Текст книги "Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Глава 27
Пятичасовая поездка далась непросто. Я пожалела, что в суете не догадалась захватить в дорогу книгу, чтобы скрасить время. Мой спутник почти сразу же уткнулся в свои записи и выныривал из них всего несколько раз: чтобы съесть купленный ещё на вокзале калач, сходить по нужде в уборную и пройтись по вагону, разминая уставшие от долгого сидения ноги.
Я бы тоже с удовольствием провела время с пользой, но из-за собственной непредусмотрительности оставалось только глазеть по сторонам и размышлять. Вагон освещали керосиновые лампы в металлических абажурах. Тусклый, золотисто-жёлтый свет бросал пятна на лица пассажиров, оставляя углы в полутьме. Нос резал характерный запах: маслянистый, тяжёлый, отдающий гарью. Я к нему не привыкла и потому морщилась, а вот Николай, кажется, даже не замечал.
Наконец, поезд замедлил ход, колёса застучали реже, и спустя пять часов за окнами мелькнула вывеска с крупной надписью «Тверь». Дым паровоза клубился так густо, что казалось, весь город спрятался за ним. Мы сошли на широкий перрон и прошли к зданию вокзала: ничем не примечательное, кирпичное и двухэтажное, с арочными окнами и большими часами.
У выхода толпились извозчики, плотными рядами стояли пролётки. Мужики в тулупах и шапках выкрикивали расценки и адреса, хватали ручки корзин и чемоданов, торопясь увезти пассажиров. Тут и там слышалась ругань, два извозчика подрались за особо «жирного» клиента, и его с радостью увёз третий.
Николай взял меня за локоть, словно опасался, что меня украдут. Я была ему благодарна: суета, крики, мельтешение лиц, лошадиное ржание и громыхание багажа сбивали с толку.
– Барыня, в город? Барин, до гостиницы? Дёшево довезу!
Субботин, словно ледокол, прорубил нам дорогу через толпу, не обращая внимания на навязчивые призывы, и выцепил мужика из тех, что стоял подальше, и вёл себя потише. Он довольно ловко сторговался, и мы устроились в крытом экипаже.
Открыв задвижку, я рассматривала город. Сперва встречались низкие деревянные домики и лавки, потом – купеческие двухэтажные кирпичные дома. По краям улиц шли деревянные настилы-тротуары; на фонарных столбах тускло шипели газовые лампы.
Чем ближе к Волге, тем влажнее и холоднее становился воздух: тянуло дёгтем с барж и сыростью. На другом берегу нас ожидала широкая чистая улица и аккуратные фасады домов. На ней мы и остановились. Осадив коня, извозчик сказал.
– Приехали, господа.
На кованном железном заборе висела латунная табличка с именем нотариуса, которое указал в письме господин Мейерс: Дмитрий Фёдорович Костомаров.
Каким же было моё удивление, когда оказалось, что нотариус принимал в доме, в котором жил! Как-то привыкла к тому, что в Москве и у стряпчего, и у князя Урусова были отдельные конторы, и ожидала подобного в Твери, но всё оказалось куда проще. И – с какой-то стороны – уютнее.
Нам открыла дверь женщина лет в пятидесяти. Тёмные волосы были уложены на затылке красивейшей короной, а посеребрённые сединой пряди только добавляли элегантности. Кутаясь в роскошный платок, она приветливо улыбнулась.
– Вы к Дмитрию Фёдоровичу? Проходите, присаживайтесь пока в приёмной, мы как раз закончили чаёвничать. Быть может, выпьете чашечку? Поди, из самой Москвы добирались? Аккурат двадцать минут назад поезд прибыл, – проницательно сказала хозяйка. – Меня Натальей Петровной зовут.
– Благодарим, мадам. Сперва хотелось бы обсудить дела, – к моему сожалению, Субботин не принял щедрое предложение.
Я бы от чая не отказалась, но было уже поздно...
Наталья Петровна кивнула, ещё раз улыбнулась нам и запахнула на груди цветастую шаль с огромными, алыми маками.
– Передам Дмитрию Фёдоровичу, что вы ожидаете.
Она величественно уплыла из приёмной, и я вдруг поняла, что больше всего она напоминает кустодиевскую купчиху. Такое же приятное, чуть круглое лицо, причёска, волосы...
Не прошло и двух минут, как к нам вышел невысокий, полноватый мужчина с залысинами примерно тех же лет, что и женщина.
– Вы ко мне? – спросил он, шагнув вперёд и протянув Субботину руку. – Наташенька сказала, гости из Москвы.
– Да, – подтвердил тот. – Мы насчёт завещания. В пользу Щербаковой Веры Дмитриевны.
– Батюшки мои! – нотариус даже подскочил от удивления. – А я уже и не чаял вас увидеть, моя дорогая! Думал, так и не смогу исполнить последнюю волю Марфы Матвеевны.
Я не имела ни малейшего понятия, кто такая Марфа Матвеевна, но не стала уточнять, решив, что всё узнаю чуть позже.
– Наташенька! – громко позвал Дмитрий Фёдорович. – Ставь самовар, это наследница Марфы приехала! Да вели подать к чаю те конфетки, что Илюша привёз из Парижа...
И дальше всё завертелось с такой скоростью, что я не успевала удивляться. Нам дали умыться и усадили за щедро накрытый стол, хозяйка наперебой стала предлагать отведать то одно блюдо, то другое, не забывала подливать из самовара кипятка. Украдкой я косилась на Субботина и видела у него такое же ошалевшее выражение на лице, как и у себя.
Оказалось, Марфа Матвеевна Стрешнева являлась известной во всей губернии меценаткой, а мать Веры Щербаковой, которую я никогда не видела и не знала, приходилась ей младшей сестрой! Она сбежала давным-давно из родительского дома, чтобы без их благословения выйти замуж за обедневшего купца – отца Веры. И её не простили: строгий батюшка отрёкся, запретил упоминать имя заблудшей дочери в своём присутствии, в общем, вычеркнул из жизни раз и навсегда. А Марфе оставил наследство лишь при условии, что та никогда не станет помогать сестре и её семье. Заставил поклясться чуть ли не на иконе.
И лишь незадолго уже до собственной смерти, серьёзно заболев, Марфа решилась справиться о судьбе младшей сестры, узнала, что ни её, ни супруга уже давно нет на белом свете, но осталась их дочь.
Вера Дмитриевна, в замужестве Щербакова.
Вот такая семейная драма, растянувшаяся почти на три поколения.
Итогом которой стало свалившееся на мою голову наследство.
Голова, кстати, кружилась. От количества сведений, которыми в меня буквально бросались гостеприимный нотариус и его жена.
– Именье весьма неплохое, особняк у нас в Твери, здесь недалеко, склады в Москве – каюсь, никогда прежде их не видал, тут уж не могу сказать. Ещё, само собой, денежные средства, счёт в Государственном банке, – обстоятельно перечислял Дмитрий Фёдорович, пока я ошалело хлопала ресница и пыталась в уме прикинуть стоимость имущества.
По самым скромным представлениям выходила она немаленькой.
На извозчиков точно хватит, перестану всюду ходить пешком.
– Сколько времени потребуется, чтобы оформить все бумаги? – деловито спросил Николай, умудрившись найти лазейку в монологе нотариуса.
Тот прищурился задумчиво и почесал подбородок.
– Дней в десять управимся! А дом да именье я вам хоть нынче покажу.
Это очень воодушевляло, наверняка где-нибудь отыщется серебро, чтобы хватило на первое время. И тогда не придётся просить никого об одолжении.
– Так и поступим, – Николай взглянул на часы, которые вытащил из внутреннего кармана сюртука. – Хотелось бы успеть на пятичасовой до Москвы, Дмитрий Фёдорович.
– Как?! – удивился тот, всплеснув руками. – Вы нынче же уезжаете?
У него сделалось такое обиженное лицо, как у ребёнка, у которого отобрали новую, только что купленную игрушку. Кажется, он надеялся, что мы задержимся.
– Необходимо вернуться сегодня же, – сухо подтвердил Николай.
– Я ещё точно вернусь, – поспешила заверить, когда нотариус посмотрел на меня. – Поймите, вся эта история... наследство, как снег на голову обрушилось... я была совсем не готова... нужно время, чтобы во всём разобраться и понять, как дальше быть.
– Кхм, – Дмитрий Фёдорович был совершенно не согласен, но притворился, чтобы не спорить. – Ну, воля ваша, воля барская. Тогда предлагаю не засиживаться, покажу перед отъездом ваши новые владения, – и он пристально взглянул мне в глаза.
– Буду премного благодарна, – я улыбнулась, и мы отправились в городской особняк.
Глава 28
Конечно, особняк – слишком сильное слово. Но дом мне понравился. Уютный, небольшой, добротный, он располагался в самом центре Твери, и в этом заключалась его настоящая стоимость. В земле, на которой он был выстроен.
Как рассказал Дмитрий Фёдорович, в начале века здесь стояла деревянная изба, а тот самый суровый отец, отлучивший мать Веры от семьи, взялся перестраивать её на более современный лад. В результате получилась эдакая смесь: первый этаж – кирпичный, а верх – деревянный.
Смотрелось очень чудн о .
Массивная мебель в гостиной – тяжёлый обеденный стол из тёмного дерева, несколько стульев с высоким резным верхом и невысокий буфет – были укрыты от пыли простынями. В самом углу притаилась высокая кафельная изразцовая печь, белая с голубым узором. На втором этаже располагались жилые комнаты: спальня хозяйки, кабинет, отдельная гардеробная, несколько гостевых.
– У Марфы Матвеевны не было своей семьи? – спросила я нотариуса, когда тот закончил показывать дом.
Я не увидела ни детской, ни признаков того, что здесь когда-то жил мужчина.
Тяжёлый вздох Дмитрия Фёдоровича подтвердил мою догадку.
– После побега младшей дочери Матвей Емифыч держал старшую в строгости, так и не отпустил от себя, не дал насладиться женским счастьем. Ни детишек, ни мужа у Марфы Матвеевны не было, – он странно замялся и отвёл глаза перед тем, как продолжить. – Потому она всегда щедро жертвовала сиротским приютам.
Наверное, тема была слишком личной, и он не хотел обсуждать такие подробности.
Потому я кивнула и не стала больше ни о чём спрашивать. Не считала себя вправе осуждать незнакомых, чужих людей, но в отношении этого Матвея Ефимовича на ум приходили только ругательства.
Прежде я наивно полагала, что некоторые ценности бывшей хозяйки останутся в особняке, и я смогу что-то забрать. На самом же деле сразу после смерти при свидетелях Дмитрий Фёдорович составил опись имущества, и теперь деньги, драгоценности и векселя хранились у него в кабинете.
Ее он мне показал, когда мы вернулись в его дом. Благо здесь везде было недалеко, путь до особняка занял не больше десяти минут.
Разложив на столе толстую папку с бумагами, Дмитрий Фёдорович указал на список.
– Опись наследственного имущества. Денежные суммы находятся в отделении Государственного банка на вкладном счёте; проценты начисляются исправно. Часть капитала – в облигациях государственного займа и акциях железнодорожного общества, хранение также оформлено через банк. Драгоценности, некоторые документы и немного кредитных билетов* мною опечатаны и до вашего распоряжения лежат в сейфе.
От обилия информации закружилась голова. И деньги, и облигации, и акции, и драгоценности! Сколько же времени мне потребуется, чтобы во всём разобраться?..
Зато теперь я прекрасно понимала мотивы Степана! Жажда наживы застлала ему разум, на кону стояли немалые деньги. Наследство стоило того, чтобы потратиться на продукты для бедняжки-Веры. И пойти на риск, взяв в жены подозреваемую по делу об убийстве.
Украдкой я взглянула на Николая Субботина. Его спокойное лицо внушало доверие. Он не задавал уточняющих вопросов и никак не комментировал слова нотариуса, и я надеялась, это означало, что всё в порядке. Всё идёт так, как следует.
Дмитрий Фёдорович откашлялся и, слегка помедлив, добавил.
– Есть ещё личные вещи покойной. Они остались в особняке. По закону я обязан был их опечатать, и без вашего разрешения печати снимать нельзя. Ну, и загородное имение стоит закрытым.
– Я обязательно вернусь в ближайшее время. Надеюсь, вас не затруднит показать мне имение и более подробно обговорить все нюансы, связанные с имуществом в банке.
– Ну, разумеется, – добродушно усмехнулся Дмитрий Фёдорович. – Почту за честь. Марфа Матвеевна многое сделала для нашего города, я буду рад передать её наследство в надёжные, достойные руки.
Невольно я отметила нажим, с которым он произнёс последние слова. Словно намекал на что-то.
– Я должна вернуться сегодня в Москву, потому что, признаюсь, до последнего не верила в то, что наследство не шутка, – разоткровенничалась я. – Не хотела ни на что надеяться и не загадывала, чтобы потом не разочароваться.
– Это очень мудро, – Дмитрий Фёдорович взглянул на меня с одобрением. – Что же, как вы убедились, наследство – никакая не шутка. Так что приезжайте, владейте. А я обязуюсь вам всё рассказать. И про Марфу Матвеевну, и как мы вас искали, но никак не удавалось набрести на нужный след, и как обрадовались, когда откликнулся ваш стряпчий...
Решив, что не стану посвящать нотариуса во все подробности, я выдавила дежурную улыбку. Про господина Мейерса расскажу в другой раз.
– А что же насчёт помещений в Москве? – воспользовавшись паузой в разговоре, впервые за всё время задал вопрос Николай Алексеевич. – Их бы нам тоже не помешало увидеть.
– Непременно, непременно! – засуетился Дмитрий Фёдорович. – Я нынче же напишу записку тамошнему смотрителю, всё расскажу, и он вас пропустит, покажет в лучшем виде. Не извольте беспокоиться!
И торопливо он потянулся за бумагой и пером, а я смогла выдохнуть и прийти в себя. Заодно сообразила попросить отдать часть денег из сейфа мне на руки прямо сейчас, перед дорогой. В Москве они пригодятся.
Я не стала рассказывать Дмитрию Фёдоровичу о своём бедственном положении, а он не осмелился спросить, но окинул меня весьма выразительным взглядом. Я мысленно махнула рукой. Если захотят посудачить обо мне – на здоровье. Всё равно объявление наследницы такой меценатки и состоятельной дамы, какой Марфу Матвеевну рисовал нотариус, произведёт в Твери фурор, и я стану поводом для обсуждения у местных кумушек.
Под диктовку Дмитрия Фёдоровича я написала расписку, что он выдал мне часть наследства авансом на неотложные нужды.
– Как вам удобнее? – деловито уточнил. – В кредитных билетах? Или хотите часть серебром и мелочью?
– Лучше смешанно.
В результате на столе оказались четыре кредитных билета по десять рублей, а остальное он выдал звонким серебром: рубли, полтинники и пригоршню медных пятаков и гривенников.
Стараясь не набрасываться на деньги, как нищенка, я убрала их в ридикюль и мысленно выдохнула. Впервые за всё время в новом мире я ощущала надёжную, как скала, и такую же незыблемую опору.
Деньги.
Затем настало время прощаться. Хлебосольная Наталья Петровна уговаривала нас задержаться на денёк у них и уехать утренним поездом. Предлагала вкусный ужин и мягкие постели. Но Субботин стоял на своём: он должен вернуться, у него неотложные поручения от князя Урусова, а я немного трусила оставаться без него.
Всё же требовалось время, чтобы привыкнуть к мыслям о наследстве, сродниться с ними. И придумать, как жить дальше. И ещё следовало осмотреть не то склады, не то фабричные помещения: даже всезнающий Дмитрий Фёдорович путался в показаниях.
В общем, пообещав вернуться в ближайшее время, мы распрощались и отправились на вокзал. От обилия впечатлений меня клонило в сон, и я была необычайно тихой. Не хотелось ни говорить, ни что-либо обсуждать, и с нетерпением я ждала момента, как окажусь в своей постели.
– А вы заметили любопытный факт, Вера Дмитриевна? – когда тронулся поезд, поинтересовался Николай, задумчиво поглядывая в окно.
За стеклом уже стемнело, и почти ничего не было видно. Лишь тускло горели на вокзале газовые фонари.
– Какой же вы имеете в виду из огромного числа любопытных фактов, которые я сегодня узнала? – я слабо улыбнулась.
– Опись составлена блестяще, внесено всё досконально. Я успел изучить её, пока вы разбирались с денежными средствами. Но знаете, чего в ней нет?
– И чего же?..
– Архива личной переписки вашей двоюродной бабки.
Я равнодушно пожала плечами, поскольку не нашла эту мелочь ни забавной, ни важной.
– К чему же вносить в опись переписку? Это не ценное имущество.
– Порой одно неосторожное письмо обходится куда дороже дома. Дороже жизни, – туманно отозвался Николай.
Словно намекал на что-то.
Я ещё раз пожала плечами. Деньги в ридикюле приятно согревали душу, настроение было приподнятым, и копаться в мелочах я не намеревалась.
А к моменту, как поезд добрался до Москвы, этот странный разговор и вовсе стерся из памяти.
________________
* Кредитные билеты – официальное название бумажных денег в 1891 году. Для примера государственный кредитный билет 10 рублей образца 1898.
Глава 29
На следующее утро я отправилась осматривать склады.
На извозчике!
Правда, в одиночестве, без Николая Алексеевича. Ему предстояло ассистировать Урусову во время судебного процесса, и это могло занять целый день. Да и мне было неловко его дёргать, он и так потратил на меня кучу времени в Твери, а бумаги, которые он изучал даже в поездке при отвратительном свете керосиновых ламп, как раз оказались важными для суда документами. В общем, молодой человек ломал глаза, читая их, и нянчился со мной по просьбе князя.
Поэтому знакомиться с ещё одной составляющей наследства я храбро поехала одна.
Склады на Яузе оказались вовсе не такими трухлявыми амбарами, как я себе вообразила. Сперва пришлось потратить время, чтобы отыскать сторожа и объяснить ему, кто я такая, и что от него хочу.
Но официальная бумажка с печатью от нотариуса оказала волшебный эффект, и сторож ею очень проникся. И переменил отношение, когда понял, что перед ним стоит новая хозяйка помещений, которые он охранял.
– Вы уж не серчайте, барыня, – приговаривал он, семеня рядом со мной, пока мы шли от его небольшой будки до складов. – Тут много кто шастает, народ лихой! Со всяким объясняться – язык к вечеру отвалится!
Я только кивнула и махнула рукой, а спустя сотню метров увидела добротный кирпичный корпус с огромными окнами. Тяжёлая двухстворчатая дверь с коваными петлями смотрелась так, будто способна выдержать и пожар, и осаду. Она с трудом поддалась сторожку, и ему пришлось повозиться, чтобы сдвинуть засов.
Внутри меня окутал спёртый запах бумаги, краски и пыли.
– Тут раньше один господин журнал держал, бумаги печатал, – заговорил сторож, шаркая сапогами по каменному полу. – Сначала бойко шло дело, а потом что-то у него не заладилось – в карты ли проигрался, в долги ли влез… Заплатить не смог и съехал втихаря. А добро вот осталось… всё при вас теперь.
Сторож кашлянул и недовольно поморщился от въедливой пыли. Я же осматривалась с бешено колотящимся сердцем.
Свет пробивался через огромные грязные окна, разрезая пыльный воздух серыми косыми лучами. Вдоль стен выстроились тяжёлые железные станки: типографские машины, ещё не тронутые ржавчиной. На длинных столах громоздились ящики, в углу неаккуратной кучей валялись пожелтевшие листы бумаги.
Какое кощунственное расточительство!
– Станки всё рабочие, – сторож похлопал ладонью по железному боку ближайшей машины. – Я топку изредка растапливал, чтоб сырость не взяла. Всё новое почти, только пылью припорошило...
И он выразительно посмотрел на меня и для наглядности потёр большой палец об указательный и средний. Догадаться было несложно. Усмехнувшись, я достала из ридикюля монетку и передала ему, и он почтительно крякнул, приподняв козырёк старой засаленной кепки.
Я же застыла посреди зала, с трудом сдерживая желание обнять пахнущий типографской краской станок. Всё это было не складом хлама, а самой настоящей сокровищницей!
Сердце колотилось так, будто я вновь оказалась у себя, в привычном XXI веке, и вот-вот войду в редакцию, где с рассвета до поздней ночи кипела работа. Моя работа. Моя жизнь.
– Здесь можно печатать. Здесь можно снова выпускать журнал.
Я вдруг ясно увидела: страницы, испещрённые статьями о женском образовании, нарядах и литературе, рисунки модных платьев, советы для хозяйки, – всё то, чем я жила, чему себя посвятила. Современный, умный журнал. О женщинах и для женщин.
Судьба будто подкинула мне шанс продолжить любимое дело, только уже здесь, в новой жизни.
Я осторожно провела пальцами по холодному, чёрному железу, словно касалась чего-то родного. Впервые с того дня, как очнулась в чужом теле, я почувствовала восторг, смешанный с уверенностью: я вновь смогу быть на своём месте.
– А оно ведь всё работающее, хозяин-то толковый был, да только в карты проигрался, вот и бросил, – бормотал сторож.
Я почти не слушала, изучая ряды тяжёлых станков. Всё выглядело так сложно, громоздко… Я могла только догадываться, как заставить эти железные махины работать.
«Что с этим делать?.. – мысли путались. – Кто запускает такие машины? Как собирают страницы? Сколько людей нужно, чтобы напечатать хотя бы один номер?»
Смешно – главный редактор журнала в XXI веке, а тут едва понимаю, что передо мной за механизм.
Ну, ничего. Я во всём разберусь! Я уже немало здесь освоила, разобралась с прежней жизнью Веры, справлюсь и сейчас. Костьми лягу, но не упущу этот шанс, этот подарок судьбы.
Клянусь, в ту минуту всё наследство померкло по сравнению со складом и типографскими станками. Достанься мне только они – и я также была бы на седьмом небе от счастья.
Я и мечтать не смела, что когда-нибудь вернусь к горячо любимой работе, которую я оставила в прошлой жизни.
Воистину судьба дала мне второй шанс.
Во всём.
Отчаяния не было. Наоборот. Я вновь чувствовала азарт. Придётся учиться? С нуля? Набираться опыта, спрашивать, наблюдать?
Не беда!
Где наша не пропадала.
Не желая тратить ни секунды драгоценного времени, я обернулась к сторожу.
– Скажите, а как контора-то звалась? Ну, прежнего хозяина. Может, знаете кого-то из работников его?
Мужик почесал макушку под кепкой, сплюнул в сторону и пробормотал.
– Контора-то… «Издательское дело господина Белоногова». Так и писано было на вывеске, над воротами. Хозяина звал Василий Петрович.
– А работники?
Он хитро глянул на меня и вновь потёр пальцы. Через секунду, когда в его руку перекочевала вторая монетка, сторож охотно поведал.
– Ну… наборщики да печатники были. С десяток человек. Разбрелись кто куда, как дело-то встало. Слыхал, один в Петербург подался, другой у купца Лебедева в лавке теперь служит, у него тоже печатня есть маленькая. Может, кого в городе и сыщете, барыня. Народ-то не чужой, всё местные были.
Кажется, монетку я отдала напрасно. Ничего толкового он не сказал. Придётся выяснять самой. Наверное, следует расспросить подробнее тверского нотариуса при новой встрече, может, у него сохранились документы?.. Впрочем, он не упоминал, что в складах размещался типографский цех, поначалу я и вовсе представляла себе обветшалые, почерневшие от времени деревянные сараи.
А нашла сокровище!
