Текст книги "Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый"
Автор книги: Ян Ларри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)
Красногвардейцы опять захохотали.
– Нас, товарищи, нельзя победить. Мы непобедимы! Я кончил, товарищи!
Дружные аплодисменты заставили Краузе улыбнуться. Он точно в раздумье покачал головой и проговорил, ни к кому не обращаясь:
– Аплодирующая армия… Ну, что ж… Это не плохо.
Мы двинулись вперед.
Глава XXVI
– Я все-таки ничего не понимаю! – говорит Волков, покачиваясь в седле. – Не то мы передовые, не то вообще так себе… Между прочим…
– Ты про что? – осаживает коня железнодорожник.
– Да все о том же. Впереди-то нас есть кто-нибудь?
– Ну… стреляли же ночью… Беженцев-то когда повстречали…
– А кто стрелял, знаешь?
– Чудило! Раз стреляют, значит, уж есть в кого стрелять. Но я думаю: не доехали мы до фронта.
– Что-о? – кричит Бершадский сзади. – А это тебе не фронт? Магазин готового платья? Ресторан с напитками?
– А все-таки до фронта мы не доехали. Нам до той станции еще пять перегонов оставалось. Чехи, видать, прорвались где-то. И между прочим, вчерашние-то не позавчерашние. У позавчерашних я заприметил нашу офицерню, – с чехами, видать, шли, – а вчерашние сами по себе. И опять же у позавчерашних – пилотки на головах, а у этих фуражки больше.
– К чему ты это?
– К тому говорю, что чешни теперь этой, что вшей на гашнике. В окружности то есть.
– Засыпались, выходит!
– Пробьемся… в случае чего. Только должны все-таки и наши поблизости быть.
Внезапно в лесу послышался сильный треск сучьев. Скакали обратно головные дозоры.
– Что там еще? – встретили их Вася и «Всех скорбящих».
– Впереди какая-то деревня. По дороге едут верхами и на подводах.
– Может, наши? – спросил Акулов.
– Версты две будет от леса. Может, и наши. Не разглядеть.
– С краю пятеро, за мной! Краузе, веди остальных потихоньку!
Мы помчались за Акуловым, наклоняя головы, пряча лица от больно хлещущих веток. Проскакав с полкилометра, мы увидели сквозь редкий лес ласковую синеву. Из овражка выглядывала голова коня, привязанного поводьями к елке. Соскочив с коней, мы поставили их в овражке и побежали к опушке, придерживая шашки, путаясь в длинных полах шинелей.
Около вывороченной бурей сосны лежал Агеев. Он предостерегающе махнул рукой и, не повертывая в нашу сторону головы, крикнул:
– Тише… Лешие!
Припадая к земле, мы поползли, подминая упругий молодой ельник. Я упал лицом в прохладную лесную траву. Около меня лег Акулов. Достав из чехла цейс, он протер стекла красным платком и не спеша поднял бинокль.
Перед нами лежало покрытое цветами поле. В зелени трав краснела кашка, тихо качались под ветром белые ромашки, мелкой дрожью дрожали синие колокольчики. В травах стрекотали кузнечики; мягкий шелест катился в поле, поднимая густое дыханье разомлевших под солнцем трав и цветов.
За полем чернели крыши. Золоченая маковка церкви сияла в ослепительной лазури неба. Вдали, на бледном пологе горизонта, ползла, извиваясь, бурая лента. Напрягая зрение, можно было различить подводы и копошащиеся фигурки людей.
– Кто, товарищ Акулов?
– Черт их знает! – пробормотал начальник отряда, не отрываясь от бинокля. – Какая-то пехота…
– На околыши смотри!
– Н-да! – крякнул Акулов. – На околышках-то георгиевские ленты. А пойми, к чему это.
– Не матросы?
– Не похоже! И не чехи опять же…
Сзади заржали кони. Около нас легли товарищи.
– Чехи?
– Нет! Другие какие-то!
– Офицерня?
– Не поймешь!
Акулов прикрикнул:
– Не галдите! Кто там пузо выпятил? Ложись!
Военрук также достал бинокль.
– Ты как думаешь? – спросил у Акулова военрук.
– А черт его знает… Ложись, говорю ты, пегий!
– Не понимаю! Но если это не матросы, так…
– Офицерня?
– Похоже!
Помолчав, военрук сунул бинокль в чехол.
– Во всяком случае придется послать разведку в деревню.
– Сейчас?
– Не сейчас! К вечеру, конечно!
Лежащие рядом красногвардейцы загалдели:
– Чего сидеть-то?
– Жрать нечего.
– Да полегоньку и сейчас бы можно.
– Брюхо ж подтягивает.
Военрук сел, снял с головы фуражку, положил ее на колени. Вытащив из кармашка расческу, он провел концом расчески от затылка ко лбу, разделив жесткие волосы ровным пробором.
– Брюхо подтягивает, – постучал военрук расческой по ногтю большого пальца, – это верно!
– Выходит, надо действовать, не дожидая вечера.
Но в это время в стороне от нас кто-то крикнул сдавленным голосом:
– Кавалерия! На нас, братва! Глянь! Глянь! Ай, сколько?!
– Наз-а-ад!
* * *
Мы рассыпались в цепь. Шесть пулеметов приткнулись на флангах.
Я лежу рядом с Волковым и Васей. Мы вытягиваем головы, но противника все не видно.
– Только не торопись, ребята! – шепчет Волков. – Целься в лошадей!
– Да где ж они?
– Не поднимайтесь! Держи горизонт в прицеле. Подпускать будем.
Вдруг на правом фланге загремел хохот.
– Сбесились?
– Чего там?
По цепи побежало торопливо:
– Что?
– В чем дело?
– Что там?
И с новым взрывом смеха примчался ответ:
– Коровы идут!..
Цепь поднялась. Красногвардейцы, матерщинничая, побрели к опушке леса, разряжая винтовки, засовывая патроны обратно в обоймы.
– Какой же это гад панику подпустил?
– Ищи теперь!
Сбившись в кучи, красногвардейцы, смеясь и ругаясь, начали искать виновника.
– Митька, ты орал?
– Бро-ось! Слепой, что ли?
– В таком разе Афонька. Больше некому.
– Ей-бо, не я. Провалиться мне на месте.
– Да это ж Степка, братва!
– Степка? А ну, давай его сюда!
Сконфуженного Степку приволокли два здоровых красногвардейца.
– Ты орал?
– Братцы… Обшибся!..
Белобрысый Степка виновато моргает глазами и смущенно кашляет.
– Ты что панику разводишь?
– Обшибся, товарищи!.. Промашку дал!
Красногвардеец с утиным носом встал перед Степкой, ткнул его легонько прикладом в брюхо.
– Паника-то сюда входит? А с которого места выходит этая паника?
Красногвардейцы захохотали.
– Понятно? – оглядел всех утиный изогнутый нос.
– А ежели понятно, придется запаять выходные трубы. Эй, кто с ложками, подходи.
Выдернув из-за голенища деревянную ложку, он засучил правую руку.
– Повертывайся!
Сопротивляющегося Степку изогнули кренделем и домовито подняли полы шинели. Утиный нос взмахнул рукой и с размаху шлепнул его ложкой по заду:
– Вот тебе очки, обучайся зрению!
Красногвардейцы с хохотом выстроились перед Степкой, держа в руках ложки.
– Р-раз! – подсчитывал утиный нос.
– Приучайся буржуев видеть!
– Д-два!
– Обучайся дисциплине!
– Три!
– Глаза протри!
– Четыре!
– Держи ее в блезире!
– Пять!
– Будь бойцом на ять!
Послышался резкий окрик Акулова:
– Почему галдеж?
– Степку стратегии учим.
– Прекратить.
Красногвардейцы нехотя выпустили Степку из рук. Он быстро вскочил на ноги, одернул шинель и выругался:
– Сволочи!
– Ничего. Для полировки крови полезно.
Подошли военрук и Гусев.
– Ну-ка, кто-нибудь двое. За пастухом. Винтовки оставить.
Утиный нос выступил вперед.
– Один приведу.
– Ну, сыпь.
Глава XXVII
– Вот он – герой какой, – указал утиный нос на перепуганного пастуха и встал в сторону.
– Из какой деревни? – спросил военрук.
Рябой, широкоплечий пастух торопливо перекинул кнут с правого плеча на левое.
– Мулинские мы, – шмыгнул он носом. – Пастух. Общественный пастух.
– Та-ак… Кто у вас в деревне?
Пастух замялся, настороженно оглядел нас всех.
– Ну?
– Не знаю этого… Неграмотные мы…
– Красного от белого не отличаешь?
– Это нам ни к чему… Мы не вмешиваемся…
– Значит, никого нет в деревне?
– Зачем никого? Мужики есть… Бабы… Все дома…
– А солдаты?
– И солдаты дома…
– Какие солдаты?
– Не знаю этого…
– Как же ты не знаешь?
– Не знаю, – потупился пастух. Подняв голову, он взглянул на нас и придурковато засмеялся: – Как мне знать?.. То же вот и вы… Солдаты и солдаты, а какие вы, докладаете мне рази?
Военрук пристально посмотрел на пастуха и сказал:
– Если тебе интересно: красногвардейцы мы.
Под ресницами пастуха метнулось что-то неуловимое, но тотчас глаза потухли и рябое лицо одеревенело.
– Неграмотные мы!.. – уныло повторил пастух.
– Да сам-то ты за кого? За помещика или за Советы?
– Се равно мине… Мы в общественных пастухах ходим. Не занимаемся таким делом.
– Ну, а ты кого бы хотел?
– Мине, чтобы общественным пастухом быть. Мине се равно.
– Значит, и царь для тебя гож?
– Мине се равно.
– И советская власть все равно?
– Неграмотные мы…
– А как ты Ленина признаешь?
– Неграмотные мы…
– Значит, за помещика идешь?
– Мине се равно.
Кочегар вышел из рядов. Положив тяжелую руку на плечо пастуха, он сказал, щуря глаза:
– Ты хреновину не пори! Свои здесь. Если не веришь, что красные, – так на, гляди.
Кочегар вытащил членскую карточку и сунул ее под нос пастуха.
– Видишь?
– Неграмотные мы.
– Ян, – крикнул кочегар, – дай свою! Волков! Евдоха! Тащи свои билеты!
Недоумевая, мы достали партийные билеты.
– Смотри! – сказал кочегар.
Пастух вытянул шею. Его глаза впились в куски белого картона.
– Ну?
– Красные вы!? – полувопросительно сказал пастух. Затем, взглянув на наши красные банты и ленты, крякнул: – Товарищи, значит?..
– А что? – протянул корявые руки кочегар. – Разве похоже на белоручку?
– А кто ж из вас товарищ командир? – осторожно спросил пастух.
– Я, – сказал Акулов.
Пастух задумался, потом, как бы решившись, тяжело вздохнул.
– Ну, ну?
– Ваши у нас в деревне!
– Какие наши?
– Офицеры!
– Да ты что, одурел?.. Ты сам-то кто будешь?
– За офицеров я! – твердо сказал пастух.
Из рядов выскочил Утиный нос и шмякнул пастуха по носу.
– Э, гад… Помещика хочешь?
Пастух отскочил в сторону. Вытирая окровавленный рот рукавом, он сказал тихо:
– Черт вас поймет! Если вы красные, так я ведь за красных.
– Грамотный?
– Грамотный!
– Чего ж ты дурака валяешь?
Вытирая окровавленный рот, пастух угрюмо сказал:
– Пойми вас.
– Да мы красные, дубина! – захрипел Акулов.
– Ну… Красные… И я красный… Офицерня в нашей деревне.
– Что ж ты прикидываешься, сукин сын?
Пастух нахмурил брови:
– Тут прикинешься, пожалуй. Намедни один высунулся итого… Покойничек теперь…
– Да ведь показываем партийные билеты.
– Билеты теперь каждый может настряпать. А ты бы, – обратился пастух к Утиному носу, – полегче мог… Тоже… Я ведь и обратно могу при случае…
Сплюнув кровь, пастух надвинул обеими руками рваную фуражку глубоко на голову:
– Неграмотными прикидываемся… А с неграмотного чего спросишь… Трудно стало жить.
– Ты, может, и красным теперь прикидываешься?
– Не, – мотнул головой пастух, – на чистую говорю. Главное – непонятно мине, как вы сюда попали. Тут же четыре дня чехи орудуют. Ваши-то давно отступили.
– Много отступало?
– Три цельных полка.
– Три отряда?
– Не… Три полка!
– Какие ж это полки?.. Отряды?
– Красные полки. С комиссарами и флаг красный.
– С комиссарами?
– А как же!
– Не путаешь случаем?
– Не… Знаю до точности. Вот вчера действительно… Вчера отряд прошел… Так отряд и назывался. Блюхер командир.
– Какой такой? Из немцев, что ли?
– Он-то? Унтер-офицер царской армии.
– Ты-то откуда знаешь?
– Знаю.
– Большой отряд?
– Отряд порядочный. Но больше баб и ребят, чем красногвардейцев. Цельный обоз с бабами.
– Вчера прошли?
– Вчера. На Белорецк прошли. А до них – три полка.
– Странно.
Военрук отвел пастуха в сторону. Они о чем-то начали говорить вполголоса. К ним подошли Акулов и Гусев.
– Это можно! – долетел до нас голос пастуха. Надвинув фуражку еще глубже, до самого носа, он сунул руку дощечкой командирам.
* * *
Пастух ушел. Прислушиваясь к хлопанью кнута и унылому звону колокольцов, мы стояли на опушке леса, провожая глазами стадо.
– Напрасно я его! – почесал в затылке Утиный нос. Красногвардейцы промолчали.
* * *
Собрав отряды, Акулов сказал:
– Слышали?
– Ну?
– Нужно обсудить вопрос. Выходит, мы позади фронта остались. Задача какая? Задача теперь держаться на Лысьву и в случае чего пробиваться. Понятно? Но, товарищи, пробиться-то можно, а только с шамовкой совсем дело дрянь. Первая наша задача – достать шамовку. Эту задачу совместно разобрать надо.
Акулов сел на поваленную буреломом сосну.
– Кто какие предложения имеет?
Красногвардейцы начали переглядываться.
– Ну! Не стесняйтесь. Говори, кто что надумал.
– Я! – поднял руку бородатый белохлыновец.
– Говори!
– Предлагаю поделить оставшиеся консервы и установить норму. Банку на три дня.
– Я против! – закричал Коновалов. – Я предлагаю консервы оставить для раненых.
– Осталось мало! Всем так и так не хватит.
– Всем не хватит! – сказал Кононов. – А помимо всего – мы должны подойти проблемно. Здоровый интеллект может обойтись, а раненому невозможно. Для освещения проблемы могу добавить, что с научной целью один американский медик прожил без пищи сорок дней.
– Цыган сорок дней коня приучал. А что вышло?
Выступил вперед парнишка.
– Говори!
– По-моему… лошадей можно сшамать.
Но тут вступились кавалеристы:
– Ловкий какой!
– Ты бы еще пулеметы сшамал!
– А воевать с чем?
Парнишка скис:
– Не про всех говорю. Одну-две хотя бы…
– Бро-ось!
– Лакомый какой!
– Не из татар он?
– Не давать лошадей!
– Товарищи, – закричал военрук, – есть другой выход… Пастух говорит, что в деревне большой обоз с фуражом и продуктами. Если ночью подойти огородами, можно захватить все это шутя. Дня на три, на четыре хватит, а через три-четыре дня пробьемся к своим. До них не больше как сто, сто пятьдесят верст.
– Сколько их в деревне?
– Да хватит нам… Считайте, что половина будет спать, примите к сведению, что они не подозревают о нашем присутствии, и…
– Пастуха зачем отпустили? Брякнет еще!
– Пастух обещал разузнать, где у них пулеметы, где командиры остановились и где стоят часовые. Пастух придет еще.
– Придет ли? Харламов-то сдуру покровянил его. Смотри, не предал бы пастух.
– В жизни все бывает, – крякнул Утиный нос, – однако наш брат не считается с пустяками. Сам сказал: за красных. Из-за плюхи не станет белым.
После споров красногвардейцы приняли предложение военрука.
* * *
Красногвардейцы лежат в густой, прохладной траве и лениво перебрасываются словами.
– Пастух выдаст – беда! – сплевывает Агеев.
– Не выдаст! – говорит Евдоха.
– Ручаешься?
– Не ручаюсь хотя, но не должно, чтобы выдал…
– Этот стервец ведь как заехал ему. Тоже не очень вкусно, поди. Эх, руки ж у людей!
– Мы не обидчивые до своих, а в горячке все возможно. Лес рубим, щепой возможно своего царапнуть.
– Посмотрим, посмотрим!
К вечеру пришел пастух.
– Видал?
Мы отыскиваем Утиный нос и заставляем его извиниться. Красный от стыда Утиный нос подходит к пастуху:
– Ты, брат, того… А? Ты извини… Погорячился.
Пастух угрюмо глядит на него и машет рукой:
– А ну тебя к едреной бабушке. Шубу мне шить с твоего извиненья?
– Ну вдарь. На, – подставляет лицо Утиный нос.
– Ладно уж.
– Вдарь ты его, – советует Степка, – все легче тебе будет.
– Пошел он!..
* * *
Ночь.
Оставив коней и повозки, мы ползем по мокрой росной траве. Шуршанье ночных трав, глухой шум и прерывистое дыханье катится по буграм и овражкам.
Впереди – черная изгородь. Мы осторожно проползаем под изгородью. С боков слышится легкий треск. Прижимаемся к холодной земле. Шум стихает. Проходит несколько минут. Цепь ползет дальше.
Около амбара мы поднимаемся. Вытягиваем шеи. Напрягая зренье, я различаю в черной мгле неясные очертания крестьянской избы.
Где-то залаяли собаки.
– У, дьявол! – шепчет сердитый голос.
– Айда, братва!
Спотыкаясь, бежим к избе.
– Стой!
Мы прижимаемся к стенам. Сердце неистово колотится под шинелью. Тело трясется не то от волнения, не то от сырости. Дышать становится трудно. Хочется сделать глубокий выдох. Вдруг из темноты вырывается захлебывающийся собачий лай. Пес бросается под ноги, остервенело хватая полы шинелей. Несколько человек падают на землю. Собака хрипит, взвизгнув, умолкает. Сдерживая дыханье, мы прислушиваемся. Собаки лают во всех концах деревни. Мы слышим скрип дверей. В сенях шаркают ноги. Мы прижимаемся к стене. Дверь открывается. Из мутной черной мглы выплывает белое пятно. Мы бросаемся к пятну.
– Не орать!
Мы вваливаемся в темные сени.
Глава XXVIII
Рассвет нас застает в лесу. Окруженные конными дозорами, мы идем, продираясь сквозь чащу. От бессонной ночи лица красногвардейцев серы, глаза затянуты красными жилами. Не останавливаясь, мы вскрываем на ходу банки консервов и, царапая руки о жесть, запускаем пальцы в холодное мясо.
– Разогреть бы, – вздыхает кочегар.
– Что?
– Разогреть бы, говорю.
– А-а!
Разговор не клеится.
* * *
К вечеру мы выкопали братскую могилу для умерших от ран. Двадцать восемь бойцов остались в тальнике. На песчаный холм мы положили двадцать восемь фуражек и все наши выцветшие красные ленты.
* * *
Три дня идем мы. Но лесу нет конца и края. По дороге мы оставляем могилы. На четвертый день Кононов бросает одиннадцать двуколок в овраг.
– Все!
Одиннадцать пехотинцев образуют конную разведку.
* * *
Семь дней.
Мы еще держимся, но лошади начинают падать. Столетняя хвоя устилает землю плотным, мягким ковром. Мы кормим лошадей молодыми побегами ельника.
Едят.
* * *
Потеряли счет дням. Мы идем и днем и ночью, но кажется, мы топчемся на одном месте, а мимо проплывают скрипучие сосны, зеленые тальники, угрюмые топкие болота.
Консервы давно кончились. Третий день мы питаемся кониной без соли. От непривычки почти у всех – расстройство желудка.
Амбу съели. Я иду пешком.
* * *
Красногвардеец Мелехов угрожает Акулову винтовкой:
– Командир тоже! Где консервы, сволочь?
– Дура-ак! – кричит Акулов.
Мелехов стреляет. С головы Акулова летит фуражка. Мелехов вскидывает винтовку. К нему подскакивает Евдоха. Бьет штыком в шею.
– Гад! – вытирает Евдоха полою шинели штык.
Мы молча шагаем мимо трупа Мелехова. Акулов поднимает с земли фуражку.
* * *
Я в головном дозоре. В просветах леса сквозит голубое небо.
– Конец лесу! Коне-е-ец!
Взволнованные, мы бежим, обгоняя друг друга. Добежав до опушки леса, мы останавливаемся, тяжело переводя дух. В ушах звенит. Сердце колотится так сильно, что кажется: не выдержит оно, разлетится на тысячи кусков.
Мы выходим на дорогу. Волков идет через дорогу в сторону кустарника, за которым лежит поле. Неожиданно мы слышим резкий голос:
– Эй! Сто-ой!
Повернув головы, мы видим идущий на рысях отряд казаков. Передовой скачет к нам, размахивая нагайкой.
– Сто-ой!
Нас отделяет не более пятидесяти шагов.
Мы вскидываем винтовки.
Волков кричит исступленно:
– Стой… Стой, будем стрелять!
Казаки останавливаются. Переглядываются. Несколько человек сдергивают винтовки.
– А ну-ка, иди сюда! – кричит казачий офицер.
Мы стоим друг против друга. Мы уже знаем, что за птицы перед нами, но, судя по нерешительному виду казаков, они навряд ли подозревают, кто мы такие. Наши красные банты остались на могилах товарищей, красные ленты содрали с фуражек цепкие сучья леса. Мы знаем, кто перед нами, но мы должны выгадать время. За нашими плечами – отряд. Пять минут вполне достаточно. Да, да. За пять минут отряд успеет подойти.
– Наз-а-ад! – кричит Волков.
Мы пятимся. Входим быстро в лес. На дороге остается один Волков.
– Вы кто, ваше благородие? – кричит Волков.
– Иди сюда! – приказывает офицер.
С бьющимся сердцем я вижу, как Волков делает несколько шагов к офицеру.
– Ближе, ближе!
– Боюсь, ваше благородие! – мотает головой Волков.
Офицер выезжает вперед. В десяти шагах от Волкова он останавливается:
– Чего боишься?
– Боюсь, ваше благородие. Мы так-то вчера на краснопузых наскочили. Тоже с погонами были, а едва ушли.
– Какой части? – спрашивает офицер, надвигаясь с конем.
– Не могу знать, ваше благородие! Неграмотный.
За офицером медленно двигается отряд.
– Стойте, казачки! – выхватывает гранату Волков. – Остановите, ваше благородие. Греха как бы не было.
– Да ты что дурака валяешь?
– Никак нет… Ваше благородие, стойте. Боюсь я вас.
Пятясь задом, Волков сходит с дороги. Нащупав спиной дерево, он останавливается.
– Стойте, ваше благородие! Стойте, казачки. Стойте так.
Вильнув, Волков скрывается за толстой сосной и, подпрыгнув, кидает в отряд казаков гранату:
– Бей гадов. Ого-онь!
– Гу-у-ух!
Черный столб взлетает в куче казаков. Мы бьем из шести винтовок прямо в упор, в скучившихся казаков. Железнодорожник успевает бросить еще гранату.
Растерявшиеся от неожиданности казаки соскакивают с коней, бестолково бегают по дороге, сдергивая с плеч винтовки.
– Гранаты!
– Гранаты!
Шесть гранат взлетают столбами огня и пыли. Казаки бросаются на нас.
– Наза-ад!
Натыкаясь на деревья, мы мчимся к отряду, виляя из стороны в сторону. Из чащи навстречу нам бегут развернутые цепи красногвардейцев.
Я падаю на землю. Красногвардейцы прыгают через меня. Втянув головы в плечи, они без крика, точно волки, бегут, выбросив вперед штыки.
* * *
Отдышавшись, я бегу за цепью. Я вижу, как бойцы молча бросаются на казаков. Когда я подбегаю, все уже кончено.
* * *
Отец протягивает мне кусок хлеба.
– На-ко! Скажи спасибо, что запасливые казаки. Пожуй немного.
На горбушке бурые пятна крови.
* * *
Покинув лес, мы идем полем, открытые со всех сторон. Идем без дозоров, волоча по очереди тяжелые пулеметы. Вдали всплывает деревня. Мы выходим на дорогу. Военрук строит нас по четыре.
– Песню!
Мы смотрим на него с удивлением, но думать не хочется. Волков подкидывает винтовку на ремне и хрипло затягивает:
Вы не вейтеся, черные кудри,
Над моею больной головой.
Задыхаясь под тяжестью пулеметов, мы хрипим, кашляем и с кашлем и хрипом подхватываем песню. Кутаясь в облаках пыли, мы с песнями входим в деревню.
* * *
– Солдаты есть?
– Нет. А вы какие будете?
– Немаканные! Сухие!
Мы собираем сход.
– Молока! Хлеба! Чистого полотна для бинтов! Даем сроку полчаса.
– Да вы какие ж будете?
– Не разговаривай, дядя. Тащи, что приказано.
– На всех?
– Нет, на одного. Один будет есть – другие смотреть.
Через час мы уходим из деревни. За околицей Акулов останавливает отряд.
– До наших верст шестьдесят. Носы не вешай, братва. Теперь уж выберемся. В случае чего… может, меня или еще кого по дороге угробят, пойдете по этой карте. Смотри сюда.
Мы окружаем Акулова, тянемся через плечи, заглядываем на карту.
– Это компас… Кладете его так… На кромку… Стрелка всегда на север. Теперь гляди. Я провожу карандашом. Становлюсь так. Туда и будем идти. Прямо и прямо. А стрелка чтобы всегда вот так лежала и чтобы на этих значках. Понятно?
* * *
К вечеру мы подошли к большому селу.
– Солдаты есть?
– Нет!
– Какое село?
– Село Вознесенское!
– Красные были?
– С неделю как ушли!
Мы занимаем крайние избы и, выставив часовых, устраиваемся на ночлег.
– Вы за кого ж это? – интересуются крестьяне.
– Сами за себя!
Мы не хотим разговаривать. Нам не о чем говорить теперь. У нас теперь может быть только один разговор о том, как пробиться к своим. Головы наши тяжелы от усталости. Глаза слипаются, как будто ресницы смазаны густым, вязким клеем.
Обняв винтовки, мы не раздеваясь ложимся на лавки.
* * *
Просыпаюсь от сильных толчков в бок. Приподняв с трудом отяжелевшую голову, вижу встревоженное лицо отца.
– Вставай! Ну!
В избе шепчутся. Крестьяне смотрят на нас подозрительно.
– Выдь-ка во двор!
Мы выходим. В сенях отец шепчет на ухо:
– Казаки в деревне!
Во дворе стоят красногвардейцы. Серые лица хмуры. Все чего-то ждут.
Наконец в открытых воротах показывается Акулов.
– Выходи, строиться!
Мы идем один за другим. На дороге уже стоят красногвардейцы, выстроившись вздвоенными рядами. Мы пристраиваемся к флангу. В это время из-за угла выскакивают три казака.
– Эй! – кричит Акулов, поднимая руку.
Казаки осаживают лошадей.
– Вы, что ли, квартирьеры? – подходит к казакам Акулов и треплет коней по шее.
– Яки квартирьеры?
– Да нашего полка. Полковника Сергеева.
Казаки нерешительно переглядываются. Молодой губастый казак, тронув коня, затейливо матюгается:
– Няньки мы квартирьерам вашим, чи шо? Ну-ко, сторонись.
– Чтоб тебе, дьяволу, башку сломать! – кричит Акулов, отскакивая в сторону.
Матерщинничая, казаки скачут дальше.
Акулов тяжело переводит дыханье.
– На-пра-а… во!
Мы щелкаем каблуками. Звон шпор проносится по рядам.
– Скинуть шпоры, – командует Акулов. – Волков, запевай самую старорежимную. Петь, братва, как следует. Без волынки. Ну, кто там еще копается?
Правое плечо вперед, шаго-о-ом… марш!
Волков разухабисто затягивает:
Преображенцы удалые,
Рады тешить мы царя.
Не зная слов, мы подхватываем песню, орем, что придет в голову.
Мимо проплывают деревянные избы. Сквозь стекла мы видим лица крестьян.
Догадываются или нет?
Село остается за нашими спинами.
* * *
Отошли не более километра.
– Не оглядываться! – кричит Акулов.
Уйдем или нет?
– Вместе, выходит, ночевали! – говорит Павлов.
– А к нам стучали ночью…
– Стучали?
– Стучали! Мужик не пустил только. «И так, – говорит, – полна изба солдат». А я-то еще думал: наши. А они вон какие.
Несмотря на запрещение оглядываться, бойцы то и дело повертывают головы назад. Оглядываюсь и я через каждые два шага.
Уйдем или нет?
Впереди поднимается столб пыли. Мы сдергиваем винтовки.
– Не сметь! – кричит Акулов. – Песню, братва. Волков!
Волков матерится и хрипло заводит:
Как на юрке, на крутой,
Постоялый двор худой.
Ка-а-алина.
С песней, стараясь кричать как можно сильнее, мы равняемся с сотней казаков. Офицер наклоняется, что-то спрашивает. Акулов берет под козырек. Мы орем так, что того гляди лопнут глотки. Акулов кричит, показывая рукой на село:
– а…аши…а…заки!
С бьющимися сердцами мы проходим мимо.
– Смотреть в затылок! – кричит Акулов. – Шире шаг!
Мы прибавляем шагу. Не утерпев, я оглядываюсь назад.
Казаки стоят на дороге. Очевидно, совещаются.
Уйдем или нет?
– Не оглядываться! – шипит Акулов.
Тяжелый топот коней нарастает за спиной все ближе и ближе.
– Догадались!
– Молчи!
Кони пролетают мимо. Акулов оглядывается. Мы прибавляем шагу. Теперь уж кажется, не идем мы, а бежим.
– Легче!
Песня расстроилась.
– Какая часть? – спрашивают догнавшие нас три казака.
– А ты какой? – вызывающе спрашивает Акулов, шагая рядом с казачьими горбоносыми конями.
– Ты не дури!
– А что будет? Хочешь плетей от их превосходительства генерала Сергеева?
– Не пужай! Документы предъяви. Слышь, что ли?
– Так я тебе и стал документы предъявлять, – неестественно хохочет Акулов, – ступай к его превосходительству. Разрешит он – так пожалуйста.
Отъехав в сторону, казаки совещаются, затем скачут обратно.
– Братва, гранаты приготовь! – шипит Акулов. – В случае чего, стройся в каре. Пулеметы передать пулеметчикам. Оглянется кто – пристрелю. Шире шаг.
– Акулов… Гранат нет…
– Поделиться! У кого две-три – пусть передадут товарищам. По рядам поползли гранаты.
* * *
Топот коней настигает нас. До боли хочется оглянуться.
Я смотрю на Акулова. Он идет задом.
Ать, два. Шире шаг. Голова выше. Ать, два. Ать, два.
Топот ближе.
Стой!
– Круго-ом!
Так и есть. Казаки не поверили нам. На этот раз придется драться.
– Пулеметы под ноги ставь, – сдавленным голосом говорит Акулов и торопливо командует: – Становись в каре!
Ощетинившись штыками, мы сбиваемся в кучу. Пулеметчики просовывают под нашими ногами тупые морды пулеметов.
Казаки на всем скаку осаживают коней. Нас разделяет не более ста шагов.
– Огонь! – кричит Акулов.
Мы открываем стрельбу.
– Пулеметы.
Под ногами застучали шесть верных максимов. Под градом пуль сотня осыпается, точно спелая рожь. Завернув коней, казаки скачут расстроенными рядами к селу.
«Ну, а теперь смерть! – толкается в голову холодная мысль. – Теперь не выпустят нас».
* * *
Свернув с дороги, мы бежим лугом. Я вижу, как передние ряды проваливаются сквозь землю. Балка. Спасительная балка.
Теперь, может быть, уйдем. Пот катится по липу. От усталости дрожат ноги.
– Не могу! – хрипит бледный Утиный нос и опускается на землю.
– Врешь! – налетает на него Акулов. – Ты можешь. Вперед!
Он хватает Утиный нос за воротник и пинком ноги заставляет бежать.
Впереди падают двое красногвардейцев.
– Вперед! – гонит Акулов.
Они встают, бегут, широко открыв рты. Прерывистое дыханье вылетает со свистом.
– Остановка! Передохнуть!
– Сменить пулеметчиков!
В изнеможении мы падаем на землю. Теперь уже ничто не может нас поднять.
– Вперед! – опять хрипит Акулов.
Кочегар мотает головой.
– Обожди. Дай… во…зду…ху… глотнуть!
– Вперед! – надсаживается Акулов.
Мы поднимаемся на дрожащие ноги.
– Вперед, братва! – кричит Акулов и рывком бросает на плечи пулемет.
Хрипя и шатаясь, мы бежим за Акуловым. Бежим часа два.
– Стой!
Перед нами лес. Так вот куда мы торопились так? Я бросаюсь на землю. Рядом со мной опускается мертвенно-желтый военрук. Он точно рыба, вытащенная из воды, хватает ртом воздух. Мокрые волосы падают из-под фуражки на мокрое от пота лицо. Я катаюсь по земле. К горлу подступает тошнота. Тысячи молотков бьют по груди, по спине, по животу, по голове, по сердцу. Меня начинает рвать.
Ушли…
– Выбрались! – задыхается Евдоха.
Нам хочется верить в это. Но все наши надежды разлетаются, как пыль под ветром.
– Идут, сволочи! – выругался кочегар.
Я всматриваюсь в сторону врага. По полю скачут казаки, надвигаясь на нас густой лавой.
Проносится первый снаряд.
– Ба-анг!..
– А, дьявол!
Мы прижимаемся к земле. Комья земли летят на голову.
– Пулеметы!
– Пулеметы!
Я вижу опрокинутый, исковерканный пулемет.
– Ба-анг!..
– Пулеметы, братва-а!
Красногвардейцы хватают пулеметы, оттаскивают назад, ложатся на них сверху. Одно мгновение я ничего не понимаю, но затем тотчас же все становится ясным. Наше единственное спасение в пулеметах. Погибнут пулеметы – погибнем и мы. Да, да… Мне кажется, что красногвардейцы, прикрыв своими телами пулеметы, делают их недоступными для артиллерийского огня.
– Ба-анг!..
«Порвет и бойцов и пулеметы…»
Но эту мысль я гоню прочь.
– Ба-анг!.. Ба-анг!..
