Текст книги "Собрание сочиннений Яна Ларри. Том первый"
Автор книги: Ян Ларри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)
Глава XXIX
…Я открываю глаза. Хочу протянуть руку к винтовке, но рука лежит, точно припаянная к телу. Над головой что-то вроде потолка. Я начинаю осматриваться. Вижу длинные ряды кроватей. На кроватях сидят и лежат забинтованные в марлю люди. Чувствуя на себе пристальный взгляд, я повертываю голову. Мои глаза встречаются с веселыми голубыми глазами.
– Очухался!
С недоумением я смотрю на молодого парня. Он сидит, свесив ноги с кровати, поддерживая, точно куклу, толстую забинтованную руку.
– Долго, браток, корежило тебя! – смеется парень.
– А ты кто? – спрашиваю я, чувствуя, как плохо повинуется одеревеневший язык.
– Красноармеец!
– Мы у белых?
– Видно, сдурел ты с перепугу? Белые, они бы тебя перевязали!
Я пытаюсь приподняться. Но мои усилия тщетны.
– Контуженый ты! – говорит парень.
– Какое это место?
– Не место, а город Пермь. Тебя где шарахнуло?
– Не знаю!
– Вот здорово. Вышибло все, что ли? Не помнишь, значит?
Я рассказываю про наш отряд. Красноармеец слушает с недоверием.
– А как же ты очутился здесь?
– Не знаю!
– Про Красную армию, выходит, тоже не знаешь?
– Нет!
– Забавно!
Помолчав немного, красноармеец спрашивает:
– А с вашим отрядом что стало?
– Не знаю!
Красноармеец молча глядит на меня, потом встает и уходит. Спустя некоторое время он возвращается обратно с сестрой милосердия. Они останавливаются перед моей кроватью.
– Вот, сестричка, – показывает на меня красноармеец, – беспокоится очень товарищ. Путает что-то…
– Как вы себя чувствуете? – наклоняется сестра.
– Про отряд скажите… Выбрались как?..
Сестра улыбается:
– Завтра, дорогой!
– А сюда как я попал?
– Завтра узнаете… Завтра придут ваши товарищи и расскажут вам.
– Как фамилии?
– Не знаю. Их человек пять. Они приходят каждый день.
– Из нашего отряда?
– Кажется, из вашего… Но хорошо не знаю… Завтра после обхода старшего врача вы увидитесь с ними. Вам что-нибудь еще нужно?
– Нет!
– Тогда лежите!
Поправив одеяло, сестра уходит.
– А ты лежи, лежи!.. – заботливо, как сестра, говорит красноармеец и подсаживается ближе к моей койке. – Вот выздоровеешь, тогда мы всыпем этим белякам. Сейчас в армии у нас все честь честью. Артиллерия и саперы и разные там телефонисты. Автомобиля три бронированных. А пушки – так ого: целых двадцать штук. Побитые, правда, немного, но грохот дадут.
– Лошади есть хорошие? – спрашиваю я.
– Дело не в лошадях. Лошади не ахтительные, но ничего, передвигаются. Линейки, брат, санитарные имеются. Докторов имеем. Все – чин чином. Организованно. Ероплан даже имеется.
– Настоящий?
– Летает помалу, чего же тебе еще. Бензину вот маловато. Очень уж летчики убиваются: обидно им на керосине…
– Это здорово!
– Куда уж лучше. А на фронте как?
– И на фронте дела идут…
– Победим?
– Победим, друг. Поправляйся только. Выздоравливай. И беляков еще посечем.
– Эхма! – кашляет красноармеец с веселыми глазами. – Может, в шашки сыграем? Ты говори, а я за тебя буду двигать.
– Нет! – отказываюсь я.
Дождаться бы «завтра». Увидеть бы поскорее своих отрядников. Я должен все узнать. Я начну жить по-настоящему с завтрашнего дня.
УКРАДЕННАЯ СТРАНА
Повесть
(Перевод с украинского В. Спринский)
(Иллюстрации Е. Мельникова)
Пролог
Прошлое, как Сирин – слепая птица, тихо хлопает облезшими крыльями, бьется безнадежно над туманными степями и пыльными дорогами и поет тоскливо тихую песню о старине.
Носит на крыльях воспоминания о турецком господстве, несет на облезшей спине забытые истории о народных героях. Разносит тихие песенки Соломона-гончара.
Песню Соломона слушайте, юноши, слушайте все, у кого под рубашкой бьется юношеское сердце.
Про Стеху чернобровую, про Степана-кузнеца веселого, – послушайте, юноши, слово Соломона.
Слушайте про правду, юноши!
Ехала однажды осенью боярыня[31]31
Боярин – господин, помещик.
[Закрыть] Драгия через Батушаны, и, проезжая по улице, застряла с коляской в такой липкой грязи, что ни вперед, ни назад.
Тяжелая мясистая боярыня и на вид свиньею супоросою кажется (пудов на десять), и две дочери ее, словно пара добрых подсвинков – тоже пудиков по пять, одним словом – груз не для этой маленькой тележки, да еще в такую грязь. С таким грузом по батушанской грязище нелегко проехать.
Кони заартачились. Задними ногами точно резину месят, паром исходят, а толку – никакого.
И рады бы вылезти панночки Драгии да не тут-то было: словно нарочно посреди настоящей трясины застряли, из коляски вылезешь – в болоте утонешь, а всем ведь известно: в болоте утонуть – значит, умереть не по-христиански…
Солнце на закат покатилось. Начало холодать. Болото замерзает, а морозец пощипывает носы и щеки.
Боярская челядь шум подняла. Кричат, руками размахивают, чтобы помогли.
А народ смотрит из окон и улыбается. Кому же охота в болото лезть.
Кричали так с полчаса. Панночки замерзли и от холода плакать начали. А люди из окон искоса поглядывают, интересно ведь знать, что же дальше станется с уважаемой боярской семейкой.
И вот случилось идти мимо того места Степану. Увидел Степан эту комедию, да и давай хохотать, за живот схватился и ржет как жеребец.
– Эй, люди, так вы же замерзнете!
А с коляски в ответ:
– Пуркуле[32]32
Пуркуле – свинья.
[Закрыть]!.. дракуле[33]33
Дракуле – черт.
[Закрыть]!..
Выругали Степана. Тот обиделся и крикнул челяди, сбившейся на облучке:
– Эй вы, слезайте там, дайте сначала хода коляске. Помогите из болота вылезти!
– Да как же ее?
– А плечом!
Но челядь не слышит, словно ей уши мамалыгой залепило.
– Плечом, – кричит Степан.
А они головы поотворачивали, сидят лакеи как куры: нахмурились и зубами от холода щелкают.
Крепко разгневался Степан. Подтянул сапоги повыше, зеленый пояс поправил, да и пошел к коляске.
Боярыня руки к Степану протягивает – выручить просит. А Степан к челяди подходит, схватил одного лакейчика за грудки, схватил второго, да в болото, да в грязь. А сбросив лакеев, подошел к боярыням и вежливо так сказал им:
– А теперь прошу вас пожаловать на сухое место.
– Это как же? – спрашивает боярыня.
– А вот как…
Схватил их всех Степан в охапку и пошел. Быстро понес их на сухое место.
А старая боярыня Драгия обвила Степанову шею руками, шепчет холодными губами:
– Ах, какая же крепкая шея у тебя, юноша…
Вот с того самого дня и началась несчастная история.
Начала Драгия приезжать в Батушаны, даже слишком часто. А как приедет, так обязательно – к Степану: то лошадей кормить, то по каким-то другим делам заедет.
Начали удивляться люди, что это так липнет боярыня к Степану, ну, а там где удивление сеют, там и подозрения жнут.
Стали следить за Степаном, и однажды из камышей довелось застукать боярыню с батушанским юношей в вишняке.
Видят люди – стоит Степан, отвернувшись; мрачный и губы кусает, а его за руки держит толстая покрасневшая боярыня. Словно пес, смотрит в глаза Степану и говорит, задыхаясь, руками юношескую грудь дергая:
– Ну, мой, мой… Ну, сильный мой… Ах, если бы ты хоть на одну сотую любил меня так, как я тебя люблю…
Взопрела боярыня, стоит перед ним растрепанная и потная, а уста жаром пышут.
Противно стало смотреть на боярыню, и люди ушли. Начали думу думать, что делать теперь, как поступить с юношей, что сказать ему надо. И не знают люди, что надо говорить Степану, а сердцем чуют: недоброе дело выходит, когда боярыня к простому кузнецу с бабьей лаской льнет.
Рассказали об этом старому Олтяну.
Долго думал старик, пристально в людей подслеповатыми глазами всматривался, кряхтел, щурился, а подумав, ответил важно:
– Что ж, бывает, и так бывает… Знал я одну боярыню… Из-под Галаца была та боярыня, так тоже… Эх, домнуле, домнуле[34]34
Домнуле – господин.
[Закрыть]… Видимо, и вправду, пани повсюду… а-кхе… кхе… одинаковые. Была история в ту пору… Там даже получше этого случай был… Так-то, люди добрые… А со Степаном что ж поделаешь, упрекать не будем. Но лучше подождать, пусть все будет так, как будет. Лучше подождать, люди добрые.
– Беда будет! – мрачно говорили батушанцы.
– Беда будет… Это да, – ответил маре[35]35
Маре – старик.
[Закрыть], набивая трубку крепким табаком, и закашлялся.
Но слух о любви боярыни к простому кузнецу дошел и до боярина Драгия, и до сыновей Драгии.
Частенько начали наезжать в село боярские сынки. Разнюхивать что-то начали, людей расспрашивать стали.
– Берегись, Степан, – говорят люди – берегись, парень! Не сносить тебе головы своей… Некому будет над твоим гробом поплакать.
– Стеха поплачет, – улыбается Степан.
– И против Стехи что-то недоброе задумали сынки боярские. Берегись, Степан! Ни одна душа не узнает, что пропеть про смерть твою.
Послушал людей Степан, поехал к своему младшему брату в Маянешты – подождать, пока все утихомирится. Не было его в Батушанах много дней. Месяц не было в Бтушанах.
А за эти дни немало перемен в селе произошло. Недоброе случилось в эти дни. Сильно опозорили Стеху – молдавскую фурмозу[36]36
Фурмоза – красавица.
[Закрыть] – сильно опозорили ее за это время сыновья Драгия – боярские псы.
Изнасиловали красавицу батушанскую, заплевали честь девичью собачьей плотью, опозорили подругу Степана.
…Велика была обида.
Волновались люди, шумели люди и юноши в вишняках шептались о чем-то.
Никогда не увидите вы другого человека с такой бурей на лице – таким был Степан, вернувшись в Батушаны. Страшно было, когда смотрели люди в глаза Степану. Недобрым сделалось лицо у Степана.
Ездил Степан в Яссы, ходил к чиновникам важным, бумаги подавал, просил, молил, чтобы разобрали дело о насилии.
Ничего не получилось. Прошло много дней, но ни чиновники, никто вообще не вступился за бедного молдаванина.
Пошел Степан к королю – не допустили. И негде стало искать справедливости.
Нашел ее он сам, но помогла ему ватага юношей.
…Когда тополь сыплет пух на землю, значит, скоро зацветет акация, когда над соломенной кровлей из трубы повалят искры – будет пожар.
Однажды ночью запылало боярское имение, вспыхнуло огнем, облизало небо красными языками и погасло. Там, где была усадьба, остались черные, обгоревшие стены, куча камней и пепла. Утром из-под пепла откопали человеческие кости, и кости эти были опутаны вожжами.
В ту ночь пропал Степан, и в ту же ночь пропала Стеха…
…Ой ветры вы добрые, молдавские, если встретите когда-нибудь Степана-кузнеца, передайте «буна доменянца»[37]37
Буна доменянца – привествие.
[Закрыть] юноше от старого Соломона-гончара, Стехе передайте низкий поклон от батушанских юношей.
Прошлое, как Сирин – слепая птица, тихо хлопает облезшими крыльями, летает беспокойно, над туманно-синими степями, над пыльными дорогами и поет тоскливо тихие песни о старине.
Носит на крыльях воспоминания о турецком господстве, несет на облезшей спине истории о народных героях и разносит простенький рассказ Соломона-гончара с серебряной серьгой в ухе.
На перекрестке в Уникитештах
Летом и зимой над селом висят тоскливые будни, бродит по окрестностям немая глушь, и ветер, как старательный сборщик налогов, стучит, не умолкая, в изъеденные дождями ставни молдавских хат. Вокруг Уникитешт разбросаны печальные наделы, врезанные хищными руками господ, унылые холмы, густо покрытые зелеными виноградниками, истоптанные дороги и горизонты, летящие в голубиную даль, – все покрыто смертной тоской и тревогой.
Лежит под солнцем тоскливое безлюдье. И блестящее солнце напоминает пряжку румынского жандарма.
Серые лица, глубоко запавшие глаза, белые залатанные рубашки нищих, от убожества расползающиеся прямо на плечах, зияющие сотнями дыр грубые кожаные башмаки на ногах прохожих с опущенными головами возле каменных оград, охватывают душу тяжелой грустью.
Живет в селе плутоньер[38]38
Плутоньер – фельдфебель.
[Закрыть] Стадзило, у него под старшинством десяток гоцев[39]39
Гоц – бандит, разбойник. Так бессарабские селяне называют румынских жандармов.
[Закрыть]. Начальство же – в Уникитештах. А у начальства длинные уши, начальство не потерпит в «своем селе» бунтарей, и тот, кто сверх меры интересуется чем-то, кто спрашивает о непонятных делах, того отправляют на курсы в Кишиневскую тюрьму.
Молчат плугурулы[40]40
Плугурулы – крестьяне.
[Закрыть], покорно втянув головы в плечи, работают через силу.
Были и такие молодцы непокорные, что не хотели жить так, как начальство прикажет. Таких молодцев отправили в страшную Жилаву, и жизнь снова пошла по-старому.
Пройдет по улицам тихим шагом вечер, накроет сумраком Уникитешты и развесит по садам мокрые туманы.
Вздохнут люди, посидят молча возле плетней, вспомнят что-то и мрачно полезут по сараям спать. Спит село и каждую минуту испуганно прислушивается к пьяным возгласам, что долетают из сельской сигуранцы[41]41
Сигуранца – румынская контрразведка.
[Закрыть].
…Домнуле Стадзило, храбрый вояка, хорошо разбирается в бессарабских винах и, правду сказать, любит домнуле плутоньер иногда попьянствовать, выпить стакан-другой вина честными плутоньерскими губами. Выпив бутылку, домнуле Стадзило собирает беспечных гоцев, и начинаются воспоминания о славных битвах и победах румынской армии.
Непокорные плугурулы долго будут помнить, как великий король расправляется с бунтарями.
О, плутоньера не обманешь!
Но сегодня плутоньер начал пить с горя и обиды. Подумайте только – его сегодня назвал гоцем свой же человек, такой же, как он, честный румын, что ныне живет среди этих бессарабских мятежников. И за что?.. За какую-то там паршивую курицу… Ну, ну?
– Посмотрим, как повернутся события, а там покажем, можно ли оскорблять верных королевских слуг. Посмотрим, черт возьми!
И крепкий плутоньерский кулак тяжело падает на стол.
– Ладно, ладно!.. Небось забыл, как жрал только папушой[42]42
Папушой (рум.) – кукуруза.
[Закрыть]. Разжирел небось на бессарабском хлебе, про пеллагру[43]43
Пеллагра – болезнь.
[Закрыть] забыл, подлец.
В полночь домнуле Стадзило тихо падает со скамейки на пол и, бормоча о неблагодарности, засыпает безмятежным сном ребенка. Ночью улицы пусты и тишину будит лишь мягкий звон остроги гоца, что возвращается неведомо откуда.
Гоц прячет что-то под полой шинели и беззаботно насвистывает военный марш. Разве гоцу можно грустить или думать о чем-то? Пусть другие озабоченно пашут землю, сеют, выплачивают налоги, а он, гоц, будет насвистывать веселые песни и охранять деревню от… От чего?
Ну, об этом уже сам гоц не знает. Да и на что? Когда надо будет стрелять, ему наверняка покажут в кого.
Там, где распятый Иисус, полинявший от дождей и солнца, правой рукой указывает путь на Меришечты, левой – на Тыргу-Окна и головой на Плоешти, стоит приземистая кузница, наскоро обмазанная глиной, с наскоро накинутой кровлей.
Огромный задымленный глаз кузницы, где внутри вечно полыхает горн, смотрит прямо на дорогу, по которой потихоньку ползут бессарабские каруцы[45]45
Каруца – воз.
[Закрыть].
Перекресток для кузницы – хорошее место.
С утра до глубокой ночи здесь дышит огнем горн, тяжко ухает молот по наковальне, и нагретые до белого каления подковы злобно шипят в холодном чане. К кузнице постоянно подъезжают неуклюжие каруцы и со скрипом останавливаются на небольшом утоптанном выгоне.
Человек в большой соломенной шляпе соскакивает с телеги, говорит кузнецу «буна доменянца», долго смотрит на работу кузнецов и, помолчав несколько минут, начинает говорить:
– Доброджяну не проезжал здесь? Старый Доброджян…
– Нуй.
– Да… Жара сегодня… Лошади совсем не хотят идти… Что?
– Да…
– А ночью, наверное, дождь будет?
– Ну?
– Пожалуй, будет.
– Наверняка будет. Дождь, безусловно, нужен… Погорело все… Нуй пиня, нуй парале[46]46
Нуй пиня, нуй парале – нет хлеба, нет денег.
[Закрыть]… Что будем делать? А? Плохи дела.
– Да…
Человек подходит ближе и безразлично бросает:
– У меня немного сломалось возле шкворня. А что сломалось, и сам не знаю. Думал так доехать…
– А может, и доедешь? Почему бы и нет, если близко, то, безусловно, доедешь.
– Ну, доеду. Что ж, доеду… Только все равно надо исправить.
– Что ж, можно и исправить.
Человек принимает скучный, незаинтересованный вид и, зевая, сбрасывает широкий брыль.
– Говорят, у вас недорого? А? Люди мне говорили… Так и сказали – хорошие кузнецы в Уникитештах и берут недорого…
В Меришечтах сегодня муши[47]47
Муши – базар.
[Закрыть] и каруцы без конца скрипят через Уникитешты. Во время муши возле кузницы сбиваются десятки каруц, которые нужно починить, и маленький выгон превращается в базар.
Выпряженных лошадей ставят в холодок, оглобли повозок поднимают вверх и на оглобли накидывают широкое белое полотно. Теплый бессарабский ветер надувает полотно, как парус, и на землю ложатся причудливые тени холодка. Издалека все это выглядит словно цыганский табор или военный лагерь, и между телег нелегко пробраться к кузнице.
Сначала и не разберешь, кто о чем кричит, а потом и знакомых найдешь.
– Эй, Довидогло!..
– А, Ионеску, откуда? Как сын?
И старые знакомые, что встречаются не чаще чем два раза в год, обнимаются и уже через несколько минут сидят где-нибудь в холодке, где угощают друг друга добрым бессарабским вином и сетуют на нынешние лихие времена и тяжелую жизнь:
– Ну, друже, и с вином плохо стало… Нет вина, что было когда-то раньше. Нет и тех урожаев…
И что-то еще хочется сказать, и что-то еще на языке висит. Да разве выскажешь все это таинственное после первой рюмки?
– А ну, по первой!
– Дай нам боже урожай…
– А ну, еще по одной!
– За счастье наше…
– Ну, еще по маленькой, друже!
– За хорошую долю…
– Чтобы жилось лучше. Нет, нет, надо выпить за лучшую жизнь.
Сели плугурулы, черные, тесным кругом в холодке под полотном, откупорили бутылки, разлили пахучее вино в чарки и выпили по одной, по второй, а дальше уже начали пить и за счастье, и чтобы бедному молдаванину жилось лучше. А с пятой – заговорило сердце. Поднялся старый Сандуца, встал на колени, оглянулся вокруг и, наклонив голову к плугурулам, зашептал быстро:
– Ну, пей! Ну, кричи о счастье! Чтобы жилось лучше… Эх, плохо стало. Душат прок… бояре, душат. Никакого счастья нет… Ничего нет. Налоги плати, жандарма корми, дай парале, дай сына в солдаты, дай офицеру дочку, дай, и дай, и дай… Все только дай… Под царем лучше жили или я вру? Пусть кто-нибудь из вас скажет, что я соврал. Ну?
Старый Сандуца замолчал, склонив голову немного набок, чтобы лучше слышать – кто там будет говорить, что он врет. Но все соглашались с уважаемым маре. Казалось, словно каждый едва слышно произнес:
– Правду, правду ты говоришь.
– Но мало, мало им, собакам – снова зашептал Сандуца, – мало им шкуру с нас драть, так они еще хотят молдаванина лакеем сделать… Душу хотят забрать у молдаванина. Стараются в сердце плюнуть. Сегодня молодой Убгер рассказывал в шинке, будто в Единцах плугурул не успел поклониться жандарму… Слышите – псу-гоцу не поклонился. И что же они сделали, эти проклятые братья[48]48
Румыны называли себя в Бессарабии «братьями из-за Прута».
[Закрыть]? Надели на палку комендантов картуз, солдат носил его по городку, а люди снимали шляпы и кланялись палке, а кто не хотел кланяться, того били ружьями и топтали ногами. Били до тех пор, пока бедняга не падал на землю и не кричал:
– Простите, простите.
Тогда ему давали поцеловать палку и отпускали. Слышите? Плюют в свободное молдавское сердце.
К плугурулам подошел высокий кузнец и с мрачной насмешливостью взглянул на старого Сандуцу.
– Чего смотришь? – вскочил Сандуца. – Может, хочешь в сигуранцу на меня донести?
– Я не шпик – угрюмо прервал кузнец, – в сигуранце не работаю. Что там вам починить?
– Ну, если в сигуранце не служишь, так садись и выпей с нами!
Сандуца присел и взял бутылку.
– А как звать тебя?
– Зовут Степаном – криво улыбнулся кузнец, – а пить не буду… Что вам там надо починить?
– Нет, ты выпей с нами, покажи, что ты наш, а с починкой еще успеем. Времени хватит…
– Да и не ваш я.
– Как же это так? – растерянно проговорил Сандуца. – Не шпионишь и пить с нами не хочешь?
– Пей, Степан, – поддержали Ионеску и Бужорт, – пей, кузнец. Для вина все равно, наш ты или нет. Ему все равно, кто его пьет: боярин или бедный молдаванин… Пей, не обижай стариков, слышишь?
Кузнец снова улыбнулся и, не сказав ни слова, повернулся к ним спиной.
– Эй, кузнец!
Но кузнец уже шел между каруц и громко кричал:
– Кому там чинить?
– Ну, здорово, – удивился Сандуца, – ни за нас, ни за вас. Вот так, ему говоришь – пей, а он ни слова.
– Сурйозный он. И вот всегда такой… Когда румын еще здесь не было, появился он у нас и с тех пор таким и остался. Откуда пришел к нам, кто он такой и почему – никто не знает. Может, разбойником когда-то был, а может, и добрый человек.
– А куда это он спешит? – обеспокоенно спросил Бужорт и, не удержавшись, вскочил на ноги, обеспокоенно посмотрел в ту сторону, куда быстро пошел Степан, а взглянув, спокойно сел и улыбнулся.
– Женщина пришла.
Боярин Дука и его друг Мунтян возвращаются с пирушки…
Закурив сигарету, боярин Дука удобно сел в экипаж и крикнул вознице:
– Ну, гони скорее!
Повернул свою голову к блистательному локотененту[49]49
Локотенент – румынский офицер.
[Закрыть] Мунтяну:
– Чтоб его черти забрали. Что же случилось с девушкой?
– Ха. Разве меня может интересовать, что было дальше? Обычная глупая история, сентиментальная и сладенькая. К тому же тот испанец мог меня заколоть, как какого-то быка.
– Чудесно, прекрасно, – смеялся Дука.
– Согласен, но вы забываете, mon cher, что вместе с этим была partie de plaisir[50]50
Partie de plaisir – веселая пирушка.
[Закрыть] среди темных улиц и черной ночи, когда ревела буря и все прочие атрибуты драматической сценичности падали на голову несчастного Ромео. К тому же коварная Джульетта кричала мне вслед невозможные ругательства. Согласитесь, что mea culpa, теа maxima culpa[51]51
Меа culpa, mea maxima culpa – моя вина, моя великая вина.
[Закрыть] заслуживает всех этих неприятностей. Теперь просто смешно.
Мунтян хрустнул пальцами и зевнул.
– А это?
– Уникитешты.
– Уни… Уни… У, черт, какая ерунда! Скажите вашему вознице, пусть он немного подгонит лошадей.
Дука поднял голову и, толкнув возницу в спину набалдашником своего стека, бросил гневливо:
– Давай быстрее, дурак!
Лошади рванули, и экипаж помчался по хорошо наезженной дороге, оставляя позади густые облака желтой пыли. Вдоль дороги побежали спокойные поля кукурузы, тихо дремлющие под жарким, сухим солнцем.
– А это что, овес? – небрежно качнул головой Мунтян.
Боярин тяжело повернулся, уперся пухлыми пальцами в колени и удивленно взглянул на него:
– Что вы говорите? Стыдно, стыдно… Неужели вы не разберете, где папушой, а где овес? Нехорошо, нехорошо.
Мунтян немного смутился, заморгал глазами и открыл рот. Красивый локотенент нахмурил лоб и, словно бы вспоминая что-то давно забытое, проговорил:
– Делают мамалыгу, да? Я угадал? Хотя это очень скучное дело. И почему я обязательно должен знать всю эту ерунду? Представляю, как это интересно. Вот если бы вы спросили, какова разница между брюнеткой и блондинкой, тогда бы… Скажите мне, – неожиданно повернулся Мунтян, оборвав свою речь, – что за смысл вам жить тут, среди этой дикости?
– Безусловно же, не папушой, – захохотал боярин, – конечно же деньги, и во-первых деньги, и во-вторых – деньги, и в десятый раз…
– И это выгодно?
– Ну безусловно.
– Но какие отвратительные хаты. И они живут здесь? Странно. Мне кажется, я бы и часа не прожил здесь.
Экипаж катился промеж тынов, что отгородили дорогу от вишневых садов и молдавских хат. В пыли играли дети, озабоченно бродили и кудахтали куры, стерегущие цыплят от неожиданного врага.
Жандармы, изредка попадавшиеся на дороге, четко козыряли веселому локотененту, а он кивал им головой в ответ.
– Но мне кажется, здесь жандармов больше, чем пейзан. Это уже портит весь пейзаж, – сказал Мунтян.
Боярин Дука зевнул:
– Бунтуют.
– Что же им еще надо… Не хотят ли они научиться, например, балету?
– Они хотят лежать кверху пузом и пьянствовать, – раздраженно ответил боярин. – Плетей им надо!
– Чрезвычайно удивительно, – произнес локотенент, – и я должен был бы говорить с ними об искусстве? Ха-ха-ха!.. Да и как же я буду говорить с ними?
Глупый и болтливый локотенент действительно мог оказаться в неприятном положении, потому что он почти совсем не знал своего родного языка. Он снова засмеялся:
– Но если бы они даже совсем никак не говорили, а только мычали, как скотина, то и тогда бы я об этом нисколько не сожалел.
Дука мрачно отвернулся и принялся рассматривать покосившиеся хаты, стоявшие у дороги.
