Текст книги "Царь зверей не лев"

Автор книги: Йозеф Вагнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

Если цапли все вдруг поднимаются в воздухе, буйволы знают, что пора бить тревогу. Во многих африканских странах, особенно поблизости от национальных парков, я видел буйволов, лежащих рядом с домишками местных жителей. Было забавно видеть разгуливающих по ним кур, обследовавших их с таким же тщанием, как и лесные птицы. Давно предпринимаются попытки укротить буйволов. Если удастся осуществить этот замысел, это станет большим подспорьем в несбалансированном африканском хозяйстве, так как буйволы, в отличие от домашнего скота, не наносят такого большого вреда пастбищам и не гибнут от сонного энцефалита.

Мертвый лагерь

Маррей не полетел в новый лагерь на самолете. доверил его Джону, а сам трясся вместе со мной в джипе. Я, конечно, был рад, но мне это сразу же показалось подозрительным. Ведь он мог добраться до места быстро и комфортабельно, а не мучиться на таком длинном перегоне, тем не менее он отказался от всех преимуществ. Мне показалось, что здесь что-то не так.

– Я не знал, что ты предпочитаешь езду на машине.

– Обожаю дикие джунгли. Я люблю приключения, Джо!

Маррей многозначительно улыбнулся, обнажив черную щербину от выбитого зуба – память о ночной охоте.

– Ты очень привлекателен.

– Ты тоже, – вернул он мне комплимент, имея в виду изготовленные Муго и болтающиеся на нас "хипповые" наряды, т.е. костюмы из заплат. Как только кончится отлов, надо будет раздобыть какую-нибудь приличную одежду. Если показаться в таком виде в Найроби, нами обязательно заинтересуется полиция.

– Нам надо остановиться, – заметил Маррей.

– Почему вдруг?

– Мне пора кормить.

Я поручил заботам Маррея детеныша антилопы, которого я получил в подарок от племени покомо. Из глазной пипетки мы устроили соску и выкармливали его детским питанием, которое раздобывал Маррей. Неизвестно, сколько километров ему пришлось налетать, но действовал он по-настоящему оперативно.

Кстати, вы знаете, как прошло прощание с племенем покомо? За день до нашего отъезда я приготовил подарки, проявив при этом большое тщание. Люди племени покомо были какими-то особенными, интересными, и я их очень полюбил.

Мне хотелось попрощаться с ними перед самым отъездом в Исиолу. На рассвете я разложил подарки перед своей палаткой, а Муго пошел приглашать людей покомо. Я ожидал их с тоскливым чувством и никак не мог придумать, что им сказать на прощанье.

Муго, всегда бывший в курсе всех дел в лагере, на этот раз оказался "вне игры".

– Бвана, представьте себе, их нет. Они ушли.

– Но вечером и даже ночью они были здесь.

Где-то около полуночи я внезапно проснулся, причем у меня было ощущение, что в палатке я не один. Я быстро зажег фонарь, но вокруг никого не было. Тут я заслышал удаляющиеся шаги и тихий разговор. Я вышел из палатки и различил в темноте двух людей покомо. Уснуть больше не удалось, меня охватила "дорожная лихорадка".

– Когда же они могли уйти? – мучился Муго, гордившийся тем, что он был глазами и ушами лагеря. – Могли бы хоть попрощаться, как у людей положено.

Я вернулся в палатку, собираясь упаковать последние вещи, и... в углу, за перегородкой, обнаружил детеныша антилопы, спокойно посапывающего в великолепной резной клетке. Молчаливое племя покомо не произнесло на прощание ни единого слова, но при этом выразило так много! Крошечная антилопа была для меня не просто "сувениром" от племени покомо. Это был символ вновь и вновь зарождающейся жизни в джунглях, символ неповторимого чуда природы, которое меня захватило полностью и стало смыслом всей моей жизни.

Маррей, видимо, понял мою растроганность и чувства, так же как и все, что в тот момент я так сильно переживал, потому что внезапно он исчез – совершенно безмолвно – и вернулся с пакетами детского питания. Мы вынуждены были отложить отъезд на несколько часов, несмотря на то, что время нам было невероятно дорого. Но ведь цену человеческих отношений невозможно отразить ни в цифрах, ни в каком-либо ином материальном выражении.

Мне, однако, хочется вернуться к нашему путешествию в направлении нового лагеря поблизости от Исиолы.

– Думаешь, детеныш выживет? – мой вопрос был полон тревоги. Мне страшно хотелось довезти его до Чехословакии.

– А как же, – заверил меня Маррей. – Ведь сам подумай, с такой кормилицей... Я сдам его тебе с рук на руки только в Найроби, после последнего гудка парохода. Но до тех пор...

Маррей значительно помолчал, а потом продолжил:

– До тех пор ты меня должен освободить от некоторых обязанностей, ты должен относиться ко мне снисходительно, деликатно... и вообще, кое на что ты должен закрыть глаза.

Мне все это, конечно же, показалось подозрительным.

– С чего это вдруг? – спросил я обеспокоенно.

– Кормилица должна быть ограждена от всех неприятностей, иначе ее нервозность отразится на детке, ясно?

Я бы, правда, не сказал, что мне все было ясно. Прояснилось все только после приезда в Исиолу.

Чем ближе мы подъезжали к новому лагерю, тем речистее становился Маррей, причем говорить он стал заметно быстрее.

– Джо, ведь это очень хорошо, что мы такие друзья.

– Отлично, – отвечал я задумчиво. – Расскажи-ка мне о новом лагере.

– Обещай мне, что мы всегда останемся друзьями, – гнул свое Маррей; я тоже.

– Так как же выглядит лагерь?

– Джо, мы всегда отлично понимали друг друга, а?

Я рассеянно кивнул, так как голова у меня была забита мыслями о новых местах отлова. Маррею и его зоологам было поручено построить новый лагерь под Исиолой. "Главным архитектором" был назначен Большой Майк, который когда– то изучал архитектуру, подрабатывая при этом отделкой экспонатов для музея в Найроби и разрабатывал им даже проекты выставок. Потом его поглотила зоология плюс Маррей, так что институт он кончать не стал.

Лагерь построили меньше, чем за три недели, в Гейм-департменте в Исиоле оформили все необходимые формальности, таким образом можно было спокойно начинать отлов. В лагерь под Мбала-Мбалой вернулся только Маррей, все его зоологи остались под Исиолой.

– Как только выедем вон на ту горушку, увидишь новый лагерь.

Наконец-то Маррей выразился по существу, и наконец-то мы доехали! Бездействие за рулем – это просто кошмар. Вести машину 450 километров по бушу, правда, не безделица, но в диком лесу все представления о чем-либо становятся с ног на голову.

На горушке мы остановились. В тот же момент на нас напало невероятное количество мух, комаров и прочей пакости – мы, конечно, уже привыкли ко всему.

– Отлично смотрится, не правда ли? – отметил Маррей и проглотил таблетку от малярии.

– Похоже, что да.

Первый беглый осмотр меня и вправду удовлетворил. Я быстро завел машину, мне хотелось побыстрее попасть в новый лагерь.

Лагерь был построен очень хорошо, и место мне очень понравилось. Маррей и его ребята действительно все продумали. Этот лагерь мне понравился даже больше, чем старый, под Мбала-Мбалой. Здесь все было построено гораздо целесообразнее, так что видно было, что мальчики Маррея постарались на славу.

– Ну, ребята, здорово это у вас получилось.

– Здорово, – грустно согласился Маррей.

И тут до меня дошло, что вокруг стоит удивительная тишина. Нас никто не вышел встретить, в лагере как будто все вымерло.

– Где же твои зоологи?

– Да спрятались все.

Маррей со злостью посмотрел на пустой лагерь и заорал:

– Гады! Все равно я вас найду!

После этого он повернулся ко мне и загадочно проговорил:

– Видишь, Джо, герои каковы. Но я здесь! Если как следует подумать, то это я – герой.

– Да? – спросил я тихо. И вокруг было очень тихо – как перед жуткой грозой.

– Да, я ведь не бросил тебя в тяжелую минуту. А теперь еще и выпью чашу горечи до дна.

– Отлично... А звери?

– Мы видели стада чудесных сетчатых жираф. Целые сотни!

Маррей был отличным специалистом по отсчету животных и в этой области постоянно сотрудничал с министерством охоты.

– Так значит, здесь полно сетчатых жираф?

– Было, – поправил меня Маррей. – Пока мы строили лагерь, они ушли в другое место.

Можете представить себе мое состояние? На отлов оставалась буквально пара дней. Если мы не управимся вовремя, чинуши в Найроби не дадут нам лицензии на вывоз. Джунгли так и закачались у меня перед глазами.

– Идиоты!.. – заорал я в отчаянии.

– Ори, ругайся, Джо! – по-матерински, ласковым голосом утешал меня Маррей, радуясь, что все уже объяснилось. И то, что он отважился мне все это сказать, действительно было геройством с его стороны. Так вот почему он проехал со мной 450 километров! Он хотел подготовить меня к тому, чтобы это известие я пережил живым и здоровым.

Маррей начал кормить детеныша антилопы, таращившего на меня кроткие, преданные глаза.

Я не уеду из Кении без сетчатых жираф. Мы обязаны их наловить! Во что бы то ни стало...

– Джо, ты что-то придумал? – несмело спросил Маррей и на всякий случай отступил на пару шагов. Зря, конечно. Я уже успокоился, если можно так выразиться, – просто я перестал бесноваться и лихорадочно размышлял, что теперь делать дальше.

Необходима новая разведка.

Даже если мы обнаружим сетчатых жираф, может не оказаться удобных площадок для отлова, и даже если... Вокруг всего этого было полно огромных по своему значению мелочей, а время летело неумолимо вперед.

– Мы найдем сетчатых жираф, Маррей!

– Найдем, – беспомощным эхом откликнулся он, но вдруг ожил.

– Эй вы, трусы! – бешено заорал он (это относилось к его зоологам). – Вылезайте! Пора исправлять то, что вы напортили!

Самокритичное настроение покинуло Маррея, а это было хорошим признаком. Может, еще не все потеряно, может, еще удастся добиться своего. Перепуганные зоологи подходили медленно, вид у всех был страшно виноватый. У меня не было сил на них сердиться. В конце концов, я ведь знал, на что иду и что придется работать с неопытными охотниками.

В первый и последний раз.

– Джо, мы ждем твоих указаний, – настаивал Маррей, вновь до краев переполненный энергией.

– Идем на поиск. Ты на самолете, мы – на машинах.

Мы рассеялись во все стороны. Началось соревнование со временем. Было ясно, что на поиск у нас осталось всего несколько часов. Если не начать перемещения лагеря этой же ночью, будет поздно.

В радиусе восьмидесяти километров мы не нашли ни одной жирафы. Насколько же судьба может быть несправедлива? С самого начала в этой экспедиции были сплошные проблемы, большие и неожиданные – такого я не переживал ни в одном из своих путешествий по Африке. Сейчас я молил хоть о капельке счастья.

Смотрю на часы. Назначенное время прошло. Разворачиваю джип и возвращаюсь в лагерь, где никогда не будет животных – в мертвый лагерь...

Когда я вернулся, все остальные были уже в сборе. Маррей стоял в середине правильной окружности, которую образовали его мальчики, и произносил страстную речь. Как только он меня заметил, круг расступился, и Маррей показал мне какую-то точку на карте.

– Это здесь, Джо! – сказал он важно. – Вокруг застывшие потоки лавы, но я нашел две площадки для отлова.

– А самое главное ты... нашел?

– Сетчатых жираф? – махнул рукой Маррей. – Да их там и не сосчитать!

Это было примерно в ста километрах от лагеря, поблизости от реки Уасо. Маррей нашел идеальное место.

– А чего мы ждем?! – вскричал я восторженно.

– Твоего согласия, – ответил Маррей совершенно серьезно.

Если бы вы могли себе представить, с каким энтузиазмом мы принялись крушить лагерь!..

В одиннадцать утра наш "передовой пост" подошел к реке Уасо. Неподалеку племя туркано пасло стада коров. Заметив нас, пастухи подошли поближе, уселись на землю около нашего будущего лагеря и с любопытством начали наблюдать за происходящим. Они были оборванные, грязные, тем не менее смотрелись они смельчаками. Это самое главное – ведь из людей племени туркано мы будем набирать охотников.

Как только вспомню, что они нам устроили!.. Это было нечто невообразимое. Пока же мы были полны оптимизма, несмотря на такое плохое начало.

А случилось вот что...

Примерно через час после нашего прихода ко мне прибежал посиневший Муго и начал рассказывать:

– Бвана, я пошел набрать воды из реки. Я торопился, я хотел приготовить обед вовремя, ведь вы приказали, что воду надо кипятить двадцать минут.

– Конечно. Что дальше?

– Так вот, пока я набирал, пришли два туземца и положили около меня мертвеца.

Муго застучал зубами и продолжал:

– Пока они тут у нас рассиживались, лев сожрал их пастуха.

У реки всегда бывает наибольшее скопление диких зверей, поэтому туземцы и принесли мертвеца на берег. Получается что-то вроде скоростных похорон – через минуту от трупа ничего не остается.

Я опасался, как бы этот случай не повлиял на энтузиазм, с которым все принялись за работу.

Мальчики Маррея превратились в соляные столбы. На Маррея я старался не смотреть.

– Подумаешь, какой-то там паршивый лев! – услышал я вдруг его голос. – Работаем дальше!

Голос был чуточку странный, но соляные столбы ожили...

Однажды нам с женой и аборигенами удалось вдоволь посмеяться друг над другом в один из вечеров, когда я им излагал содержание одного английского романа. Приобрел я его в Энтеббе – ведь надо было чем-то коротать длинные вечера. Туземцы, увидев, что я плюс ко всему еще и читаю, начали приставать с расспросами, о чем там написано. Итак, я начал рассказывать: сын богатого лорда влюбился в прелестную бедную девушку и хотел на ней жениться. Но отец, конечно, выбрал ему в жены дочь богатого дворянина. Все говорили: «Хороший отец, умный отец, богатая жена —это то, что надо!» Сын, однако, стоял на своем и даже слышать не хотел о богатой невесте. Туземцы были изумлены – ведь это же настоящий дурак, и ума-то у него ни на грош, и вообще, чтобы кто-нибудь такую глупость мог написать в книге... Бвана, ты над нами просто подшучиваешь! Я старался объяснить им, что такое любовь, как самоотверженно любил этот юноша свою избранницу, что лишь ради нее он покинул родительский дом. Они же твердили, что он пьяный осел и идиот. Ни один из них не мог поверить, что из-за женщины кто-то может пожертвовать имуществом и богатством. Я принялся объяснять им, что такое влюбленный – это такой человек, который только и делает, что думает о своей любимой, еда ему становится отвратительна, сон бежит от него прочь, он счастлив лишь тогда, когда видит ее, а без нее жизнь теряет смысл и ценность... Негры хихикали и были убеждены, что я их попросту разыгрываю. На второй или третий день ко мне подошел Отьен и сказал: «Бвана, со мной творится что-то вроде того, что ты нам рассказывал. Я тоскую, не могу заснуть, все время об этом думаю и очень несчастен!» Я его начал успокаивать как маленького и, естественно, захотел узнать, какая же красавица так завладела его сердцем. Про себя я прикидывал, что она будет из тех, что подороже, в силу чего Отьен потребует повышения своей заработной платы или просто спросит наличными. Поэтому, прежде чем выслушать его до конца, я сразу предупредил, что лишних денег у нас нет. Но он меня все перебивал и твердил, что дело вовсе не в этом, а в том, что он тоскует, не спит по ночам и... Наконец, я догадался спросить, почему это с ним происходит. И услышал ответ: «Знаешь, бвана, я понял тебя. Твой молодой лорд страдал так же ужасно, как я... я тоже страшно тоскую по табаку».

Африканцы — народ очень веселый и смешным им кажется все что угодно. Меня, допустим, лягнула жирафа, я извиваюсь и ору от боли, а все вокруг помирают со смеху; у нас отваливается колесо, а все веселятся до упаду; убегает из нашего плена редкостный экземпляр — это вызывает оживленнейшее веселье, как только животное исчезает вдали... Животное ударом копыта свалит охотника на землю, во время очистки дерева от ветвей кто-нибудь свалится с ветки или просто так кого-нибудь удастся попугать... для смеха причина найдется в любой момент.

Нашим сотрудникам каждое утро было совсем неохота подниматься, а вечером им ни за что не хотелось ложиться спать. Они допоздна засиживались около костра, развлекались что есть духу и хохотали до упаду. Я все никак не мог понять, что же это их так могло смешить каждый вечер. Наконец, мне удалось получше изучить их язык, и тут до меня дошло, что они разыгрывают самые настоящие театральные представления. И что вы думаете? Это они представляли нас. Абсолютно все, по их понятиям, забавные события прошедшего дня, изображались в лицах при свете костра. Изображение было, прямо скажем, невероятно точным, а веселье – нам, европейцам, просто недоступное.

Самое необычное рождество в моей жизни мне пришлось отпраздновать в Африке, в лагере Набисва. Остался я в полном одиночестве. Аборигены все до единого ушли в деревню есть, пить и танцевать. Мне же не оставалось ничего другого, как потратить пять шиллингов на курицу и бутылку красного вина. Торопиться было некуда, я лениво поджаривал курицу на костре, потягивал вино и грустил. Вино было из самых дорогих, но казалось мне совсем невкусным.

Генерал с кочергой

Когда в племени туркано рождается ребенок, его купают – это первое и последнее купание в жизни. А теперь представьте ту вонь, которую они распространяли по всей округе! Мы от этого страдали ужасно.

Во время отлова под Исиолой мы четыре раза меняли команды охотников, каждая была из какой-нибудь другой области, но "представители" туркано были везде одинаковы. Кикуйя, которые тоже ловили для нас зверей, переселились от них на другой конец лагеря. Хоть они тоже не очень-то увлекались гигиеной, даже им невмоготу было это выдержать. В нашем лагере отвратительно воняло даже тогда, когда туркано в нем отсутствовали.

Маррей по большей части сидел в самолете, так что ему не приходилось так туго. Хуже всего было нам – мне и мальчикам Маррея. Говорят, человек ко всему привыкает. Это неправда. Вонь преследовала меня даже в самые драматические моменты охоты, когда я забывал обо всем на свете.

Однажды я окончательно обозлился.

– Больше этого терпеть нельзя, – сказал я Джонни, – я научу их мыться. Вдруг получится.

– Бвана, если позволите, я пойду с вами.

Джонни приготовил фотоаппарат, который он почти всегда таскал с собой, так как был страстным фотолюбителем. Помню, первая пойманная под Исиолой жирафа едва не стоила ему жизни.

Горячий самец бешено брыкался и видно было, что ему грозит шок. Мы поспешили в кустарниковые джунгли и раздобыли вторую жирафу – самку. Мы запустили ее за ограду, предполагая, что внимание самца со всей галантностью будет обращено на прекрасную партнершу, но куда там к черту! Это был такой цирк! Как только он ее увидел, сразу же дал ей порядочного пинка, причем "эмансипированная" и достаточно боевая дама быстренько ответила ему тем же самым, ну и, конечно же, самец, который чувствовал себя гораздо выше нежного пола, не мог простить ей этого оскорбления, так что дело приняло серьезный оборот.

Представьте себе на минутку, что Джонни с фотоаппаратом влетел за изгородь, но, не успев сделать ни единого снимка, вместе с аппаратом вылетел обратно в буш. Когда он после целого часа обморока наконец открыл глаза, мы все облегченно вздохнули. Естественно, мы успели представить себе самое худшее.

Так что, тогда Джонни сопровождал меня, желая заснять на пленку эксперимент с племенем туркано, но ему опять не пришлось сделать ни одного снимка.

Как только мне удалось собрать туркано всех вместе, я выстроил их перед своей палаткой и провозгласил:

– Все вы пойдете за мной. Все! Никто из вас не смеет здесь остаться!

– И куда же мы идем? – выспрашивали они без всякого ко мне доверия.

– К реке.

На их лицах отразилось чувство облегчения. Они, конечно же, в начале подумали, что я их собрался гнать на работу. Лентяи это были совершенно невероятные.

Итак, мы гуськом отправились к реке. План у меня был следующий: я им раздам по куску мыла, потом сам войду на мелкое место и покажу наглядно, как люди моются. Для верности я взял по куску мыла на каждого, чтобы, не дай бог, не было путаницы и, главное, чтобы никто не мог выкрутиться.

Для начала я им велел построиться. После этого я вынул из корзинки по маленькому кусочку душистого мыла. Но если бы я на том самом месте вылил хоть бочку духов, эту страшную вонь просто невозможно было бы заглушить.

Я вошел в реку. Туземцы стояли на берегу, причем вид у них был такой, будто они держали в руках не розовые кусочки мыла, а по крайней мере ядовитых змей.

– Я вам покажу сейчас, для чего это все нужно...

Надо было поторапливаться – иначе они потеряют интерес и терпение. Пока что я был доволен – все были страшно сосредоточены и смотрели только на меня. Никто не произнес ни слова, вид у всех был, прямо скажем, обалделый.

Я как следует отмылся в речке и собирался приступить ко второму этапу практического обучения. Я предполагал, что мы начнем с умывания лица, продолжим мытьем ушей и закончим отмыванием всех частей тела. То есть, что все у нас пойдет по определенной системе.

– Идите сюда! – крикнул я им.

Никто даже не шелохнулся. Все стояли на берегу и таращили глаза.

– Заходите в воду! Сюда, ко мне!

Все просто окаменели. Только тогда, когда я на них как следует прикрикнул, они начали по одному, потихоньку приближаться к воде. Прошло страшно много времени, пока мне удалось загнать их на самую мелкую воду.

– Ну, давайте, начинайте! Все, что буду делать я, вы будете повторять.

Джонни нацелил фотоаппарат.

Я намылил лицо. Все смотрели на меня, разинув рты. Кто знает, что они переживали в этот момент.

– Ну чего же вы боитесь?! – заорал я, так как у меня уже лопалось терпение. – Ведь это же самое обычное мыло.

Моему терпению и вправду приходил конец. Я умывался невероятно тщательно, я был чист, как никогда в жизни, а на них это действовало примерно как на мертвого припарки. Я попробовал переменить тактику.

– Вы только понюхайте, – сказал я сладким голосом. – Ведь мыльце пахнет просто восхитительно, не правда ли?

На этот раз они меня послушались, но лучше бы уж они этого не делали. Как только они принюхались к мылу, их лица перекосило от отвращения, все до единого жутко раскашлялись, и в нас полетела туча брызг от кашля.

Извините, но эта глава потребует от вас большой выдержки и в последующей своей части.

Свои ощущения я уж лучше не буду описывать. Джонни на безопасном расстоянии блевал в кустах. Негры же с омерзением побросали душистые куски мыла, бегом помчались обратно к лагерю и там плевались и кашляли не только весь вечер, но и всю ночь.

Я заплыл подальше, совершенно забыв про крокодилов.

Таким фиаско закончился мой эксперимент – попытка преодолеть тысячелетнюю традицию и научить племя туркано пользоваться мылом.

Плеваться, – вот что было их любимым занятием. Они очень много курили, среди них наверняка была масса туберкулезников и дистрофиков, но то же самое можно было сказать и о других племенах. Что же касается искусства плеваться, у племени туркано конкурентов просто не могло быть.

Если в Европе вам кто-нибудь плюнет в лицо, то у вас всегда по крайней мере есть несколько возможностей расправиться с обидчиком. В общении же туркано с остальными людьми это было самым обычным делом. Не знаю, может, это у них было признаком хорошего тона, выражением дружеского расположения или просто милой привычкой, но стоило встретиться с кем-нибудь из них, как ваше лицо тут же оказывалось заплеванным – если этого не происходило, то это был невероятно редкий случай. Поэтому мы держались от них как можно дальше, разговаривали с ними только на расстоянии, но избежать плевков тем не менее не удавалось.

Все мы чувствовали себя просто несчастными.

Еще до того, как я провел эксперимент с мытьем, я решил было приучить их справлять нужду в одном и том же месте. Из ящиков мы соорудили две уборные – одну для белых, другую для черных; обе были совершенно одинаковыми, чтобы не вызвать у туземцев никаких подозрений.

Когда уборные были готовы, мы отправились к ним все вместе. Туземцы, которых мы привезли с собой из Найроби, шли впереди, так как их задачей было послужить примером. Уговорить их удалось с большим трудом.

– Ведь этого же не сделаешь по приказу, – упирались они. – Нам сейчас не хочется.

Туркано, однако, явно хотели. От страха, наверное.

Мероприятие удалось – правда, только наполовину. Когда пришла их очередь, им даже в голову не пришло утомлять себя преодолением пути к нашим комфортабельным туалетам, где была даже туалетная бумага. Где уж там! Если бы мы не сменялись на дежурствах и не убирали эти, прямо скажем, пренеприятные "визитные карточки", в палатки было бы просто невозможно войти. Так что это было еще одной причиной "ароматизации" нашего лагеря.

Муго пребывал в полном отчаянии.

– Бвана, гоните вы в шею этих страшных людей.

– Не могу, Муго.

Я бы, конечно, с радостью избавился от них. Кроме прочего, даже чиновники в Исиоле нас предупреждали, что туркано неисправимые воришки. Мы никогда ни в чем не могли быть уверены. Каждую ночь лагерь караулили трое кикуйя, но и это плохо помогало. Каждый раз из лагеря что-нибудь исчезало.

– Бвана, прогоните, пожалуйста, этих дьяволов, – умолял меня Муго и вид у него был точно такой же, как в тот злосчастный вечер, когда обезьяны полакомились нашим торжественным ужином.

Но каковы бы ни были эти люди, я в них нуждался. Без них мы не могли бы поймать ни одной из редкостных сетчатых жираф. Самбуро считали себя "божьими избранниками", любую работу глубоко презирали и нанять их нам не удалось. Это были интересные люди. У них было совершенно особое, даже возвышенное выражение лица, и презирали они всех подряд – и белых, и негров. Однажды мы на джипе ехали через кустарниковые джунгли, как вдруг нас остановили два воина из племени самбуро.

– Отвезите нас в Исиолу, – заявили они нам безапелляционно.

– Но мы ведь туда не едем, – возразили мы. – Мы едем в противоположную сторону.

– Мы едем в Исиолу, – ответили они тоном, не терпящим никаких возражений, и мы, памятуя о конфликте с племенем борано, покорно отвезли их туда.

Самбуро утром выгоняли стадо на пастбище, этим и кончались все их обязанности. Скотину пасли женщины и дети. Надо отдать им должное в том плане, что перед "выходом" из своих лачуг они приводят себя в порядок. Лицо изукрашивается полосами, образующими лучеобразный орнамент, после чего из волос устраивается нечто вроде шлема – их обмазывают жирной глиной и посыпают красной краской. Красный цвет они очень любят. Даже кусок тряпки, которым они обматывают бедра, обязательно должен быть красного цвета. После окончания "туалета" они наполняют сосуд из тыквы бычьей кровью, смешанной с молоком, и берут его с собой на "работу", т. е. на препровождение времени в полном безделье около нашего лагеря. Они очень внимательно следили за всем, что у нас делается, но разговаривать с нами не считали нужным.

Интересной была реакция наших жираф на этих дикарей. Как только самбуро подходили к ним поближе, жирафы моментально сбивались в кучку посреди загона и нацеливались рожками на воинов племени. Они забывали о жвачке, переставали есть и пить и неотрывно за ними наблюдали. В такие моменты они не обращали внимания ни на нас, ни на представителей других племен.

Но настало время вернуться к Муго и его сложной проблеме. Лагерную кухню, где всегда все сверкало чистотой, туркано посещали с особым удовольствием. Муго с утра до ночи носился с совком, убирая многочисленные кучки и поливая плевки дезинфицирующей жидкостью.

– Я перестал любить готовить, – мучился Муго. – Мне все противно. Как можно готовить в такой кухне?

Я не признался ему, что еда нам тоже опротивела, и что мы часто тайком ее выбрасываем! Правда, наше меню было более чем скромным, в большинстве случаев оно состояло из консервированной конины, так что однообразное питание уже начинало оказывать отрицательное воздействие на наш организм. Муго старался изо всех сил спасти положение с помощью самых разных ухищрений при приготовлении конины, но желудки наши тем не менее были в страшном состоянии.

– Бвана, наведите, пожалуйста, хоть какой-нибудь порядок. Вы ведь умеете это делать.

К сожалению, Муго ошибался. Я запретил им подходить к кухне, я угрожал им чем мог, но они все делали по-своему. Они были хитры и прекрасно понимали, что мы в них нуждаемся.

И все же меня ждал большой сюрприз.

В нашем лагере несколько дней свирепствовала дизентерия. Заболели все – только Муго каким-то чудом остался здоров и невредим. Так что вы легко можете себе представить, что творилось в лагере.

– Бвана, – слезы так и сыпались из глаз Муго, – лучше я уйду в джунгли, пусть меня растерзают львы. Я больше не могу.

Я верил ему. В эти дни Муго готовил лишь чай (я приказал соблюдать строжайшую диету) и целыми днями только и делал, что все за всеми подчищал. Его помощник Бенедикт, юноша с амбициями, решительно отказался ему помогать, никакие угрозы со стороны Муго не возымели действия.

На кухне того и гляди могло вспыхнуть восстание.

На четвертый день после начала эпидемии мне представилось необычное зрелище. Около кухни собралась группка туркано. Муго стоял на ящике рядом с открытым очагом и произносил речь. Он хорошо говорил на суахили, а в данный момент глаза его горели таким же пламенем, как и дрова в очаге.

– Если кто сюда подойдет, его ждет наказание! – выкрикнул он с угрозой.

Какое наказание? Я ничего не мог понять, потому что не успел к самому началу. Муго, видимо, уже заканчивал свою проповедь. Любопытство заставило меня подойти поближе, все-таки интересно, что будет дальше.

– Ну что?.. Посмеет тут кто-нибудь еще напачкать?! – взревел Муго.

Туземцы стояли тихонько, как овечки. Потом начали подталкивать друг друга локтями, заусмехались и наконец расхохотались от всей души. И что такого им сказал Муго и чем же он им угрожал?..

– Ну давайте, попробуйте только! – услышал я призыв Муго.

Все продолжали хохотать, но никто не двинулся с места и не решился "вступить в храм" Муго. Некоторые присели, но сделали это вне пределов границ владений Муго. И вдруг, конечно же, нашелся смельчак.

– Давай-давай! – орал Муго. – Валяй поближе!

Юноша отважно приблизился. Муго следил за ним, как ястреб за курицей, в полной боевой готовности. Признаюсь, я просто помирал от любопытства.

– Только попробуй! – грозно вскричал Муго и... молодой человек рискнул.

В ту же секунду Муго выхватил из огня раскаленную кочергу и накинулся с ней на определенную обнаженную часть тела. Если бы у отважного юноши были брюки, он, вне всяких сомнений, удрал бы без них. Ему еле-еле удалось перескочить барьер, ограждавший лагерную кухню.

Только сейчас я заметил, что у Муго в огне калилась не одна кочерга, а несколько – на случай отражения массовой атаки. Да, Муго продумал все как следует.

Туземцы перестали хохотать. Поговорив еще немного, они ушли. Муго остался один на поле боя. Глаза его сверкали гневом, в руках он все еще держал не успевшую остыть кочергу и был при этом похож на генерала, который и без войска сумеет нагнать страху.