290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Смерть во спасение » Текст книги (страница 3)
Смерть во спасение
  • Текст добавлен: 30 ноября 2019, 06:00

Текст книги "Смерть во спасение"


Автор книги: Владислав Романов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Глава третья
ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЬМЫ

Жара палила такая, что пот, едва выступив, тотчас испарялся, оставляя на коже сухие песчинки соли. Осыпаясь, они вызывали назойливый зуд. Временами долетал ветерок с Аму-Дарьи, мутной реки, огибавшей город, однако облегчения он не приносил.

Глаза болели от слепящего солнца, но Темучин, или, как его теперь величали, Чингисхан, что означало «великий хан», уже привык к нему и почти не прикрывал век. Конёк завоевателя осторожно вступил на красную ковровую дорожку, выстеленную на майдане, главной площади Бухары, в нерешительности остановился. На другом конце её, в окружении мулл, визирей и старейшин, потемнев от липкого пота, монгольского властителя терпеливо поджидал пузатый эмир. Похожий на спелую грушу, в зелёной атласной чалме и в белом, расшитом золотой нитью шёлковом халате, заботливо укрытый от яркого солнца опахалами, он держал в руках золотой ключ от утопающего в зелени садов города, чьи высокие башни дворцов и минаретов – а одних мечетей слуги завоевателя насчитали больше трёхсот – и украшенные диковинными скульптурами журчащие фонтаны свидетельствовали о его красоте и богатстве.

Неподалёку слуги великого монгола грузили на верблюдов мешки с золотыми монетами. Их собрали ровно триста тысяч, уложив в четыреста плотных кожаных мешков. Такую цену запросил Чингисхан с Бухары, узнав, что её правитель Мухаммед трусливо бежал с частью своего войска и свитой, бросив город на глупого эмира, и милостиво пообещал в обмен на золото не подвергать град жестокому опустошению.

О сказочных городах Средней Азии Темучину в детстве рассказывала кормилица. Из её напевных, заунывных побасёнок он запомнил лишь сладкоголосых птиц с красочным оперением, беззаботно гуляющих во дворцах, и смуглых дев, дарующих прохладу своими телами. И теперь один из таких райских уголков лежал у его ног.

Мухаммед, по наивной глупости своей надеясь, что без него эмир быстрее откупится от корыстного монгола и тогда он сможет вернуться обратно, оставил в родных стенах всё своё семейство, чем немало удивил степного властителя. Сыновей шаха по приказу Темучина тут же умертвили, а жён и дочерей завоеватель роздал в рабыни своим приближённым, оставив себе самую юную семилетнюю газель, робкую и хрупкую, как травинка.

В остальном же вся радость мимо губ пролилась. Ярость и смертельная обида прожигали его насквозь. Ведь он искал с хорезмшахом дружбы, зная о его несметных богатствах и бесчисленной рати. Ещё до своего нашествия великий монгольский хан прислал в Бухару послов на переговоры. Вместе они могли завоевать весь мир, всю Европу, Средиземноморье и владеть всеми богатствами земли. Но едва монгольские ходатаи в пыльных халатах заикнулись об этом, как Мухаммед побагровел и затопал ногами.

– Да знает ли ваш степной князёк, кому он предлагает свою мерзкую дружбу? Выше меня был только Александр Великий! С ним я, возможно бы, и согласился поделить мир, а ваш хан пусть сюда и носа не кажет.

Хорезмшах обезглавил послов и отослал назад Темучину их головы. И вот теперь старейшины Мухаммеда со страхом взирали на непрошеного гостя, и наместник хорезмшаха покорно ждал на палящем солнце милости завоевателя.

– Мудрецов и астрологов слуги сыскали и отправили в твой шатёр, великий хан, – доложил темник Ужеге, один из самых расторопных слуг.

Чингисхан и бровью не повёл. За долгие месяцы походов он научился не тратить энергию на пустяки, не отвечать слугам, не входить с ними в объяснения, беречь слова, движения, жесты. Его жёсткое круглое лицо, обожжённое диким среднеазиатским солнцем, приобрело цвет тёмной глины, некогда чёрные усы частью выгорели, губы запеклись. Лишь в глазах по-прежнему время от времени вспыхивало адское пламя, и страшен был этот взгляд, когда кто-нибудь случайно с ним сталкивался. При этом сам повелитель оставался тих и спокоен, но его сын Джучи и ближайшие помощники застывали, превращаясь в соляные столпы, ибо гнев Темучина не знал сострадания и пощады.

Оставалось ещё шестьдесят мешков. Считать Темучин умел быстро, почти мгновенно. Достаточно, бывало, глазу скользнуть по надвигающейся тьме ратников, и хан уже знал их численность. И действовал почти всегда по одной и той же схеме полумесяца: лёгкие конники по краям завязывали бой, осыпая противника градом стрел, сгоняя его к середине, после чего пускались в бегство. Враг начинал преследование, предвкушая скорую победу, но лучники неожиданно рассеивались, точно растворяясь в пыльном степном воздухе, и неприятель со всего маху наталкивался на прочную стену тяжёлой конницы, которая, подобно гигантской воронке, всасывала его и уничтожала.

За десятилетия сражений воины великого хана столь отточили эту простую тактику, что с вершины холма можно было наблюдать сечу как красочное и захватывающее зрелище, чем обычно и наслаждался Темучин, обозревая поле битвы. Изредка Чингисхан менял её рисунок, открывая неожиданные для себя ходы, и если они себя оправдывали, то четыре его цепных пса, Чжебе, Хубилай, Чжелме и Субэдей, запоминали их, чтобы потом использовать в других побоищах.

Годами выковывал Темучин и воинский дух своих ратников, приучая воинов спать в седле во время долгих переходов или на мёрзлой голой земле, есть человечье мясо, когда заканчивалась конина, пить кровь или росу и не иметь ни к кому жалости в своём сердце. Если в сотне находился один, кто падал духом или поворачивался спиной к неприятелю, Темучин казнил всю сотню. Если в тысяче оказывался десяток струсивших, он казнил всю тысячу. И так продолжалось до тех пор, пока хан не выковал свою рать, подобно изогнутому острому клинку, не знающему ни пощады, ни поражений.

Звонкая полдневная тишина плескалась под башнями минаретов. Город, лежавший перед Чингисханом как на ладони, затаился: пустые площади, базары, улочки. Лишь горстка знати в бело-розовых одеждах, пугливо сбившаяся в кучу перед мечетью, во все глаза рассматривала одинокого пыльного степняка, лениво подъехавшего к ним на низкорослом коньке и нерешительно остановившегося в самом начале красной дорожки. Правителя смущал её ярко-алый цвет, напоминавший кровавую реку, и он раздумывал, стоит ли ему входить в неё и нет ли во всём этом колдовского проклятия. Завоеватель ведал о трёх сладких пороках Средней Азии: лести, лени и коварстве. Последним здесь владели с особой изощрённостью, а на любовный приём в этом ненавистном ему городе Темучин не рассчитывал.

   – Это и есть Чингисхан? – выпячивая толстые губы, с удивлением выспрашивал у своих приближённых эмир, разглядывая грязные кожаные порты незнакомца, его стоптанные, разбитые сапоги, рваный пропылённый халат, давно потерявший свою первоначальную окраску, и невзрачную круглую шапочку на голове. – Или это его конюх?

   – Наши конюхи одеваются лучше, – прошептал стоявший рядом визирь.

   – Наверное, они и воюют потому, что им нечего терять, кроме своих лохмотьев, – остроумно заметил эмир, и все заулыбались. – Жаль, хорезмшах не увидел того, кто когда-то предлагал ему дружбу! Он бы посмеялся.

Но смех застревал в глотках придворных, будучи не в силах вырваться наружу от страшного предчувствия. Один бухарский хан ещё мог шутить: отдавая столько золота, а чтобы собрать его, пришлось вывернуть наизнанку все карманы и кошели богачей, он ни на мгновение не сомневался, что им сохранят жизнь, ибо за эти монеты можно было купить пол-Европы. Первый придворный уже предвкушал, как с лёгкой улыбкой станет рассказывать заморским шейхам, наезжающим к ним в гости, о том, что он выкупил у варваров город за четыреста мешков золотых монет. Ни одна столица мира ещё не стоила столь дорого! И по всему свету разнесётся эта молва, и уже ни Рим, ни Константинополь, ни Александрия не смогут соперничать с Бухарой.

«Из любой неудачи или потери надобно извлекать для себя пользу», – повторял часто любимый мудрец и провидец хорезмшаха и его, эмира, Ахмат ибн Дауд. Эмир звал его с собой поглядеть на страшного завоевателя из далёких восточных степей, но Ахмат желчно ответил:

   – Я подожду, пока он сам меня позовёт.

Шутка оказалась пророческой. Эмир с придворными наблюдал, как расторопные слуги Чингисхана собрали всех бухарских астрологов и звездочётов и куда-то увели.

   – Так это и есть грозный Чингисхан? – так и не дождавшись ответа от своих визирей, снова спросил эмир, и те в страхе неопределённо закачали головами, ибо до этого тоже никогда не видели степного царя. – Что же он тогда встал там?.. Пусть едет сюда, я отдам ему ключ и отправлюсь отдыхать. Сколько можно стоять на этом солнце!

Никто из визирей и старейшин, обычно говорливых, на этот раз ничего не добавил к упрёкам эмира. Их страшил застывший в странном ожидании луноликий всадник, чьи неопрятные потные одежды вызывали брезгливость. Страшила даже его уродливая заскорузлая лошадёнка с нерасчёсанными хвостом и гривой, пугали слуги, без устали, как заведённые грузившие мешки на верблюдов, внушала ужас сотня всадников, прибывшая с правителем и застывшая в десяти шагах от него, готовая по одному знаку хана, как стая цепных псов, разорвать в клочья любого, – всё настораживало и пугало старых советников хорезмшаха, кожей впитывавших этот страх, разлитый в жарком полуденном воздухе.

Кровожадный монгол, похожий на высеченную из гранита статую, дал себя рассмотреть и не спеша прогарцевал по красной дорожке. Вся толпа старейшин почтительно расступилась, склонив головы, ожидая, что завоеватель сам остановится, слезет с коня и подойдёт к ним. Эмир даже подумал, что придётся принимать это грязное животное в своём дворце и пожертвовать несколькими лучшими наложницами. Хватило бы одних золотых монет, чтобы он убрался без следа.

Наместник шаха уже изобразил сладкую улыбку на белом рыхлом лице, приготовившись вручить ключ от городских ворот, но Чингисхан ловко бросил аркан, не останавливаясь, по-хамски вырвал его из пухлых рук эмира и, даже не взглянув на него, въехал на коне в пустую мечеть, с презрением оглядывая её дорогое убранство.

«Они придумали себе богов и божков, создают в честь них храмы, отливают из золота их статуи, усердно молятся им, каждый считая своего Бога самым лучшим и самым мудрым, надеясь, что тот им поможет в час опасности. Ну где же ты, Аллах, приди и помоги рабам твоим, твоему разлюбезному хорезмшаху, его глупому эмиру, все они ныне в тебе нуждаются, приди, и я сражусь с тобой!» – затаив дыхание, прошептал про себя Темучин.

Но ни слабого отзвука, ни шороха, ни потаённого знака в ответ.

– Ну приди же! – требовательно выговорил вслух Чингисхан.

И снова тишина. Лишь толстый шмель, нечаянно залетевший в мечеть, с громким жужжанием носился меж колонн под высокими сводами. Хан проследил за его кругами и легко сбил кнутом на лету. Шмель упал на пол, и, тронув повод, Темучин заставил своего конька растоптать жужжащую тварь.

Темучин увидел огромную книгу, раскрытую посредине, испещрённую непонятными крючками и точками. В обложке из хорошей тонкой кожи с золотыми застёжками, книга лежала на укрытой бархатом подставке. Через мгновение властитель догадался, что это и есть та священная книга Аллаха, которую мусульмане называют Коран и где прописаны все великие истины. Темучин помедлил, толкнул ногой подставку, и книга с грохотом упала на пол. Он заставил своего конька копытом наступить на открытую страницу и лишь после этого, удовлетворённый, повернул назад, решив дальше в город не заезжать. Он стал ему противен.

У входа в мечеть его поджидал Ужеге. Правитель взглянул на слуг, погрузивших последний мешок с золотом на верблюда, и на мгновение прикрыл глаза.

Темник терпеливо ждал приказа властителя, зная, что самому ничего спрашивать не следует.

   – Город сжечь, всех жителей умертвить, – помолчав, негромко проговорил Чингисхан.

По лицу темника пробежала пасмурная тень. Повелитель недоумённо взглянул на слугу.

   – В городе осталось ещё столько же богатств, мой господин, сколько эмир смог собрать нам за полтора дня... – поклонившись, объяснил тот.

Темник встретился с жёстким, немигающим взглядом правителя, и его острый кадык судорожно дёрнулся.

   – Я всё исполню, мой повелитель, всё, как ты сказал!

В словах темника прозвучали страх и растерянность, он пришпорил своего конька и направился к сотникам, его поджидавшим. Послышались его резкие гортанные выкрики, которыми он каждой сотне отдавал свои распоряжения.

Темучин же не спеша двинулся к городским воротам, не обращая внимания на эмира и придворных, уже объятых тревогой. Чингисхан с грустью раздумывал о том, что люди быстро стареют и их приходится менять чаще, чем этого бы хотелось. Вот и век его расторопного Ужеге закончился, ибо он задал совсем ненужный вопрос. Но разве это пустяк? Стоит каждому из его сотников, тысяцких, темников задать по такому вот вопросу, и войска уже нет. Темник, начавший задумываться, уже не темник, а значит, он не в состоянии вести за собой тьму. Ибо что такое думающий воин? Он похож на несчастного, изъеденного проказой изгоя.

Хан выехал из города, железные ворота с тяжёлым скрипом закрылись за ним. Ужеге всё исполнит как положено, без всяких промедлений. Но всё равно жаль его, ибо после этого он умрёт. Они воевали с ним бок о бок семь лет, и Темучин всегда им гордился. Темник, как коршун, налетал на врага, и все уступали его дикой ярости. Но, видимо, запас его сил истощился. Жаль Ужеге.

Самарканд брал сын Чингисхана, Джучи, вместе с двумя его верными цепными псами Чжебе и Субэдеем. Они взяли с города двести тысяч золотых монет, совсем не плохо, умертвили тридцать тысяч жителей, остальных забрали в рабство. Но Джучи, дабы позабавить себя и своих воинов, приказал согнать всех женщин в долину, разделил их на два войска, каждой вручил по кривому мечу и приказал, чтобы они сражались друг с другом. Двадцати сильнейшим будет дарована жизнь.

Самаркандские девы долго не хотели драться, и всё же нашлись среди них несколько кровожадных бабёнок, затеявших невиданную сечу. Больше часа Джучи развлекал себя и свой кошун кровавым бабьим побоищем. Потом ему это надоело, и он приказал всех уничтожить, а город сровнять с землёй. Казалось бы, что из того?

Чингисхан, узнав об этом, вызвал сына к себе и, едва тот вошёл в шатёр, схватил плётку и стал охаживать ею Джучи, приговаривая: нельзя превращать войну в балаган! Нельзя сечей развлекать себя и воинов! Нельзя исполнять приказы, отданные свыше, как вздумается, на свой лад!

– Ты здесь такой же воин, как Чжебе, Ужеге и другие! – в ярости кричал властитель. – И моё слово одинаково священно для всех, кто бы он ни был!

Темучин бил его до тех пор, пока руку не заломило. Потом лекари едва выходили сына, но в сражении нет родственников, которым может быть позволено чуть больше, чем другим. А на месте этих самаркандских кобылиц, получивших сабли, Чингисхан бы набросился на завоевателей и порубил бы их в клочья, преподав дуракам хороший урок: воюя, думай не о себе и собственном удовольствии, а делай так, как выгодно битве, а она не терпит забав и продолжительности. И Темучин хотел, чтоб эта истина, которую он постоянно твердил сыну, была бы для него первой заповедью. Он же через неё переступил. Любого другого ждала бы смерть, но раз Джучи остался жив после такой яростной расправы, значит, так угодно Небу и звёздам. Только они измеряют человеческий путь.

Через полчаса Бухара занялась огнём. Обратились в пыль башни минаретов и купола мечетей, но несколько дворцов, возведённых из больших мраморных глыб, всё же останется, его воинам растащить их будет не под силу.

Какое-то время отчаянные вопли ещё доносились из-за крепостных стен, но вскоре всё стихло. Ужеге старается. Но всё равно ему больно видеть, как полыхают тюки шёлка и бархата, плавятся в огне золотые кувшины, превращаются в песок изумруды, лалы и яхонты. И Темучин не сможет этого простить своему темнику.

Правитель вызвал одноглазого Улая, одного из своих палачей, и приказал ему ночью, перед тем как им выступить, умертвить Ужеге. Пусть он останется здесь, вместе с теми, кого сам в это мгновение лишает жизни. Так будет справедливо.

Палач поклонился и вышел из шатра, не произнеся ни слова, хотя когда-то именно Ужеге порекомендовал Улая на эту должность. С одним глазом вести сотню в бой храброму воину стало затруднительно, а сотник он был безудержный и храбрый. И Темучин прислушался к совету темника. Но устроителя тайных казней при правителе вылепили совсем из другого теста. Для него не существовало ни друзей, ни родственников. Наивысшим законом для Улая всегда оставался один Чингисхан.

Властителю исполнилось уже семьдесят четыре года. Никто не давал ему больше сорока, время словно остановилось для него, и, лишь оставаясь наедине с собой и чувствуя непомерную усталость, он понимал, что срок его жизни заканчивается.

Что-то зашуршало в тёмном углу шатра, Чингисхан вздрогнул, в одно мгновение выхватил саблю и отпрыгнул в сторону, приготовившись к схватке. Но, приглядевшись, он узрел худенькую девочку с горящими чёрными глазами и усмехнулся. То была семилетняя дочь хорезмшаха. Правитель даже забыл, что велел отослать её к себе.

   – Подойди! – сказал он и жестом призвал её к себе.

Девочка выпрямилась, закрывая половину лица тонкой накидкой, но осталась на месте. Темучин сам подошёл к ней.

   – Как тебя зовут? – спросил он.

   – Лейла, – отозвалась она, мгновенно поняв, что требует от неё повелитель.

   – Лейла, – повторил Чингисхан, придавая новым звукам резкое гортанное звучание.

Он властным движением открыл её лицо и долго его рассматривал. Большие сочные розовые губы, чёрные миндалевидные глаза, пугливые, настороженные, тронутая краской смущения нежная кожа щёк, маленький изящный нос явили вдруг лицо невиданной красы, и степной царь с жадностью впитывал её в себя, снова вспоминая сказки кормилицы.

«Теперь я знаю, почему пришёл сюда», – вымолвил он про себя.

Он вызвал слугу, приказал немедленно скакать в город и найти там служанку для дочери хана. Вряд ли Ужеге, несмотря на усердие, успел уничтожить всех женщин в Бухаре, и кто-то сейчас ещё спасётся. Сам же лёг на ковёр и тотчас заснул. Ласками черноокой Лейлы он насладится чуть позже, когда отдохнёт.

Сторожа уже нашли новое место стоянки, и ночью весь их кошун отправится туда. Он проспал ровно два часа и, поднявшись, омылся до пояса прохладной водой. Лейлу со служанкой уже отвели в другую юрту, поменьше, растолковав, как им надо себя вести с властителем, чтобы остаться в живых. Заведённый порядок не менялся, а слуги наизусть знали свои обязанности.

Темучин откинул полог шатра, чтобы взглянуть на Бухару. Город догорал. Приближался вечер. Из жёлтого масляного круга солнечная влага переливалась в большой красный шар, медленно опускавшийся на багровые пески.

Ужеге постарался на славу: груда развалин вместо райского города лежала перед великим ханом.

Он вспомнил об астрологах и повелел привести их к себе. Это последнее, что осталось завершить ему здесь. Властитель вызывал звездочётов по одному, предоставив каждому из них поразить его каким-нибудь пророчеством. Неудачников ждала погибель. Правитель приказал закапывать их живыми в землю, оставляя на поверхности лишь бритые головы провидцев, обращённые к пылающему городу. Догорит он, и почти одновременно вместе с ним мучительной смертью умрут и они.

Чингисхан заранее решил для себя: никого в живых не оставлять; держать рядом чужих колдунов – лишь себе на погибель. Звездочёты из кожи вон лезли, стараясь удивить властителя своими познаниями. Одни, стремясь поразить степного царя, определяли год и час его смерти, подробно передавая через толмача, как всё это произойдёт, другие называли имена и нравы тех, кто придёт на смену властителю, третьи говорили о странах, где спрятаны великие богатства, которыми можно легко поживиться, четвёртые, как по книге, читали посмертную славу великого хана, о чьих походах учителя будут много веков спустя повествовать детям, пятые рассказывали, куда побежал их повелитель Мухаммед и где его можно будет сыскать, шестые успевали только слащаво улыбнуться, отдать поклон, и корявый, похожий на колючий мясистый росток указательный палец властителя стремительно взлетал вверх, обрывая их недолгое свидание.

Семнадцать оракулов, один сменяя другого, безвозвратно исчезли за пологом шатра. Настала очередь последнего, и Чингисхан приказал принести ужин: для него уже давно коптились на вертеле нежные рёбра жеребёнка и охлаждался в воде родника кувшин с молодым кумысом, молоком кобылиц.

Уже пали сумерки, и знобкая прохлада, подобно бесшумной змее, вползла в просторный шатёр Чингисхана. Полководец сидел, скрестив ноги, на ворсистом бухарском ковре перед низеньким столиком, на котором стояло серебряное блюдо с копчёными конскими рёбрами, издававшими нежный аромат, но к мясу не прикасался, наслаждаясь кумысом и разжигая голод.

Завоеватель уже отодрал зубами от ребра кусок мяса, когда вошёл последний астролог. Невысокого роста, с большими навыкате глазами, с лицом цвета пыльного пергамента, он не имел возраста, казался и старым, и молодым одновременно. Темучин долго его разглядывал, потом кивнул, разрешив ему говорить.

   – На Русь, мой великий хан, попали четыре византийских волхва, спасшихся после резни 1204 года, когда венецианский дож Генрих Дандоло вместе с франками и другими воинами Христа завоевали и разграбили Константинополь. Те четверо спасшихся волхвов весьма искусны в своих прорицаниях, знают о тебе и ныне готовят русского рыцаря, способного сразиться с твоими воинами...

   – Где эта Русь? – нахмурившись, спросил Чингисхан.

   – Она там, где берёт своё начало река Волга, и оттуда простирается на север, юг и запад, мой господин! – поклонился астролог.

   – И мои воины дрогнут, сражаясь с этими богатырями? – удивился Чингисхан.

   – Его род уничтожит твоё царство, – бесстрашно вымолвил предсказатель.

Чингисхан вздрогнул, услышав эти слова. Ещё никто не мог внушить ему страх, а этот сорняк пустыни осмелился высказать столь дерзкую угрозу прямо в лицо великому хану. Сжался и сам пророк, сгорбился, превратившись мгновенно в старика, потемнела кожа его щёк, выползли морщины у глаз.

   – А ты храбрец, оракул! – мрачно обронил полководец.

Слуги, приводившие магов, напряглись, почуяв недовольство хозяина, чтобы по знаку указательного пальца схватить дерзкого колдуна и бросить в последнюю песчаную яму, но повелитель молчал, напряжённо держа в руке пиалу с охлаждённым кумысом и рассматривая незатейливый рисунок, её украшавший: красивая китаянка, выгнувшись всем телом и глядя ему прямо в глаза, подавала чай своему господину. Темучин сжёг Пекин четыре года назад, но сервиз, принадлежавший богдыхану, китайскому императору, ему понравился, и он взял оттуда две пиалы. Больше ему не требовалось. И сейчас, взглянув на светлый лик рабыни, степной царь легко справился со вспышкой гнева.

   – И когда же наследники этого рыцаря уничтожат меня? – лениво поинтересовался Темучин, и его чёрные зрачки застыли, впившись в звездочёта.

   – Нескоро. Пройдёт сто шестьдесят один год с нынешней поры, когда русские богатыри под началом внука его внука нанесут первый удар по твоей Орде, а ещё через три века очистят свою землю от твоих соплеменников, и твоё царство исчезнет навсегда... – прорицатель выдержал грустную паузу. – Но для вечности эти три века и половину вдоха не составят. Твои люди скоро встретятся в одном из сражений с русичами и сами всё поймут.

В тёмно-коричневых глазах бухарского астролога промелькнуло сожаление, и печать превосходства теперь явно читалась на его смуглом лице. Оно неожиданно помолодело, и почти юноша смотрел на повелителя.

   – Как тебя зовут? – спросил Чингисхан.

   – Что даст тебе моё имя, великий хан?.. – усмехнулся прорицатель. – Зови меня Ахмат!

Предсказатель повеселел, точно проведав, что монгол решил сохранить ему жизнь. И самое любопытное заключалось в том, что астролог не ошибся: Темучину понравился этот нахальный оракул. Он повидал немало звездочётов, умевших разгадывать благоприятные часы в жизни властителей, но ни один из них ещё не осмеливался вслух читать его мысли.

   – А где мои темники встретятся с этими богатырями?

   – На русской реке Калке. Там произойдёт твоя битва.

   – И кто возьмёт верх?

   – В этот раз победу одержат твои конники, но она не принесёт им желанной радости и ничего не даст, кроме озлобления и пустоты.

   – Вот как?

Губы Чингисхана дрогнули, и слабая снисходительная полуулыбка тронула его жёсткое круглое лицо. Он даже не знал, что ответить на эти пророчества оракула. И как. То ли возмутиться и отсечь ему голову, то ли сделать вид, что мерзкие слова прорицателя совсем не взволновали, хотя себе великий хан мог признаться: они потрясли его.

Он съел ещё один кусок мяса, но аппетит внезапно пропал, хотя ещё полчаса назад, чувствуя запахи коптящихся на вертеле рёбер, он с радостью предвкушал эту трапезу.

   – А ты можешь уничтожить этих волхвов? – не выдержав, спросил повелитель. – Силой своего колдовства?

Ещё никогда и ни к кому он не обращался с просьбой. Привыкший приказывать, монгольский царь и сам не заметил, как она вырвалась. Но первым смутился Ахмат и опустил голову.

   – Это не так просто, мой повелитель, они искусные люди, но можно попробовать...

Темучин, не сумев совладать с собой, резко поднялся и стремительно двинулся к выходу из шатра. Толмач молча последовал за ним. Помедлив, вышел следом и астролог.

Слабые языки пламени теперь лишь слабо вспыхивали в ночи. Город догорал. Войско Темучина готовилось к новому походу, но не было вокруг никакой суеты и спешки. Один за другим гасли костры. Змеистой дорожкой от шатра уходили в темноту пустыни бритые головы бухарских магов и прорицателей. Несчастные были ещё живы, с мольбой и страхом они взирали снизу вверх на монгольского хана, ожидая его милости. Те, кто находился в нескольких шагах от правителя, пытались даже заговорить с ним, хватали губами воздух, но не в силах были произнести ни слова.

   – Вот извилистый путь моего величия, уходящий во тьму. Лишь твоей головы недостаёт на нём. Но я уготовил тебе другую смерть. Если ты угадаешь какую, останешься жив, – без всякой усмешки вымолвил Темучин.

Ещё раньше Чингисхан мысленно даровал ему жизнь. Он всегда искал исключения из правил, и, если удавалось его найти, он ему следовал. Но последняя просьба всё спутала. Он не мог оставить в живых смертного, к которому был вынужден обратиться с просьбой.

« Жаль оракула, он мне понравился...» – произнеся про себя последнюю фразу, великий монгол подумал, что угадать казнь звездочёт не сможет, ибо о ней Темучин пока и не думал. А коли не угадает, значит, попадёт в последнюю яму. Властитель даже подготовил для него напутствие: «Никому не дано угадать ход моих мыслей, Ахмат. Не стал и ты исключением. Прощай!»

Кудесник молчал, спокойно глядя на правителя. Ни тени волнений на лице, ни страха в больших навыкате глазах. И почти незримая улыбка на губах.

   – Что ж ты молчишь?.. – надменно проговорил завоеватель. – Так много нашёл ответов, что не можешь выбрать один из них, самый верный?

   – Мне не хочется тебя разочаровывать, великий хан, – склоняя голову, с грустью произнёс Ахмат.

Удивление промелькнуло в повороте головы Темучина. Жёсткие губы хана скривились.

   – Ты снова подарил мне жизнь. Как видишь, я опять угадал ход твоих мыслей, повелитель, и тем вынужден разочаровать тебя, – кротко вымолвил провидец и покорно склонил голову.

   – Да, ты разочаровал меня! – помолчав, прошептал Чингисхан, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

   – Но ведь я угадал... – ощущая, как накапливается в душе холодок страха, в отчаянии воскликнул Ахмат.

   – А разве не проигрывает тот, кто угадывает? Спасаются глупцы да те, у кого нет разума. Вот истина!

Лицо Темучина было погружено в мрачную тень ночи, и Ахмат не видел, какие сомнения терзают властителя, почему он хочет переменить своё же решение. Чингисхан помедлил и ушёл в шатёр, оставив прорицателя одного. Тот оглянулся. Семнадцать светящихся пар человеческих глаз сверлили его мольбой о спасении. Уже змеи и ядовитые тарантулы, почуяв вечернюю прохладу, выползали из своих нор на охоту. Пустыня быстро остывала, надвигался ночной холод, непереносимый для слабого изнеженного тела. Ахмат хорошо знал всех придворных кудесников. Он никогда ни с кем из них не дружил, маги всегда одиноки, но не питал и вражды. Среди звездочётов были и свои светлые умы, которые даже продвинули его в познании Вселенной. Так, старый Антоний, грек с Пелопоннеса, поведал провидцу, что теория Клавдия Птолемея о том, что все планеты, включая и Солнце, вращаются вокруг неподвижной Земли, совсем неверна. Земля не центр Вселенной, которая бесконечна, а мы лишь песчинки в необъятном космосе. И его морщинистое лицо с большими чёрными глазами теперь обречённо смотрело на провидца. Но что Ахмат мог сделать для старых магов, коли и его судьба, ещё столь ясно светившаяся яркой звёздочкой на небосклоне, теперь на одинокой ладье уплывала в туман. Видно, и ему уготована эта страшная участь. Ибо когда хорезмшах Мухаммед в первый раз спросил Ахмата, кто идёт на них войной, тот, не раздумывая, ответил: «Повелитель тьмы».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю