уйдет. Потому что она струсила. Потому что выбрала собственный комфорт. Сдалась. Отступила.

Но Лесь… И Збышек говорит… Правильно говорит, конечно. Разумно. Аргументированно. Но легче от этого не становится.

Всю дорогу Яся придумывала слова, которые прозвучали бы не манифестом предательства. Но не придумала.

Збышек остановил «виську» перед высоченным роскошным крыльцом, заглушил двигатель и повернулся к Ясе.

– Мне пойти с тобой?

– Зачем?

– Не знаю… За компанию. Чтобы не так страшно было.

Секунду Яся обдумывала это предложение. Со Збышеком действительно было бы спокойнее. Вот только Масальскую лечил не Збышек. Ее лечила Яся. Это ее вина – и ее ответственность.

– Не надо. Я сама, – Яся, отщелкнув ремень, распахнула дверь.

Нужно просто опустить ногу на землю. На квадратные бетонные плиты, украшенные нелепым меандром, перемежаемым нелепыми же цветочками.

Господи, как это трудно.

– Уверена? – почувствовал ее колебания Збышек.

– Уверена.

Яся все-таки вышла из машины, захлопнула дверь и медленно поднялась по ступеням. На крыльце ее уже ждала пани Зося – яркая и грациозная, как звезда кабаре. Шелковое платье туго обтягивало грудь, смыкаясь широким бантом на талии, и струилось вниз текучими складками, не столько скрывая, сколько подчеркивая плавную округлость бедер. Собственный сарафан тут же показался Ясе неуклюжим и детским, а бедра… тоже, в общем, неуклюжими. И детскими. Вдруг захотелось оглянуться, проверить, куда именно смотрит Збышек. На нее, на Ясю – или на пани Зосю.

Но это тоже было трудно. Потому что Яся заранее знала ответ.

Можно сдавать экзамены на одни пятерки, можно готовить, как мама, и разговаривать по-галльски, как папа. Можно быть ведьмой, или профессором языкознания, или нейрохирургом. Но если не умеешь в десять часов утра на собственном же крыльце выглядеть, как звезда кабаре – ты просто этого не умеешь. Все. Точка.

– Добрый день, – пани Зося, не подозревая о душевных метаниях Яси, приветствовала ее широкой улыбкой. – А мы вас ждем. Свекровь с самого утра попросила кресло к окну передвинуть, вас выглядывает. Проходите, пожалуйста…

– Да-да, конечно, – неловко замялась на пороге Яся. – То есть добрый день, я хотела сказать. Спасибо.

Она вошла в знакомый холл, судорожно сжимая в руках сумочку с настойками. Пани Зося что-то говорила – о погоде, о траве на лугах, о выросших удоях. Яся некстати угукала. Не потому, что соглашалась, а просто в ответ на вопросительную интонацию. Прямо сейчас слова не имели смысла, они были всего лишь передышкой, предваряющей настоящий разговор. Тот, который так не хотелось начинать.

– Может быть, кофе? – дежурно предложила пани Зося, заранее уверенная в ответе. Она даже не замедлилась, направляясь к лестнице на второй этаж.

– Да, пожалуйста. Кофе – это очень кстати, – согласилась Яся, и пани Зося сбилась с шага.

– О… Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, – резко сменив направление, Зося распахнула двери гостиной, изящным жестом указав на широкий диван. – Сейчас я распоряжусь.

Яся послушно опустилась на самый краешек, устыдилась собственной детской робости и села поувереннее, положила руку на подлокотник. Обивка у дивана была светлая, цвета сливочного мороженого, и бархатно-нежная. Яся несколько раз провела ладонью по ткани – словно погладила огромную спящую собаку.

– Прошу вас, – пани Зося вошла в комнату, и Яся тут же отдернула руку. Кажется, недостаточно быстро – очень уж странно поглядела на нее пани Зося. Опустив на стол поднос, она взяла опалово-прозрачный кофейник гзельского фарфора и разлила кофе по чашкам – крохотным и невесомым, как колокольчики. – Сливки, сахар?

– А сливки овечьи? – спросила Яся и тут же прикусила губу, осознав всю нелепость вопроса. Ну почему овечьи? Потому, что Масальские сыр делают? А если бы хлеб пекли – вместо кофе муку заваривали бы, что ли? Господи, какая же ерунда лезет в голову.

– Нет. Обычные, коровьи, – ничем не выказала удивления пани Зося. Словно у нее каждое утро такую чушь спрашивали. – Но если хотите, я прикажу принести…

– Нет-нет, спасибо, не нужно. Я просто так спросила, – повинилась Яся. – Две ложечки сахара. И сливки, пожалуйста.

Осторожно продев пальцы в крохотную ручку, она поднесла чашку к губам и сделала глоток.

– Спасибо, очень вкусно, – Яся помолчала, подбирая слова. – Пани Масальская, я хотела поговорить… Точнее, рассказать… Уведомить…

– О чем же? – пришла ей на помощь пани Зося.

– Я не смогу лечить вашу свекровь.

Сказать это было чудовищно трудно. Как будто прыгаешь со скалы в море. Но потом, когда слова уже прозвучали… все стало просто.

– Это не мое желание, пани Масальская. Как вы знаете, лицензию я пока не получила. На качестве лечения это никак не сказывается, дар либо есть, либо его нет. Но с точки зрения закона практиковать без документа нельзя. Обычно на это закрывают глаза – именно потому, что на качество лечения документы никак не влияют. Но если в полицию поступает жалоба…

– А она поступила? – вопросительно подняла брови Зося.

– Да. Меня предупредили, что на эти нарушения больше не будут закрывать глаза, – аккуратно сформулировала Яся. Помолчала, нервно постукивая ногтем по фарфору, но все-таки уточнила. – Оказывать платные услуги я больше не могу.

Это было неправильно. Лесь говорил, что так делать не нужно, и Збышек говорил, но… Но Яся просто не могла отказать в помощи тяжело больной женщине. Совсем и категорически. Поэтому все же оставила лазейку, которой пани Зося могла бы воспользоваться. Если бы захотела.

Но пани Зося не захотела.

– Очень жаль. Моя свекровь так вас хвалила! А для нее это редкость, уж поверьте. Но ничего не поделать… Я скажу Мареку, пусть он поспрашивает, может, где-то неподалеку есть другая ведьма. Попробуем обратиться к ней.

– Да, конечно. Наверняка вы найдете опытного специалиста, – кивнула Яся, вежливо растянув губы в улыбке. Пани Зося с такой легкостью согласилась ее заменить… А Яся ведь помогала пани Масальской! На самом деле помогала! А еще слушала ее бесконечную болтовню, терпела бесцеремонные вопросы, не огрызалась на грубоватые, совершенно бестактные комментарии. Яся очень старалась. А ее… вот так вот. Запросто. Как будто все ее усилия ничего не стоили.

– Я сегодня проведу последний сеанс, – Яся одним глотком допила перестоявший, неприятно горчащий кофе. – Совершенно бесплатно, разумеется. Пани Масальская меня ждет, не хочу ее разочаровывать.

– Да? Очень мило с вашей стороны. Если вы не можете взять деньги, возможно… вы не откажетесь от головки сыра?

– Нет, спасибо, – Яся аккуратно поставила чашку на блюдце. По девственно белому фарфору растекались бурые разводы. – Я это делаю из уважения к пани Масальской.

– Как пожелаете, – равнодушно пожала плечами Зося. – В таком случае… пойдемте наверх?

– Да, конечно.

Яся поднялась. Дорогу к знакомой спальне она могла бы найти с закрытыми глазами, но пани Зося зачем-то решила ее проводить, и приходилось следовать за ней, неспешно переступая с одной ступеньки на другую. Чертов шелковый бант покачивался перед носом у Яси, как мулета* перед быком.

Наверное, так и было задумано. Просто на месте Яси должен был быть мужчина.

К примеру, Збышек.

Фу, какая мерзость.

У двери спальни пани Зося отступила в сторону, пропуская Ясю вперед.

– Я все же прикажу упаковать для вас сыр. Отличный выдержанный рузенгер, вам понравится.

Теперь пришла очередь Яси пожимать плечами. Ну, если уж вам так хочется…

– Спасибо. Буду очень признательна.

Она толкнула дверь, с облегчением обрывая этот странный малоприятный разговор.

– Добрый день, пани Масальская.

– Деточка! Ты наконец-то пришла! – сидящая в кресле старуха небрежно махнула невестке рукой. – Ступай, ступай. Не стой у меня под дверью, не люблю. А ты заходи! Нечего на пороге топтаться.

Яся и пани Зося переглянулись, совершенно одинаково закатили глаза и разошлись – одна в комнату, вторая – в полумрак коридора. Тяжелая темная дверь беззвучно захлопнулась.

– Как вы, пани Масальская? Есть прогресс? – привычным движением Яся опустила сумку на стул и потерла руки, согревая их до комфортной теплоты. – Давайте-ка я вас посмотрю. Ну-ка, поднимите блузку… Сначала живот, вот так вот, теперь бока… Правый – очень хорошо, левый – замечательно… А теперь встаньте, мне нужна ваша спина.

Она неспешно водила ладонями по дряблому желтоватому телу, вслушиваясь в изменения. С почками определенно получше, с легкими тоже. Сердце без изменений, но тут и рассчитывать не на что. При таких-то глубоких поражениях. Хотя если проблему с почками получится устранить – может, целитель и сердце починит. Не до конца, конечно, но тут любая мелочь в плюс.

– Я себя великолепно чувствую, – пани Масальская, тяжело упершись в спинку кресла, дышала шумно и хрипло. Словно чайник закипал. Яся, закончив осмотр, прижала ладони к оплывшей пояснице и направила силу в глубину массивного тела – туда, где скрывался неведомый источник болезни. – Просто великолепно, – облегченно вздохнула пани Масальская, расправляя плечи. – Вчера даже на спине полежала. Представляешь! Не помню, когда я в последний раз спала на спине. В прошлом году, наверное. И дышится легко, и сердце не колотится. Как будто на десять лет помолодела. У тебя большой дар, девочка. Больше, чем у прадеда. Не думаю, чтобы Витек такое смог. Хороший был ведьмак, толковый – но звезд с неба не хватал. А ты… ты – совсем другое дело. Занимайся, не ленись – и будешь министров лечить. За большие деньги. Обычных-то ведьм как грязи, а вот талантливых мало. Таких все знают, все ценят. Не растрачивай себя на ерунду, и выйдешь в дамки. Будешь людьми вертеть, как захочешь. Деньги ведь что. Деньги ерунда. А вот знакомства… Собирай вокруг себя полезных людей. Тех, кто способен решать проблемы. Вот у меня, скажем, наш мэр с руки ел. И начальник полиции каждую субботу на кофе захаживал. Свои люди в банке были, свои люди в налоговой. Это сейчас я туша бесполезная. Сижу дома, как сыч, только документы подписываю. А лет пять назад… Вот тогда да! Тогда я дела ворочала! – пани Масальская повернулась, подставляя под ладони мягкий обвисший живот. – Лет пять назад меня все знали, все уважали. К управляющему «Лехтрансом» я без записи заходила. Секретарша сразу кофе на плиту ставила, как мою машину в окно видела. Нужно разрешение от Санитарной инспекции пробить? Запросто. Нужно насчет аренды договориться? Легко. Вот, вот она – сила!

Запыхавшись от эмоций, пани Масальская медленно обошла кресло и рухнула в него, устало откинувшись на подголовник. Яся, протерев руки салфеткой, достала из сумки баночки с отварами.

– Пани Масальская… Мне тяжело это говорить, но я должна. Есть неприятные новости.

На самом деле говорить было не тяжело. Почему-то. Может, потому, что все нервы были растрачены в первом разговоре, может, потому, что Яся только что вкачала в Масальскую прорву силы и точно знала, что выложилась на полную. А может, потому, что Масальская всерьез расстроилась и разозлилась.

Как будто учитель поставил за контрольную долгожданную и заслуженную пятерку.

– Что значит – пришли из полиции? – ярилась Масальская, потрясая пухлым кулаком. – В каком смысле – пришли⁈ Они там что, последние мозги пропили, дармоеды? Забыли, кто их ебет и кормит? Да я Тороцкому позвоню! Не поленюсь! Пускай поднимает жопу из кресла и мозги своим сявкам вправляет! Вот, видишь, девочка, – Масальская, хватая воздух ртом, запнулась и прикрыла глаза, дожидаясь, когда выровняется дыхание. Яся, присев на корточки, положила ей руки на мягкую грудь, нащупывая дробный сердечный ритм, замедляя его, выравнивая. – Вот об этом я и говорю. Деньги ерунда. Связи нужны. Не знаю, кто нашим придуркам заплатил, чтобы тебя прижали, но выше городской управы он не поднялся. А я в повятову управу звякну. И напомню, кто тут кому и чем обязан, – Масальская снова откинулась в кресле, прикрыв глаза. – Ничего, разберемся…

– Но пока я все-таки приходить не буду, – осторожно уточнила Яся. Такой вспышки она не ожидала и теперь не знала, как на нее реагировать. Масальская действительно способна разобраться с проблемой? Или просто храбрится, вспоминая былое могущество? А может, она поднимет волну, от которой только хуже станет? Вдруг этот загадочный Тороцкий местной полиции не указ? Вдруг они не испугаются, а разозлятся?

– Не бойся, – словно услышав ее мысли, Масальская открыла глаза – темные, злые и неожиданно ясные. – Я не вчера родилась. Умею разговоры разговаривать. Никто тебя здесь не тронет. Столько врачей меня пользовали, столько целителей… А толку – с комариный хер! Пока в больнице лежу, все нормально, как домой возвращаюсь, так опять двадцать пять. Нет, хватит. Ни одна сявка мне в этом деле поперек не сунется. Сгною! – потрясла она в воздухе кулаком. – Да на мне этот город держится! На моем заводе! Если кто тут про это забыл – так я быстро напомню! Ишь, обнаглели. Думают, если я из дома не выхожу, так яйца им не прижму. Не-е-ет. Чтобы до их дряблых яйчишек дотянуться, мне и с кровати вставать не надо! Ну подождите, ну я вам…

Яся, уже не удивленная, а перепуганная, обошла кресло и потянулась к вискам Масальской. Та, кажется, даже не заметила прикосновения – а может, просто восприняла как продолжение терапии. Медленными, вкрадчивыми движениями Яся начала потирать голову Масальской, усмиряя, сглаживая бурю эмоций. Яростный крик стих, опустился до гневного бубнежа. Масальская запнулась, словно потеряв нить рассуждений, начала снова, опять запнулась. В конце концов зевнула, потерла лицо ладонью и уронила ее на подлокотник.

– Все. Иди. Я спать хочу. Позови Зоську, пускай поможет в кровать перебраться. И не волнуйся. Через неделю опять сюда вернешься, пусть они все хоть треснут, хоть обосрутся.

*Мулета – натянутый на палку красный плащ, которым тореадор дразнит быка.

Глава 32 Практикум по семейной жизни для чайников

Дурацкая кошка устроилась на крыльце, аккуратно уместившись в пятно закатного света. Запрокинув лапу за голову, она старательно намывала мохнатое пузо, время от времени что-то выдергивая зубами – то ли блох, то ли мусор. Лесь замедлил шаг, позволяя кошке отскочить в сторону. Но зря старался. Паршивка подняла голову, окинула его скучающим взглядом и снова вернулась к намыванию пуза. Даже не подумала убегать.

И что Яська в этой кошандре находит? Расцветка дурацкая – будто кто-то плеснул в чан все масти, перемешал палкой, а потом вылил на эту нескладеху. Характер паршивый. Польза нулевая.

Разве что с мозгами порядок. Кошка с параноидальной тщательностью избегала людей – а это ли не свидетельство интеллекта?

Но даже этот плюс уже превращался в минус. Стараниями Яськи кошка привыкла к людям настолько, что даже в кухню начала заходить. Только ради того, чтобы поесть, и дотронуться до себя не позволяла – но первые признаки деградации были налицо.

Ну что поделать. Какой дом, такая и кошка.

Осторожно, вдоль стены Лесь прокрался по крыльцу и ступил в коридор. Все еще слишком темный – крохотного окошка было мало, все еще тесный. Но уже однозначно жилой. На крючках висели не старые прогнившие тряпки, а рабочие куртки – его, Яськи и Збышека, под лавкой выстроилась вереница разноразмерной обуви. Из кухни тянуло раскаленным маслом и жареным тестом – Яська готовила что-то вкусное, подгадав время к его, Леся, возвращению.

Возвращению домой.

Нашарив в кармане ворох купюр, Лесь вытащил их, расправил и ровненько сложил.

– Вот. Заплатили сегодня, – объявил он, переступая порог. И тщательно выверенным небрежным жестом опустил деньги на сервант.

Или не сервант.

Хрен его знает, как эта штука с кухонным инструментарием называется.

– Ого! Здорово! – обрадовалась Яська, на мгновение отворачиваясь от сковороды. Там шипела в масле очередная порция оладий – судя по количеству теста, предпоследняя. Рядом в большой фаянсовой плошке уже возвышалась гора готовеньких – пухлых, нежных, золотисто-румяных.

– Привет. Вернулся? Быстро ты сегодня. Иди руки мой, – Збышек, распахнув холодильник, задумчиво склонился над ним, озирая содержимое. – А где сметана?

– В пол-литровой банке, зеленая крышка, – не оборачиваясь ответила Яська. Она как раз начала переворачивать оладьи, а эта работа требовала внимания и тщательности. Раскаленное масло плевалось, как сука.

– Не вижу.

– На верхней полке, стеклянная банка, зеленая крышка. Она там одна, – Яська ловко подцепила очередную оладью, опрокидывая ее золотым пузиком кверху.

– Не вижу. Нет ее тут! Мы что, вчера все сожрали?

– Мы вчера вообще сметану не ели. Посмотри внимательно. На верхней полке стоит.

– Да где⁈ Нету!

– Есть!

Лесь, мягким движением отстранив Збышека, сунулся в холодильник. Сдвинул пакет с творогом вправо, сдвинул кастрюлю с тушеной курицей влево. И достал пол-литровую банку сметаны.

– Вот она.

– Ты руки не помыл! – обвиняюще ткнул в него пальцем Збышек, но сметану все-таки взял. – Как вы это делаете вообще? Из параллельного измерения продукты извлекаете, что ли?

– Глазами пользуемся, – ухмыльнулся Лесь. – Вот эти вот штуки у тебя на лице, круглые такие, моргают.

Отвинтив кран, он подставил руки под струю ледяной воды. Дурацкое правило – в рабочей раздевалке Лесь мыл не только руки, но и лицо, шею и все прочее, что из спецовки торчало. А потому домой приходил чистый. Но Яська упиралась, ругалась, поминала всуе микробов, гигиену и моровые эпидемии Средневековья. Лесь пару раз попытался объяснить, что он уже чистый, а по дороге с тифозными больными не целовался. Но Яська к разумным аргументам была глуха, и Лесь уступил.

Потому что именно так делают в нормальных семьях. Не срутся до криков и драк, а уступают.

Наверное. Не то чтобы Лесь имел практический опыт, но в кино показывали так. С другой стороны, там и космических зомби, вооруженных лазерными пушками, показывали.

Но зомби Лесю не нравились. А жизнь без скандалов – очень нравилась. Так почему бы не попробовать?

Обтерев руки веселеньким клетчатым полотенцем, Лесь присоединился к общему хаотическому мельтешению: ополоснул кипятком заварник, сыпанул туда чая и залил кипятком. Яська уже выставила на стол плошку с оладьями, Збышек достал из шкафчика вазочку с медом и вазочку с вареньем, от заварника тянуло терпкой горечью и немного смородиной…

Вот такой и должна быть жизнь. Или зачем вообще жить?

Макая оладьи в сметану, Лесь меланхолично наблюдал, как сметает чудовищные горы еды Збышек, запивая все это литрами чая, как выковыривает ягодки из варенья Яська.

Так странно. Сначала эти двое были просто лицами в коридоре школы. Лицами, которые не вызывали никаких эмоций, не несли в себе никакой информации. А теперь Лесь знает, что Яська обожает клубнику. А Збышек жрет, как стадо слонов, не набирая при этом ни грамма жира. Вроде бы ерунда – но именно из ерунды сплетена страховочная сетка, не позволяющая миру разваливаться на части.

Горячие, жирные оладьи оседали в животе неподъемным грузом. К концу обеда Лесь почувствовал себя неваляшкой, у которой сместили центр тяжести, превратив ее тем самым в валяшку. Все, что он мог – просто сидеть на стуле и тупо смотреть перед собой. Судя по осоловевшей физиономии Збышека, у него дела обстояли не лучше. Даже Яська, побросав посуду в мойку, просто набрала туда воды и отшвырнула полотенце.

– Не хочу. Вечером помою.

– Вечером могу и я помыть, – в порыве самоубийственной сентиментальности предложил Лесь. – Только отдохну немного.

– Да сиди ты. Помою я, – Збышек, поколебавшись, все-таки утащил из плошки последнюю оладью, щедро макнул ее в мед и утрамбовал в нишу пищеприемника. Называть эту черную дыру ртом у Леся язык не поворачивался. – Токо вефером. Фефяс я обожрался, – с трудом пробубнил сквозь липкое тесто Збышек.

– Да бог с ней, – подвела итог прениям Яська. – Пусть до утра лежит. Ничего страшного не случится.

Лесь удивленно выгнул бровь. Яська, предлагающая оставить грязную посуду до утра – это было внезапно. Как минус двадцать в июле.

Решительно отшвырнув кухонное полотенце, она закинула руки за голову и выгнулась. Платье натянулось, туго обхватывая полукружья грудей, и Лесь сухо сглотнул.

Та кровь, что не прилила к желудку, мгновенно прилила к паху, и тело наполнилось сладкой тягучей истомой.

– Может, в гостиную пойдем? Телек посмотрим? Ну, если вы не собираетесь крышу крыть, огород копать или еще что-то в том же духе, – поднялся Збышек.

Телек посмотрим – это в смысле реально телек посмотрим? Или телек посмотрим – это включим телек и займемся чем-то более интересным?

Хотя… какая разница? На самом деле ничего эдакого Лесю прямо сейчас не хотелось. Слишком не выспался, слишком устал на работе, слишком наелся. Но думать о возможных перспективах было приятно. Как будто катаешь в кармане карамельку, предвкушая ее кислоту и сладость. Но не ешь. Пока не ешь.

Блаженно развалившись на диване, Лесь водрузил себе на живот вазочку с вареньем. Телевизор что-то болтал, на экране суетились малопонятные и совершенно не интересные люди. В ленивой полудреме Лесь подцеплял ягоды, отправляя их в рот. Иногда в собственный, но по большей части – в Яськин. Она брала клубнички губами, слегка прихватывая пальцы, и прикосновения мягкого, теплого, влажного зажигали в крови золотые искры.

Лесь выловил последнюю ягодку, маленькую и жесткую, скукоженную, как мумия. Такую страхолюдинку предлагать было неловко, но Яська поймала его за руку, потянула к себе – и Лесь послушно опустил клубнику в полуоткрытый рот. Горячий язык скользнул, собирая остатки сиропа – от пальцев и выше, туда, где кожа приобретала болезненную чувствительность. Лесь хихикнул и дернулся, но Яська прихватила пальцы зубами, не сильно, но весьма чувствительно. Контраст нежных тягучих прикосновений, щекотки и почти-но-не-боли заставил шумно вздохнуть. Лесь застыл, неудобно изогнув руку, позволяя Яське скользить по ней языком и губами. И вроде бы ничего такого – это же просто рука. Лесь сто, нет, тысячу раз облизывал перепачканные в еде пальцы, в этом не было ничего возбуждающего, совершенно ничего. А Яська сейчас делает то же самое. Облизывает его пальцы. Но… Но… Мысль о том, что этот язык, эти губы могли бы так же скользить по… по… то есть, конечно, не могли бы, Яська приличная девушка, она ни за что не станет, но в фильмах все было именно так, да, вот так вот, вот так вот… Плотно сомкнутое кольцо губ вперед-назад, вперед-назад, и язык, язык выписывает круги и восьмерки, Лесь чувствует его – бархатистый вверху и гладкий, атласный внизу. Как бы это ощущалось там… там… не пальцами, а… Додумать он не мог, мозг просто ломался об эту картинку, взрывался огнем и искрами, как закоротивший аккумулятор.

Лесь лежал, прикрыв глаза – слишком разомлевший, чтобы пошевелиться, и слишком возбужденный, чтобы не шевелиться. Да еще и вазочка эта чертова. Ну почему никто варенье в металлические миски не наливает? Да, не самые эстетичные. Зато на пол можно спихнуть без риска засыпать полкомнаты осколками. Вздохнув, Лесь все-таки подцепил вазочку и перегнулся через диван, с трудом достав до стола. Руку при этом, конечно, пришлось забрать – и Яська тут же потянулась за поцелуем к Збышеку. Открыв при этом тонкую, белую шею, от которой пахло травами, ванилью и немного потом. Лесь лизнул эту шею, потом поцеловал, потом снова лизнул. Яська довольно заурчала, мотнула головой, отбрасывая конский хвост светлых волос – и Лесь последовал этому безмолвному приглашению. Лениво и неспешно он выцеловывал шею, спину и плечи, гладил ладонями грудь через тонкую ткань платья. Молния была совсем рядом, прямо под носом, металлической змейкой тянулась вдоль позвоночника. Но спешить не хотелось. Лесь растягивал эти минуты одуряющей, пьяной неги, погружался в нее с головой, растворяясь в тягучем янтарном безвременье. Целовал, сжимал грудь, пальцами ощущая, как твердеют под тканью бусины сосков, прикусывал кожу на выступающих хрупких позвонках, снова целовал.

Яська подавалась навстречу поцелуям, шумно вздыхала, вздрагивала – и эта дрожь резонировала в теле низким электрическим гулом. Так гудят высоковольтные провода, сотрясаемые коронным разрядом. Лесь придвинулся ближе, прижался к Яське так крепко, как мог – и почувствовал, как она напрягается, сама вжимается в него: плечами, спиной, ягодицами. Как будто хочет слиться в единое целое. Эта мысль подцепила следующую, воображение тут же нарисовало картинку, и от этой картинки кровь полыхнула огнем. Яська медленно, плавно покачивала задницей, то усиливая давление на пах, то ослабляя. Больше всего Лесю хотелось схватить ее за бедра, вдавить возбужденный до каменной твердости член в податливую округлую мягкость. Но прямо сейчас это было неправильно, это было слишком грубо, и он просто позволил Яське тереться о себя – так, как она сама хотела.

Лесь взялся за язычок молнии и потянул. Платье разошлось, словно взрезанное ножом, обнажая белую спину. Лесь провел по ней языком, ощущая шелковую нежность кожи. Яська вздрогнула, хихикнула, но вжалась бедрами еще сильнее – а значит, он все делал правильно. Збышек подхватил эстафету, потянул платье со своей стороны, спуская его на талию. Теперь перед Лесем была узкая полоса лифчика. Препятствие совершенно новое, незнакомое – но вряд ли технически сложное. Отодвинувшись, Лесь пробежался пальцами по соединению, соображая, как именно эта штуковина застегивается.