Текст книги "Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый"

Автор книги: Ян Ларри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

– Раскорячи-ились… Эй, шевелись там!..

И когда уже выходили последние, плутоньер подошел к «офицеру» и вежливо напомнил:

– Домнуле капитан не передал мне распоряжение.

– Ах, да-да, я и забыл.

И, высунув голову в ворота, крикнул:

– Эге-ей, Кодрияну! Распоряжение у тебя?

Из темноты послышалось:

– Так точно.

– Передай плутоньеру.

– Слушаюсь.

В ворота вошла огромная тень, подошла вплотную и, взметнув руку вверх, тяжело стукнула плутоньера по голове. Тот мешком упал на землю, не успев даже пикнуть. Второй удар свалил часового. Загареску наклонился и, вытащив у плутоньера револьвер, сунул его в карман. А Кодрияну снял с часового патронташ и, забрав ружье, побежал догонять партию уже свободных людей, вылетевших навстречу суровым дням.

Через три часа из Кишинева вдогонку беглецам выехали три кавалерийских эскадрона и пропали в темноте теплой бессарабской ночи.

Если ты не шлюха, иди за мной

После того как было разрушено родное село, Стеха решила уйти в Кишинев с надеждой найти там Степана или хотя бы узнать что-то у людей о его судьбе. Наивная девушка даже не подумала о том, что сделать это не так легко. Но разве об этом надо было думать?

Знакомый молдаванин подвез ее в Кишинев и поехал на постоялый двор, оставив Стеху посреди улицы большого города с маленьким узелком в руках и с детски-наивными желаниями. Стеха поплелась по незнакомым улицам, лишь бы только куда-то идти. А куда, зачем, почему – об этом она не думала. Лишь бы идти, со слепой верой в лучшее.

Шумные улицы города, толпы людей, непрерывно идущих по тротуарам, поспешность движений – все это удивило ее. И напугало одиночество. Позади остались такие спокойные бессарабские поля, веселая зеленоватая даль и люди, такие же простые, как и эти поля. Стехе стало грустно. Испуганно поглядывая на людей, она шла мимо домов, потихоньку продвигаясь вперед.

Из распахнутых дверей ресторанов на улицу вылетали звуки музыки. Стеха останавливалась и прислушивалась к ней.

Начало смеркаться. На город опустилось синее вечернее небо, а вдоль улиц вспыхнули белым ожерельем яркие городские фонари.

А Стеха все бродила по улицам, пока совсем не стемнело. Где-то замирали звуки музыки, прекращалось движение извозчиков и автомобилей. Она пошла куда-то по извивающейся улице. Улицу пересекали переулки с низкими домами.

Устала… Села на скамью напротив большого каменного дома с огромными освещенными окнами.

Но надо было куда-то идти. И она снова потихоньку поплелась по переулкам, повернула направо, потом пошла налево и так кружила до тех пор, пока не уперлась в низенькие покосившиеся заборы, из-под которых смердело плесенью.

В переулках стояла темная летняя ночь.

Стеха устала и, измученная и обессиленная, встала возле желтого равнодушного уличного фонаря, не зная, куда деваться дальше. Стало жутко, страшно. Стеха заплакала тихим беззвучным плачем, ее усталые плечи сотрясались. В лицо заглядывала туманная городская ночь.

И Стеха не заметила, как к ней подошла какая-то женщина, доброжелательно положив ей руку на плечо.

– Чего ревешь, дура? Дружок на свидание не вышел?

Стеха кивнула головой в ответ.

– Так что же ты?

– Деваться некуда, – всхлипывая, проговорила Стеха.

Женщина замолчала, помолчала немного и, подумав, спросила:

– А ты не шлюха будешь?

– Н-нет.

– Работать умеешь?

– Да.

– Белье стирать будешь?

– Буду.

– Ну, смотри, я тебя беру, – произнесла женщина, – только, если ты… из этих, скажи сразу. Ну?

…Через день Стеха стояла и стирала белье, работая по найму у своей хозяйки.

Воля голоте – или виселица

Кодры[59]59
  Кодры – бессарабские леса.


[Закрыть].

Густо покрытые лесом долины, крутые овраги, поросшие лещиной и серебристым грабом. Папоротник, лесная тишина, хруст тонких веток, когда белка прыгает с дерева на дерево. Между серых камней тихим серебром звенят лесные реки, вышивая в зеленых камнях густые белые кружева пены.

Леса… Словно декорации старых, грустных румынских сказок.

…Беглецы из тюрьмы словно провалились.

Зря жандармские отряды носились за ними днями и ночами. Бегали по дорогам, селам и лесам и никого не нашли. О беглецах почти позабыли, как вдруг однажды они напомнили о своем существовании дерзким нападением на конную сотню, которая расположилась в Плотерештах.

В Кишинев поступило коротенькое сообщение.

Ночью с седьмого на восьмое текущего месяца в Плотерешты ворвался отряд хорошо вооруженных бандитов. В результате двухчасового боя порученная мне сотня вынуждена была отступить с большим количеством убитых и раненых. Бандитами захвачено сорок три лошади, два пулемета, убито пятьдесят восемь человек и двое плутоньеров. Отступили с останками сотни в Краевое. Жду дальнейших распоряжений.

Сублокотенент Ралли.

Надо сказать, что в сообщении не все отвечало истине, и если бы это сообщение за подписью сублокотенента Ралли попало бы в Кодры, в руки Степана и его товарищей, они бы от души посмеялись.

Домнуле Ралли позабыл вспомнить о том, что он в одних подштанниках ускакал на неоседланной лошади после пары выстрелов в Плотерештах. Домнуле не упомянул в сообщении о позорном бегстве солдат, побросавших своих коней и ружья. А еще сублокотенент солгал про двухчасовой бой. Бой, правда, был, но кончился он значительно раньше, чем через два часа. На самом деле он закончился спустя всего пять минут после первого выстрела. Но об этом знали только Степан и его товарищи, после набега убежавшие в Кодры.

…В густых кустах орешника отряд остановился и слез с лошадей. Выставили охрану и занялись подсчетом результатов сегодняшних событий. Лысый Улариот перекрестился:

– Слава богу… Хорошо провели бой… А у нас, похоже, и поцарапанных нет?

Несколько голосов радостно ответило:

– Нет, нет…

– Ну, дай бог, всегда так.

Начались воспоминания, вспоминали подробности налета и бегство солдат.

Добыли и трофеи. «Начальник хозяйственной части» старый Попеску после подсчета сделал краткий доклад о том, сколько захвачено лошадей, сабель, ружей, два пулемета и большое количество револьверов и патронов. Старый Попеску почесал свою лохматую голову и произнес:

– Там вот еще ящики с патронами, но я их вряд ли подсчитаю, потому что незнакомое число будет. Не знаю, как его сделать. Бомбы есть ручные – около сотни будет… Сын смотрел, говорит, в исправности… Теперь, значит, что получается? Найти бы нам еще восемь лошадок, тогда как раз каждому бы досталось.

Особенно много радости было оттого, что добыли коней. Загареску пылко заявил:

– Теперь я и чертовой матери не боюсь!

К вечеру в Кодры прибыло двое крестьян из соседнего села с продуктами для повстанцев. С ними повстанцы установили связь еще с первых дней, когда они попали в Кодры. И хоть тяжеловато было плугурулам кормить столько людей, все же они помогали повстанцам с большой охотой и радостью.

…Утром Загареску обучал повстанцев обращению с оружием, муштровал их, постепенного ладил хорошо вымуштрованную конную сотню и даже начал учить их военному уставу, но этого уже повстанцы не выдержали.

– Ну, это ты брось! Нам этих фокусов не надо – рубить умеем, стрелять умеем и амба. Не собираемся всю жизнь воевать… С румыном покончим, так даже ружья в щепки разобьем.

Загареску не протестовал:

– Как хотите, а только по-хорошему надо было бы и устав пройти. Как-то оно так неудобно получается.

– Оставь, брат.

Муштра производилась с большим успехом. В течение недели повстанцы настолько выучились, что Загареску даже рот разинул:

– Молодцы. Нас этому делу год обучали, а вы…

И даже был немного недоволен успехам своих учеников. Ему показалось обидным, что ученики оказались такими способными.

– Дурень ты божий, вас учили из-под палки, а мы – по необходимости. Если надо будет, так и по-собачьи залаешь.

Загареску соглашался:

– Теперь нам что остается? Хорошо бы пройти стрельбу и дальнейшие тактические учения, а там и гато[60]60
  Гато – то же, что «даешь».


[Закрыть]. Эх, и гульнем же тогда по Бессарабщине!.. Эх, гульнем! Задрожат бояре в лихорадке, когда плугурульская кровь в пляс пойдет. Будь, что будет, а бояре будут гореть – ой, гореть!..

…В последние дни Степан стал чаще исчезать из отряда, иногда не появляясь по несколько дней. Загареску подмигнул:

– Землю пашет…

Действительно, Степан целыми днями пропадал в селах, агитируя за общее восстание. Дважды чуть было не попал в руки сигуранцы и спасался лишь благодаря своей смелости. Только легко ранили в руку – отчего он лишь стал осторожнее.

Мик сус

Как-то вечером прибежал в Кодры молодой парень из соседнего села и сообщил повстанцам о том, что утром через Тимишоарский лес должна пройти крупная партия каких-то важных арестантов.

– Сегодня люди в Тимишоаре были, говорят, что арестованных будет человек сто и огромная охрана стоит. Люди говорят, что жандармов будет больше ста человек, да в придачу к ним еще два офицера… Так вот арестованные – неизвестно откуда, узнать это не получилось, но видели, что они связаны веревками. Ну, что делать?

– Бунэ… Значит, через Тимишоарский лес, говоришь?

– Ну да… Да это отсюда недалеко. Я вам покажу дорогу и как можно быстрее всего туда проехать… А наутро они обязательно должны пройти через Тимишоарский лес, потому что другой дороги нет. Наши только увидели их, сразу меня и отправили… Сказали – сюда перевести.

– Бунэ… Спасибо за добрую весть, а хлопцам, тем, что к нам просились, скажи – пусть идут, кони и оружие будут.

Утром туманно-красное солнце сбросило с головы молочную шапку, блеснуло в тяжелых росах бриллиантом. Вокруг еще все спало, только на опушке кричали вороны, да тяжелая поступь партии арестованных и топот конной стражи нарушали предрассветный покой и тишину еще сонных и мокрых росистых полей.

Через холмы, степи и овраги, через крутые уклоны, то поднимаясь вверх, то пропадая в балках, ползет неясным серым пятном мрачно-молчаливая партия, движущаяся из Тимишоары к жизни за решеткой.

Впереди – вдалеке от партии – шагом едут два всадника-офицера, курящие сигареты и хмурящие полусонные лица, сладко зевая при этом. В конце концов один из них пробормотал:

– Спать хочется, черт возьми!

– Ну, до Вакарештов про сон и думать нечего… А жаль, жаль…

До леса оставалось не более ста шагов. Один из офицеров начал насвистывать какую-то веселую песенку, равнодушно поглядывая вокруг и подтягивая поводья.

Если бы офицер смотрел внимательнее, то он заметил бы несколько пар глаз, что смотрели на него из кустов орешника, он увидел бы, что ему в грудь направлены дула карабинов и густые цепи повстанцев расположились по краям дороги.

Загареску стискивал до пота новенький карабин и разъяренно шептал:

– Свисти, свисти, курвин сын – насвистывай, собака! Сейчас мы тебе свистнем, сука ты бухарестская. Подъезжай, подъезжай ближе – ну, ну!

Офицеры въехали в лес. Один из них предложил второму зажечь сигарету.

– Закуривай…

– Вряд ли ты закуришь, домнуле… – насмешливо раздался чей-то хриплый голос из кустов.

Оба офицера быстро повернули головы.

– Эй, кто там?

– Мы…

Из кустов на дорогу выпрыгнул Загареску и, направив карабин на офицеров, сказал спокойно:

– Мик сус[61]61
  Мик сус – руки вверх.


[Закрыть]…

Офицеры быстро схватились за кобуры.

И вдруг кусты ожили. На дорогу выбежали вооруженные люди, часть которых была одета в форму румынских солдат, часть – в изрядно потрепанной крестьянской одежде. Со всех сторон загремело:

– Стой!

– Слезай!

К всадникам одним прыжком подскочил огромный Кодрияну, схватил их могучими руками за пояса и, сорвав с седел, бросил военных на землю. Офицеров вмиг обезоружили, скрутили им руки за спиной и потащили за ноги в кусты. Молодой Олтяну, вытаскивая саблю и присаживаясь возле связанных, перепуганных до смерти офицеров, произнес:

– Будете орать, глотки перережем!

Загареску крикнул:

– Эй, прячься!

Повстанцы нырнули обратно в кусты. Дорога вновь лежала пустая, такая же, как была за несколько минут назад до этого события.

Со стороны опушки зазвенели подковы лошадей, донеслись резкие возгласы и свист нагаек. Чей-то голос давал распоряжения:

– Кто вздумает убегать в лес, стрелять, как собак!

Загареску толкнул соседа локтем в бок:

– Слышишь?

– Да.

Партия арестованных подошла туда, где за кустами лежали повстанцы.

– Быстрее там, под-хо-оди-и… Подхо-о-о!..

Плутоньер вскинул руки и, обливаясь кровью, свалился с коня на землю. Из кустов затарахтели выстрелы. Голос Степана загремел:

– Вперед!..

Партизаны бросились на дорогу.

– Стой… Сто-о-ой!

– Мик сус!

Несколько жандармов бросились вперед, сжимая бока коней шпорами и размахивая нагайками. Но напрасно – не успели они проехать и сотню саженей, как попали под сабли конницы, поставленной в глубине опушки на случай возможных недоразумений. Несколько ударов – и от жандармов остались кровавые пятна. Загареску хорошо научил рубить.

Жандармы, оставшиеся в живых, были немедленно обезоружены и согнаны в одну кучу. Но вот кто-то в лесу резко свистнул.

– Что там?

– Пехота!

К Степану подлетел всадник:

– Пехота идет, Македон!

– Много?

– Ой, много – больше двух сотен.

– Далеко?

– Версты две отсюда.

– Ну, еще успеем, черт побери… Загареску!

– Здесь!..

– Затащить убитых в кусты, немедленно! Где кровь на дороге – затоптать в песок. Только быстро – пехота идет.

Загареску прищурился:

– А с пехотой…

– Э-э-э… Даже и не думай. Ну, быстрее, Загареску.

Загареску немедленно принялся распоряжаться – кому вести жандармов в Кодры с Улариотом. Сюда пошли три десятка повстанцев.

– Если кто-то из жандармов вздумает убегать – убить всех… Конница идет в ста шагах от жандармов… Эй, Олтяну!

– Здесь!

– Ты с Орданеску ведите офицеров в Кодры… Попеску!

– Я!

– Сколько лошадей?

– Двадцать восемь жандармских и две офицерские… Некоторые привязаны, а часть отдана тем, у кого не было коня.

– Гони в Кодры!

– Нельзя, Степан…

– Почему?

– Людей нет. Видишь, пять человек осталось.

Действительно, у Македона осталось всего пятеро из тех, что вместе с Загареску стаскивали трупы в кусты – все остальные по распоряжению Степана и Загареску ушли в лес. Степан вскочил на коня, подъехав к партии арестованных, которые со стороны следили за тем, чем занимались повстанцы. Смотрели с большим интересом.

– Бунэ… люди, минут через пятнадцать здесь будут румынские солдаты… Разговаривать некогда…

Он быстро рассказал им, за что сражается отряд под его руководством. Почему они восстали против румынской власти. Предложил кратко – или домой, или в тюрьму. Их дело – пусть быстрее думают и решают.

Арестованные зашевелились. Чей-то голос крикнул из группы:

– Слово… Ты говоришь, некогда… Бунэ… Нам тоже некогда – мы пойдем с тобой, а потом посмотрим, что делать, – веди нас!

Арестованные согласились. Послышались голоса:

– Правильно.

– В тюрьме посидеть всегда успеем!

– Правильно… Только половина из нас связана.

– Бунэ, – улыбнулся Степан и удовлетворенно кивнул головой. – А теперь слушай! Кто не связан – на коней и айда. Связанным придется пару верст бежать так, а там развяжем. Ну, теперь быстрее, быстрее, люди!

– Часовых снимать?

– Снимай!

Загареску сунул в рот два пальца и пронзительно, протяжно свистнул.

…Через полчаса в Тимишоарский лес вошел румынский пеший полк, который был направлен в район Плотерешт на поимку повстанческого отряда. Семьсот глоток тянули унылую румынскую песню, не подозревая, насколько близко от них находятся те, для кого звенят патроны в их патронташах.

Война так война

В полдень прибыли в Кодры. Степан спросил, где жандармы. Старик Улариот вышел вперед и, пожевав сухими губами, сказал:

– И жандармы здесь, и офицеры здесь. Только к ночи надо будет с ними покончить, а то еще убегут. Всю дорогу так и смотрели, чтобы сбежать.

Степан кивал головой в ответ и позвал на совещание Загареску и других повстанцев. Решили творить суд.

Был в Кодрах суд.

Без юристов, без прокуроров, без следователей. Обвинял сам Степан Македон. И были судьи – хмурые повстанцы.

Степан произносил свою речь. Может быть, за все время существования Молдавии это была единственная речь, в которой было высказано все, что наболело в плугурульском сердце.

Степан сказал:

– Люди… бедные, растоптанные плугурулы… К вам сегодня слово мое, к вашему, оплеванному гоцами, сердцу.

Он напомнил им о всех издевательствах, которые терпят плугурулы от Румынии, от жандармов, от сигуранцы. Напомнил, кто питается их потом, кто высасывает из них каждую каплю крови и бьет их за это, как собак.

Долго еще говорил Степан, и хоть не красноречивой была его речь, но дошла она до плугурульских сердец. Степан даже не успел ее закончить. Лица повстанцев загорелись огнем мести. Вверх поднялся лес рук, и хриплые глотки взревели:

– Сме-е-ерть!..

– Хватит!..

– Сме-е-ерть гоцам!

Жандармы стояли побледневшие и вдруг, как по команде, упали на колени, царапая землю руками и подвывая.

– Простите… Не губите!

Но взметнулся поток людской – повстанцы бросились на жандармов с криками:

– Сме-е-ерть гоцам!

Потащили их в канаву. Степан отвернулся.

Вечером седой заведующий хозяйством Попеску сделал краткий доклад:

– Хорошие у нас дела! И войска прибавилось, и оружием разжились, и лошадей получили хороших… Сейчас у нас имеется семьдесят три лошади, есть оружие для девяноста двух человек. А если одному дать саблю, другому ружье, этому револьвер, а тому бомбу, так получится больше чем на двести душ. А в армии нашей сто тридцать пять солдат и еще я, и Улариот, и сыновья наши, и получается всего сто тридцать девять.

– Подожди, – перебил его Степан. – Тут у нас еще одно дело. Надо договориться с сегодняшними. Это я про вас, – повернулся Степан к заключенным, освобожденным в Тимишораском лесу. – Решили вы или нет?

– А, черт его возьми… война так война!.. – всей толпой вскричали освобожденные узники, так, что разнесся этот крик на все Кодры.

– Остаемся… Война, война проклятым боярам!

Расстреляйте, расстреляйте его скорее

Хорош овес у боярина Дуки! До того хорош, что однажды лошадиное сердце не вынесло этой прелести! Залезла лошадь в негостеприимное поле боярское, да тут и попалась. Не успела глазом моргнуть, как цепкие руки боярского смотрителя ухватились и потащили бедную лошадь по селу к боярскому двору на суд и наказание.

Плугурул испуганно закричал, увидев лошадь в руках смотрителя:

– Боже ж мой, и что же мне теперь делать…

Бросил работу во дворе и, как был, без шапки и без рубашки, в одних холщовых штанах, побежал выручать свое добро – свое мужицкое, бедняцкое богатство. Бежит плугурул, спотыкается, слезно умоляет управляющего:

– Отпустите ее, домнуле… Неразумная она скотина. Прошу вас, домнуле, отпустите ее!

Смотритель гневно к нему:

– Отпустить, говоришь? А почему же ты, сволочь такая, не следишь за своей клячей? Почему ты ее не закрываешь?

– Боже ж мой… Да где ж ее держать? В дом не поставишь, а сараев у нас нет, сами знаете, домнуле.

– Ну, вот я тебя и научу, как за лошадью глядеть… Я тебя научу, как за скотом ходить.

Плугурул только вздохнул и пошел уныло за своей клячей.

А Дука разгневался. Ногами на крыльце затопал, слюной брызжет, визжит:

– Негодник… разбойник… я тебе покажу, сукин сын, как в овсах коней пасти!

– Простите, домнуле боярин… скотина бессловесная, не понимает она… Отдайте лошадку.

Боярин расхохотался:

– Ах ты ж Иуда… Посмотрите, каким он невинным притворяется! А ты мне отдашь пять тысяч лей за потраву. Что?

– Отпустите, домнуле боярин, – кланялся плугурул.

– Я тебя спрашиваю, ты заплатишь мне за потраву?

Крестьянин взглянул исподлобья:

– Боярин смеется, таких денег у меня никогда еще не лежало в кармане…

– Ну, так ступай к черту, пока зубы целы. Принесешь пять тысяч – заберешь лошадь, а не принесешь – так завтра же сам порежу ее на мясо.

Плугурул упал на колени и с отчаянием протянул руки:

– Да разве она стоит таких денег? Помилуйте, домнуле боярин. Она же со всеми потрохами даже тысячи не стоит.

– Встань, дурень, – проговорил чей-то голос сзади, – кого просишь… боярина? Или ты не знаешь этих волков? Встань, не валяйся… Где твоя лошадь?.. Эта?..

Молдаванин вскочил на ноги и удивленно посмотрел на высокого плугурула, стоящего позади него. И, ничего не понимая, проговорил:

– Эта…

– Эта, так и бери ее и веди домой.

Дука затрясся от гнева. Истерически крикнул:

– А… а… а… Ты кто такой, сукин сын?!

Высокий плугурул спокойно ответил:

– Это у тебя мать была сукой, а моя честно работала на таких, как ты, сучьих сынов.

– Хватайте, хватайте его! – пронзительно завизжал боярин, цепляясь за рукав высокого плугурула. – Держите его… дер…

Боярин пошатнулся и тяжело сел возле перил. Крепкий удар огромного кулака так стукнул в боярские зубы, что у Дуки звезды из глаз посыпались.

– Помо-о-оги-и-те… разбойни-ки!..

– Неужто не узнаешь?

Боярин открыл глаза.

– А я тебя сразу узнал, – улыбнулся Степан, вытирая подолом свой кулак.

Узнал и боярин. Вспомнил Дука уникитештского кузнеца, вспомнил, что было возле кузницы. Вскочил и завыл с перепугу страшным голосом:

– Люди добрые, сюда… Караул!..

И вот как раз в ворота, к чрезвычайному удивлению боярина, въехали несколько румынских офицеров и жандармов. Обрадованный Дука бросился навстречу дорогим гостям с радостными объятиями. Схватился за стремена.

– Помогите… помогите мне…

Офицер удивленно вскинул бровями:

– Что такое?

– Вот… Вот большевик, – крикнул Дука, указывая на спокойно стоящего Степана, – расстреляйте… расстреляйте его скорее!.. Это коммунист… большевистский шпик.

Офицер захохотал:

– Смотри, на знакомого нарвался… Это что, твой приятель, Степан?

Македон усмехнулся:

– Встречались когда-то, давненько, правда, но встречались.

«Офицеры» и «жандармы» подхватили под руки до смерти удивленного Дуку и подвели к Степану. Офицер – Загареску, – спросил:

– Ну… что с ним делать? Расстрелять или?..

– Да нет, для такой собаки много чести расстреливать… Эту суку мы повесим на его воротах. Пусть из петли осматривает свои поля.

– Правильно… Эй, веревку!

Дуку, бессильно сопротивлявшегося, подтащили к воротам.

Один из повстанцев полез на ворота с веревкой.

– Ишь, хорошо нажрался… Мало тебе было? – спросил Загареску. – Глянь, пузо как расперло. Не хнычь – в рай попадешь… К богу же посылаем!..

К Степану, искоса смотревшему на побледневшего боярина, подбежал Кодрияну.

– Можно всем заходить?

Степан кивнул головой.

– Аплугурулы знают?..

– Да.

Кодрияну после этих слов сунул в рот два пальца и громко свистнул. И тут же из огромного боярского сада пестрой толпой полились во двор повстанцы, вооруженные с ног до головы.

Загареску отпрыгнул от боярина, сказав ему:

– Ну, прощайся, боярин, с поместьем… Тяни-и-и-и!..

Боярин икнул, дернулся и, болтая ногами, поехал в царство небесное, в светлые дворцы боярского бога.

Через полчаса усадьба пылала. Плугурулы соседних сел, ранее предупрежденные, спешно вывозили с боярского двора зерно, муку, фрукты и угоняли к себе скот. Загареску командовал:

– Бери, бери, люди добрые! Этому мертвяку все равно уже ничего не нужно.

…Вернулись снова в родные Кодры. За спиной пылал горизонт – светился багряным пожаром боярской усадьбы.