Текст книги "Царь зверей не лев"

Автор книги: Йозеф Вагнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

 Крыша Африки – Килиманджаро высотой 5895 м над уровнем моря.

Огромные песчаные дюны в пустыне Намиб. Сильный морской ветер наносит песок, насыпая вершины до высоты 300 м.

Щелочные образования, появляющиеся в сухой сезон на дне озера Магади в Кении неподалеку от границы с Танзанией. Озеро является частью Великого африканского разлома, питают его щелочные источники.

Розовые цветы растения из семейства семядольных (Scrophulariaceae) в колючих кустах акации.

Окаменевший лес, расположенный среди открытой равнины, южнее Национального парка Этоша в Намибии. Возраст окаменевших стволов насчитывает около двухсот миллионов лет. Установлено, что здесь лес не мог расти, поэтому остается загадкой, как окаменевшие стволы попали именно на это место.

В буше растут не только тернистые кусты акаций. Красноватый цвет почвы объясняется выветриванием горных пород в условиях тропического климата. Защитный слой гумуса здесь не образуется, и горные породы распадаются на гидраты окиси алюминия и железа. Подобный тип почвы называется латерит.

Водопад Виктория.

Ситатунги в болотах реки Кафуэ. Замбия.

Детеныши жирафа сетчатого; тонкая белая сетка словно нанесена на красно-коричневый тон. Пожалуй, этот вид жирафов имеет самую красивую окраску. Столетиями они жили в непроходимых чащах на правом берегу реки Гана изолированно от других видов жирафов.

Жираф масайский. Целые области в Кении были уничтожены нерациональным использованием их под пастбища для скота кочующих масайя. 

Жираф замбийский. Как и у всех остальных видов жирафов, на шее у него кожа очень грубая; африканцы делают из нее щиты, которые не пробивают ни стрелы, ни копья.

Со скоростью 50 км/час, делая восьмиметровые прыжки, бежит этот иноходец. Отлов сетчатого жирафа в Лонгоито в области Исиола. Кения.

Масайские жирафы в период гона. Стадо возглавляет старая опытная самка. Самец лишь сопровождает стадо. 

Травоядные обычно пасутся на общих пастбищах рядом друг с другом, ведут себя очень миролюбиво. Масайские жирафы и черный носорог в Национальном парке Цаво. Кения.

Национальный парк Этоша доступен для посетителей с восхода солнца до момента, пока солнечный шар не исчезнет за горизонтом. Жираф ангольский.

Над горой Кения

– Джо, теперь ты увидишь, какого нашел себе партнера!  Вот посмотришь! – говоря это, Маррей, разумеется, имел в виду себя. В самолете были лишь мы с ним.

Было только шесть часов утра, и мы ожидали разрешения на взлет, собираясь с самолета осмотреть места нашей будущей работы. Я заранее радовался этому: наконец-то мы покинем Найроби, наконец-то позади все переговоры и бумажная волокита, и нас ждет настоящее дело.

– Я так рад, – проговорил Маррей.

Он сказал то же самое, о чем думал и я, но... странное дело, в его устах эти слова приобретали другой смысл.

Я незаметно взглянул на него. В одежде летчика он был совсем другой, незнакомый. Только лицо оставалось то же самое.

Вдруг я заметил, что он улыбается.

– Послушай, Маррей, – неуверенно начал я.

– Что тебя тревожит, Джо?

– Собственно, ничего.

– Ну, ладно.

Мы замолчали. Взглянув на часы, Маррей неожиданно сказал:

– Джо, у тебя нет никакого предчувствия?

– Какого? – испугался я.

– Да нет, я просто так.

Мы снова замолчали, и в воздухе повисло что-то недосказанное. Впереди были дни, наполненные интересными делами, еще минуту назад я по-детски радовался им, как вдруг неожиданно настроение испортилось.

– Так о чем это ты, Маррей?

– Нет ли у тебя какого-нибудь предчувствия?

– А у тебя?

– Абсолютно никакого.

Наконец-то я понял, что со мной происходит. Да, у меня появилось какое-то нехорошее предчувствие. Но отчего? Маррей был не только прекрасным зоологом, но и отличным летчиком. Откровенно говоря, в этой экспедиции я хотел его использовать именно в этом качестве. И полностью полагался на него. Откуда же тогда взялось беспокойство?

– Машина в порядке? – как бы невзначай спросил я.

– А что с ней может случиться?

– Это не ответ. Так да или нет?

– Джо, – начал Маррей. – В этом полете ты меня узнаешь по-настоящему.

– Лучше не надо, – искренне сказал я.

Наконец нам разрешили взлет. Как только мы поднялись в воздух, все великолепие африканской природы предстало перед нами.

Я начисто забыл и про свои предчувствия, и про странные слова Маррея. В сильный бинокль я разглядывал местность и при виде больших скоплений различных животных сердце буквально подпрыгивало от радости. Мы старались держаться русла реки Тана, дающей жизнь всей этой огромной области. Когда-то, тысячи лет тому назад, здесь были непроходимые девственные леса. Но Кения постепенно высыхала, и непроходимые леса вдоль реки со временем исчезали. От них осталась лишь полоса редких кустарниковых зарослей.

Так сложилось, что здесь обитали два вида жирафов: в более сухих областях ближе к Эфиопии – сетчатые жирафы, а в лесах по берегам реки Тана – жирафы масайские.

Я даже не заметил, как это случилось. Я вдруг очнулся – бинокль лежал у меня на коленях, а я бессмысленно смотрел перед собой. Потом все закружилось перед глазами, в ушах звенело, этот неприятный звон переходил порой в грохот, напоминающий пушечные выстрелы. О желудке и говорить нечего.

– Тебе плохо? – обрадованно спросил Маррей.

И без ответа все было ясно. Маррей протянул мне пакет и посоветовал изменить положение. Но он хорошо знал, что это мне не поможет. Как только он заметил мое состояние, настроение у него явно улучшилось. Я понял, что мне предстоит пережить трудные минуты.

– Джо! – в воодушевлении кричал он. – Полеты – замечательная вещь. Ты помнишь, о чем мы договорились?

– Я уже вообще ничего не помню.

– Что ты научишь нас ловить зверей, а мы тебя – управлять самолетом.

В это время мы пролетали над вершиной Кении. Внизу я отчетливо видел две характерные заснеженные вершины. Еще с самого начала я задумал сделать несколько снимков этих прекрасных гор. Но Вершина чудес – так ее называли – теперь не трогала меня. Меня уже ничто не интересовало.

"Суперкаб" Маррея – старый тихоходный самолет, отлично подходил для нашей работы по изучению местности, а позднее и для отлова животных. Но он был слишком чувствителен к воздушным потокам. Меня не оставляло ощущение, что я плыву по морю во время шторма.

Маррей тем временем показывал разные рычаги, табло, кнопки и с жаром что-то говорил. Что именно, я, разумеется, не помню. Я окончательно пришел в себя лишь тогда, когда Маррей, с силой хлопнув меня по спине, воскликнул:

– Ну как, понял, дружище?

Я закрыл глаза, мне казалось, что я куда-то проваливаюсь.

Когда я их снова открыл, передо мной поплыли разноцветные точки, перемежавшиеся с огненными линиями.

– Полеты – это замечательная вещь! – прокричал Маррей. – Попробуй, Джо.

Он потянулся к фотоаппарату:

– Я сделаю снимок на память: Джо над Вершиной чудес...

Невозможно было понять, когда Маррей говорит серьезно, а когда нет. Он был способен на все. На земле Маррей часто испытывал неуверенность в себе, а здесь, в воздухе, чувствовал себя героем чересчур.

– Мне так плохо, – попробовал я защищаться. – Отвратительно. Если бы я знал, ни за что не сел бы в эту старую калошу.

Этого мне не следовало говорить.

Кровь бросилась в лицо Маррея, и он на какое-то время лишился дара речи.

– Так я покажу тебе, что может эта старая калоша!

Еще минуту назад Вершина чудес была где-то сбоку, а теперь она, казалось, висела над нашими головами. Стадо антилоп, пасшееся в зарослях кустарника, внезапно будто оказалось здесь, в кабине самолета. Я попробовал закрыть глаза, но так стало еще хуже. Жуткие видения лишь усилились.

– Ни за что больше не сяду в этот самолет, – заявил я, когда мы были уже внизу, в безопасности, на маленьком аэродроме местечка Нанюки.

На этот раз я не назвал „суперкаб“ старой калошей, и Маррей оценил это.

– Как миленький сядешь, – с нежностью проговорил он. – Ты отлично знаешь, что без моей лошадки нам не обойтись.

Он был прав.

В Нанюки мы пополнили запасы бензина и переночевали в самолете.

На второй день я капитулировал. Все повторилось снова. Я был просто в отчаянии. Видите ли, в Африке я привык рассчитывать время до минуты, а тут получалось, что я потеряю еще один день. Я злился на себя, пытаясь усилием воли перебороть свой организм, но напрасно. "Суперкаб" Маррея был сильнее.

– Тебе плохо? – спросил Маррей, но уже не так радостно, как вчера. Он понял, что это серьезно. Без детального изучения местности мы не могли начать работать. Необходимо было прежде всего узнать места обитания животных, на отлов которых мы с таким трудом получили лицензии. По плану нам уже давно полагалось быть в буше. А теперь из-за такой ерунды ломался график работы экспедиции.

– Маррей, – начал я жалобно. – Я не могу этого понять. Я целый месяц плыл по морю, сопровождая животных, я пролетел тысячи километров. И вот тебе на...

– Мне жаль тебя, Джо, – сказал Маррей расстроенно. У него уже пропала охота мстить мне за "земные" обиды.

Настроение было на точке замерзания. Маррей бесцельно кружил в воздухе и сосредоточенно хмурил лоб. Но вот морщинки разгладились и он победоносно воскликнул:

– Придумал. Давай заскочим в аптеку. Это в трехстах километрах.

Пока мы "заскакивали в аптеку", я прошел все круги ада, вдобавок погода ухудшилась. Перед глазами стояли ящики с лекарствами, которые я привез с собой из Чехословакии. Там были средства на самые непредвиденные случаи. Там было все – кроме средства от самолета Маррея.

Но сейчас у меня появилась надежда.

Все в жизни преходяще. Даже этот нескончаемый путь под палящим солнцем имел свой конец.

Перед домом аптекаря сидело на земле несколько человек, больше на улице не было ни души. Они молча глазели на нас, в то время как мы дергали ручку двери. Было закрыто. Тут мы заметили записку следующего содержания: Я СПЛЮ!

Я постучал в дверь, и тут случилось неожиданное: толпа вскрикнула. Я оглянулся. И увидел удивленные лица, испуганные глаза. Я постучал еще раз. Толпа снова вскрикнула, на этот раз уже громче. Быстро поднявшись, все отбежали на безопасное расстояние от дома аптекаря.

Наконец мы все поняли. Записка на двери была не столько информацией, сколько предостережением. Аптекарь отдыхает после обеда, и горе тому, кто его потревожит. Люди, сидящие перед домом, как оказалось, ждали, когда он проснется. Что же теперь? Уйти ни с чем? Поздно, в доме послышались шаги. Чуть спустя в дверном проеме появилось рассерженное лицо.

Черт его возьми! Мы пролетели напрасно триста километров.

Аптекарь с минуту молча смотрел на нас, а потом закричал диким голосом. Вернее сказать, зарычал, так как это было нечто нечленораздельное. Маррей тут же юркнул за угол, а я, сохраняя спокойствие, произнес:

– Мы приносим тысячу извинений, господин аптекарь. Но мы проделали путь в триста километров ради вашей драгоценной особы. Не откажите нам, господин аптекарь. – Этот господин, очевидно, знал английский: на сей раз он уже не издал ни звука, а в его глазах мелькнуло любопытство.

– Разрешите мне все объяснить...

Он с мрачным видом кивнул, и я вкратце поведал ему о своих страданиях. Солнце между тем нещадно палило, и знаете, что вдруг произошло? Аптекарь неожиданно настежь растворил двери, широко раскинул руки и на прекрасном английском языке воскликнул:

– Войди, сын мой! Добро пожаловать!

Маррей появился так же внезапно, как исчез, и мы вошли в дом. К своему удивлению, мы оказались в удобной, по-европейски обставленной квартире. Не успел я опомниться, как уже сидел в глубоком кресле с прохладной повязкой на лбу, а передо мной стоял бокал с холодной кока-колой. Понять что-нибудь было невозможно.

– Так вы не переносите полеты, сын мой, – обратился ко мне аптекарь. – Никто другой не сможет понять вас так, как я.

И он поведал нам свою историю. Аптекарь был из семьи плантатора. Он учился в Англии, преуспевал в науках, но учение не занимало его. Его заветной мечтой был спортивный пилотаж.

– Проклятая морская болезнь, – вздохнул он. – Не было средства, которого бы я не испробовал, – и все напрасно.

Аптекарь помрачнел и задумался, устремив взгляд в пространство. Мы тоже молчали.

– Я лечился у лучших специалистов, – продолжил он после длительного молчания, – но это были лишь выброшенные деньги. Потом мне посоветовали обратиться к знахарю. – Печаль на его лице сменилась ужасом. – Меня завернули в простыню и по знаку знахаря стали трясти, подбрасывать, качать. Музыканты били в тамтамы, а женщины из племени пританцовывали и пели вокруг меня.

Аптекарь прикрыл глаза, очевидно, все это представив себе снова. Я предпочел не следовать его примеру.

– Лечение началось на рассвете, а закончилось поздно ночью. Вокруг меня попеременно сменилось все племя.

– И что же потом? – с интересом спросил Маррей.

– Что же, нетрудно себе представить, что я испытал и как я после всего этого выглядел... Я серьезно заболел, долгое время пробыл в бреду, а когда наконец снова встал на ноги, от меня остались кожа да кости.

– Но вы излечились, не так ли?

– Да, от полетов я излечился окончательно.

Когда мы покидали его – разумеется, без лекарства, Маррей сказал мне:

– Знаешь, Джо, лечение на каждого действует по-разному. Может, тебе стоит... Что, если нам заскочить к этому знахарю?

Я ему ничего не ответил.

Излечился я сам по себе и при довольно драматических обстоятельствах.

Дикие животные – это не только промысел мяса, не только цель увлекательной охоты и даже не принадлежность отдельных государств, это достояние всего человечества, равное по своей ценности такому культурному наследию, как Триумфальная арка, храм святого Витта или Акрополь.

При хорошо организованном отлове требуется как минимум пять машин – три легковых джипа и два грузовика. На отлов ежедневно отправляются два джипа с командой, вооруженной лассо, и один грузовик с ящиками, в которых пойманных животных доставляют в лагерь. Третий джип и второй грузовик остаются в резерве: если они не на ремонте, на них ездят на заготовку кормов, за покупками.

Так как почти ежедневно приходится ездить на большой скорости и притом по очень неровной местности, поросшей колючими растениями, машины быстро выходят из строя и нуждаются в постоянном осмотре и ремонте. Во избежание излишних хлопот с запчастями, колесами, шинами и т. д. мы всегда старались покупать машины одной и той же марки.

Для каждой машины надо иметь по крайней мере два диска с камерой и шиной, не считая запасных, всего в общем семь колес. Если при работе в джипе обнаружится какая-нибудь неисправность, то дается сигнал второму джипу, и он подключается к работе. На замену колеса обычно уходило самое большее две минуты, и работа продолжалась дальше. Каждый день у нас бывало как минимум пять, а как максимум тридцать пять неполадок, поэтому грузовику приходилось всякий раз не только отвозить в лагерь отловленных животных, но и брать проколотые шины и привозить запасные, хорошие. Эти работы были возложены на помощника механика, и он действительно не мог пожаловаться на нехватку работы.

Прежде чем отправиться на отлов, необходимо освободить джип от всего лишнего: вынуть все стекла, за исключением переднего, открепить запасное колесо, просто положив его в машине, снять каркас с брезентовой крыши и вообще крышу машины, перед вентилятором укрепить густую сетку от москитов (иначе решетка вентилятора будет моментально забита насекомыми и травой), перед фарами, капотом, указателями поворотов укрепить полукруглую сетку, передний бампер закрыть резиной, вырезанной из старой шины, крышу кабины укрепить стальным защитным каркасом, который, если машина перевернется, предохранит кабину от повреждения (каркас изготовляется из стальных труб диаметром 2 см), борт кузова по обеим сторонам обшивается толстыми досками.

На подобным образом оборудованном джипе можно совершенно безопасно ловить всех зверей, кроме слонов и носорогов, для которых джип слишком легок. Этих животных мы отлавливали на более тяжелых машинах.

Рабочие и те, кто ухаживал за животными, получали до десяти шиллингов в день, плата бригадиров и шоферов составляла двадцать шиллингов, автомеханика – тридцать. Кроме того, каждый работник получал недельный паек продуктов: 5 кг кукурузной муки – посхо, 1 кг сахара, 2 кг сгущенного растительного масла – кимбо, 1 кг фасоли, 2 кг мяса, 50 г чая. Они обычно еще докупали у деревенских жителей молоко, яйца, овощи, иногда кур.

Самым лучшим временем для отлова диких животных в Африке бывает засушливый сезон: твердая, высохшая поверхность позволяет развивать большую скорость в погоне за животными, к тому же в это время года территория отлично просматривается.

Драма в воздухе

Мы пролетали где-то между горой Кения и Найроби. Мои страдания от морской болезни становились все мучительнее. Ее атакам подвергались уже не только голова и желудок: руки и ноги словно налились свинцом и, казалось, последние силы покидают меня. Я закрыл глаза и сидел, стараясь не двигаться – ничего больше не оставалось делать.

– Ты спишь, Джо? – спросил Маррей.

Я не отвечал. Разговаривать не хотелось.

– Кто знает, куда ты попадешь: в рай или в ад, – продолжал Маррей, но я по-прежнему молчал; настроения философствовать у него вообще не было.

– Пора тебе просыпаться, Джо.

Каждое движение причиняло мне боль, я осторожно повернул голову и взглянул на него. Губы его расплылись в улыбке, он, казалось, чему-то радовался в душе. Но взгляд оставался серьезным. Я все еще ничего не подозревал.

– Знаешь, какой вопрос самый трудный?

Я снова открыл глаза, что должно было означать внимание.

– Когда спрашивают, какое твое последнее желание. Что бы ты выбрал, Джо?

– Ничего.

– Правильно, – удовлетворенно кивнул Маррей. – В таком случае хочется лишь одного – жить. И если это желание невыполнимо, не хочется ничего. Все остальное ерунда. Ни искрящееся шампанское, ни зажаренный, с золотистой корочкой цыпленок...

Меня передернуло. Я представил все это, и тошнота подступила к горлу, а Маррей с сочувствием произнес: – Этого жаждет лишь жалкая плоть. Но душа, Джо! Главное – душа!

Что это вдруг Маррея стала занимать моя бренная плоть, и он словно поп читает проповеди? Тут снова сказалась его натура, как всегда он действовал и рассуждал так, что напрасно было бы пытаться понять его. Я устало прикрыл глаза, предоставив Маррея его размышлениям.

– Тебе-то хорошо, Джо, – услышал я через некоторое время.

– Почему?

– Ты тут себе подремываешь, а проснешься уже на том свете. А я...

Я приоткрыл сначала один, потом второй глаз. Маррей сосредоточенно смотрел перед собой уже без всякой тени улыбки. Я огляделся, и от страха по спине поползли мурашки.

Небо было необычного, серо-зеленого цвета и светилось словно цветное стекло, как будто с той, другой стороны света, таинственный фонарь отбрасывал на него свои лучи.

Я уже знал, что это такое... На собственном опыте мне довелось испытать, что представляют собой африканские грозы. Они надвигались быстро и неожиданно. Дождь сначала нежно постукивал по брезенту палаток, и вот внезапно он уже обрушивался ливнем, стены палаток надувались и трещали, словно дергаясь в судорогах. Животные в загонах от страха дико кричали, деревянные перекладины трескались... и ничего больше не оставалось, как в бессильном отчаянии смотреть на демонический разгул стихии и ждать конца, когда и лагерь, и заросли кустарника, и все вокруг провалится в тартарары.

Но тогда я прочно стоял на земле, а не летел в самолете.

– Маррей, ради всего святого, скажи что-нибудь!

– Аэродром не принимает.

– Так садись на какой-нибудь маленький полицейский аэродром.

– Ни один из ближайших аэродромов не принимает.

– А дальние?

Маррей ничего не ответил. "Ну, подожди, за твое садистское молчание я тебе еще отплачу", – со злостью подумал я.

Но для этого надо было сначала вернуться на землю. Цвет неба к этому времени изменился, сине-черная туча со всех сторон сжимала самолет и казалась огромной амебой, готовой в каждую минуту поглотить его.

– Маррей, – начал я как можно спокойнее. Надо сказать, что в Африке у меня выработалось какое-то профессиональное спокойствие, не позволявшее мне терять присутствие духа в самые критические моменты. – Я хорошо знаю эти грозы. Они обрушиваются нежданно, точно судный день, но бушуют только в одном месте, а чуть дальше светит себе солнышко. Давай пройдем сквозь тучи, и где-нибудь дальше мы сможем сесть.

– У нас нет бензина.

Я чуть не подпрыгнул, удержали ремни, которыми я был пристегнут к сиденью. Самым отвратительным оказалось сознание собственного бессилия. Я не в силах был ничего сделать, оставалось лишь ждать.

Маррей снизил высоту. Самолет, казалось, метался, увлекаемый вихрем, деревья и кустарник буша гнулись до земли, будто в схватке с невидимым врагом. Я понял, что Маррей ищет место, где можно посадить самолет.

Мы влетели в тучи, которые висели низко над землей и казались огромными надутыми шарами. Различить что-либо было невозможно. Внизу под нами зияла черная бездна, небо казалось бездонным кратером, из которого без конца вырывались молнии.

– Маррей, ты что-то сказал?

В ответ он лишь кивнул головой. В этот момент мы вылетели из туч, снова проглянула земля. Я следил за стрелкой альтметра, радуясь, если можно так выразиться, что хоть на несколько секунд голова моя чем-то занята. Даже Маррею стало не до шуток. Он был бледен и казался чужим и незнакомым.

Я положился на его опыт. Но что такое человек рядом с разбушевавшейся стихией? Мы должны приземлиться... У меня было чувство, что мы бросаем вызов самой судьбе.

– Джо, я нашел. Взгляни!

Где-то внизу я различил полоску, которая выделялась на темном фоне земли. Узенькая, короткая полоска, конец которой неожиданно терялся в зарослях кустарника. Здесь и собирался Маррей посадить самолет.

– Самое главное – спокойствие, – простучал я зубами.

– Я согласен с тобой, – живо отозвался он, и это снова был прежний Маррей. Я думал, что он даже начнет насвистывать. Но это было бы еще хуже, чем его серьезный вид.

Знаете, мне приходилось бывать в разных переплетах, и чувство опасности всегда рождало во мне стремление действовать. Сейчас же в моей голове был сплошной хаос. Вероятно, оттого, что я находился не на земле. Подобное я испытывал впервые.

Внезапно я ощутил толчок, а Маррей произнес нечто странное:

– Вот мы и на перине!

С этими словами он распахнул дверцу, а я задал ужасно глупый вопрос:

– Ты куда?

– Туда. Ведь мы уже сели.

Да, мы были уже на земле. Выйдя из самолета, Маррей что-то сказал, но до меня донеслось лишь неразборчивое бормотание. Я понял его слова, только когда он появился в иллюминаторе и прокричал:

– Выходи, Джо, или нас унесет!

Я прыгнул на что-то мягкое, в момент сообразив, что именно Маррей назвал периной, – я по колено провалился в ил. Порывы ветра в ярости обрушивались на наш самолетик, и я понял: если его не привязать, он перевернется.

Я выбрался из ила и принялся помогать Маррею вбивать в землю костыль. Шасси было не видно, самолет почти по корпус провалился в ил. Мы с трудом передвигались в этой липкой, свинцовой каше, словно пьяные качаясь под напором ветра.

Это была необыкновенная ночь. Часа через два буря утихла, выглянул месяц, залив незнакомую местность холодным светом. Мы различили множество светящихся глаз, которые было осторожно приблизились к неизвестному чудищу, то есть нашему самолету, но, убедившись в его неопасности, исчезли. Но тут же стали появляться все новые и новые сверкающие огоньки: мы не в силах были оторваться от этого захватывающего зрелища.

Утром меня разбудил необычный будильник. Прямо в ухо Маррей прокричал:

– Вставай!

В первый момент у меня возникла мысль, что на нас напало, по меньшей мере, стадо слонов. Я вскочил, готовый немедленно действовать. Но это оказалось ни к чему.

– Ты чего орешь? Горит, что ли?

– Я уже целых полчаса кричу, а ты ноль внимания.

Маррей был гладко выбрит, и в свежей рубашке имел весьма представительный вид. Я взглянул на себя. Я был разут, босые ноги – словно в панцире из засохшего ила. Меня можно было принять за разбойника, но самого низкого пошиба.

– Где мои ботинки? – воскликнул я, хотя ответ был известен заранее. Они остались там, в иле, когда мы привязывали самолет. Но и Маррей, наверняка, потерял свои. По-видимому, он догадался о том, что со мной происходит, так как обратился ко мне со следующими словами:

– Великий африканский охотник разочаровал меня: видите ли, он не возьмет с собой чемодан. Посмотри на меня! В этой буре я потерял не только ботинки, но и весьма значительную часть своего гардероба! Ну и что из этого?

– Ничего, – ответил я смиренно. Да, Маррей был одет как на картинке. Правда, в этом костюме он мало походил на пилота, но тем не менее с честью вышел из положения. Я должен был признать это.

– Что теперь делать? – спросил я.

– Ничего, пойдешь к своему стыду босым...

– Послушай, Маррей. В Найроби я быстро выберусь из самолета и постараюсь затеряться.

– В Найроби исключено, – решительно отверг Маррей. – Нам предстоят переговоры с высокопоставленными лицами, предстоит визит к начальнику полиции. Мало-помалу я начинал это понимать.

– Наконец-то мы можем приступить к поискам мест, где будем ловить животных, – продолжал Маррей. – Как только мы их найдем, сразу же на месте покончим со всеми формальностями и вернемся в Найроби. Ты согласен?

– Разумеется. Ведь таков был наш план.

– А теперь шевелись!

– ?

– Вытащи костыль, отвяжи самолет. Ты всё равно весь в грязи, а я при параде... Когда при свете дня я осмотрелся, все оказалось далеко непросто. Мы находились посреди бескрайних диких зарослей, где пролегало лишь несколько метров строящейся дороги. По-видимому, прокладывать ее начали давно, да так и бросили. Как раз на эту дорожку, а точнее в море ила Маррей посадил свой "суперкаб".

Взлететь было делом не легким. Разодетый Маррей сидел в кабине и пытался маневрировать. Но прежде всего мне пришлось высвободить шасси из ила. Потом Маррей, скорее всего, следующим маневром: вперед, назад, еще раз вперед – проложил стартовую дорожку, вернее, две колеи, с которых нам и удалось взлететь.

Увлекшись, Маррей забыл про все на свете и чуть не оставил меня на земле.

Погода стояла великолепная, день был создан словно по заказу.

Внизу, за бортом самолета проплывала девственная природа, будто красуясь перед моими биноклем и фотоаппаратом. Местность была видна как на ладони.

– Эта гроза пошла на пользу, – сказал Маррей.

Я задумался над его словами. Что-то он не договаривал. И тут он не выдержал. – Ты здоров, Джо! Я вылечил тебя от морской болезни.

Из-за перенесенных трудностей я просто забыл о ней. Но Маррей был прав. Чувствовал я себя отлично, и полет доставлял мне удовольствие.

– Надо будет запатентовать мой метод, – заявил он.

– Это не ты... Это гроза, Маррей.

Он ничего не ответил, и вдруг я вспомнил.

– Ведь ты говорил, что у нас нет бензина. И из-за этого мы должны были бы приземлиться, а мы летим как ни в чем не бывало.

Маррей помалкивал, сосредоточенно глядя перед собой.

– Отвечай! Как с бензином?

– Хуже некуда. Приготовься, Джо! Мы вынуждены приземлиться.

В сухой сезон, когда палящее солнце в полдень стоит прямо над головой, и на небе не бывает ни облачка, дни бывают невыносимо жаркие. Ночи же, наоборот, холодные. Кажется, что нагретый днем воздух как бы дрожит, колеблется от солнца, над раскаленной землей то и дело вспыхивают серебристые блики, и создается впечатление, что звери, бегущие вдали, движутся по сверкающей, искрящейся траве. Ощущение невыносимого зноя усиливают поблекшие, выцветшие краски неба и окружающего ландшафта: серые, безлистные кустарники буша, пожелтевшая, сухая трава и неопределенный, от голубого до фиолетового цвет высокого неба совершенно не радуют, утомляют глаз.

К концу засушливого сезона на небе почти каждый день появляются облака, которые ветер пригоняет с моря. По утрам, как правило, идет дождик. Распускаются акации, наполняя воздух своим ароматом и давая животным корм в виде свежих листочков. С цветущих акаций ветер и пчелы разносят пыльцу еще до того, как первые ливни уничтожат цветы. С первыми дождями буш расцвечивается яркими красками: листья акаций сочного зеленого цвета, у других деревьев красноватого.

Долгожданные дожди начинают идти обычно под вечер или с наступлением темноты. Зебры сбиваются в огромные табуны, самцы возбужденно носятся – часто всю ночь мчится табун под ливнем, догоняя грозу. Взрослые львы во время дождя резвятся и играют, словно молодые львята. Гиеновые собаки в возбуждении носятся, облизывают шерсть. Птицы, летая среди намокших растений, купаются в струях дождя.

Буш после первого дождя покрывается ковром трав и цветов: пробиваются сквозь твердую почву нежные лилии, того и гляди распустятся прекрасные розовые цветы пустынной розы, покроется оранжевыми цветами, полными нектара, алоэ, а огромные эуфорбии украсятся мелкими желтыми цветочками. Появляется множество грибов, по соседству с термитниками вырастают целые гряды мухоморов, грибницу которых взращивают под землей термиты.

Слоны в поисках новых мест водопоя отправляются в буш, где вода стоит лишь в сезон дождей. Земля здесь сплошь покрывается молодой, зеленой травкой, которую они поедают в огромном количестве.

Опустошительные набеги слонов особенно заметны в засушливые годы, когда не хватает трав и кормов, и звери страдают от голода. Во время сильной засухи 1961 года на долю слонов, обитавших в Национальном парке Цаво в Кении, выпадало совсем немного корма. Поэтому растения и кусты были объедены до самой земли, в пищу шли и такие, какие слоны обычно не едят. Лишь только сухая кора деревьев и голые ветки, которые, кстати, очень питательны, помогли им выжить. Но при этом слоны уничтожили большое количество баобабов, а под падающими баобабами в свою очередь погибло много слонов. В 1961 году стояла великая засуха. По реке Ати, на протяжении шестидесяти четырех километров погибло от голода двести восемьдесят два черных носорога, которые почти никогда не покидают своей территории. Даже если они будут страдать от жажды, они не отправятся, подобно слонам, на поиски воды. Носороги настолько разборчивы в пище, что даже в засушливый сезон едят лишь зеленые листья, которые редко когда удается отыскать.

Засуха стала причиной гибели 60% всего поголовья домашнего скота. Десять лет спустя, в 1971 году, она снова нанесла огромный ущерб африканским скотоводам. Положение обостряется тем, что с каждым годом поголовье скота растет, что ведет к оскудению пастбищ. В некоторых районах скота пасется в десять раз больше, чем могут прокормить пастбища. Старые водоемы во многих местах совершенно высохли, превратившись в ямы с засохшей грязью, где в ожидании воды притаились крокодилы. Хорошо только хищникам: трупами погибших животных усеяны огромные равнины и плоскогорья. В сильную засуху их бывает столько, что падальщики не успевают подбирать их; палящее солнце высушивает их, и повсюду виднеются разбросанные, белеющие кости.