Текст книги "Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава 24

Я застыла на месте, осознавая услышанное.

– А как же его дела? – осипшим голосом спросила я. – Клиенты?..

– А вы кем будете? – косо посмотрел на меня секретарь.

– Вера Дмитриевна Щербакова. Мой муж держал лавку, Игнат Щербаков. Господин Мейерс – его поверенный. Был им...

Вздохнув, секретарь нырнул под стол. Заскрипел выдвигаемый ящик, и вскоре он выпрямился и протянул мне толстый конверт без каких-либо обозначений.

– Что это?

– Я почём знаю? – секретарь по-житейски равнодушно пожал плечами. – Было велено вам передать. Господин Мейерс велел.

Сглотнув и проведя кончиком языка по внезапно пересохшему нёбу, я взяла конверт и заметила, что руки дрожали.

– Я присяду?.. – мельком посмотрела на секретаря и указала на единственный сохранившийся стул посреди беспорядка.

– Как угодно, – проскрипел мужчина.

Я села и с третьей попытки кое-как смогла распечатать конверт. На колени выпали сразу несколько листов, я схватила первый и принялась жадно читать.

«Милостивая государыня, Вера Дмитриевна!

Пишу с великою тяжестью на душе, и рука дрожит от стыда и страха. Долго я медлил, лгал самому себе и, право, надеялся, что всё уляжется, рассосётся, и мне удастся избежать этого признания. Но судьба, как видно, решила иначе.

Истина такова: я, будучи стряпчим и обязанным блюсти интересы вашего покойного супруга, а после его смерти – ваши, умолчал о деле, важнейшем для вас.

Умерла ваша дальняя родственница, тётка по женской линии, бездетная вдова, и завещание её составлено на ваше имя. Не то чтобы это было состояние баснословное – но и не гроши, нет! В завещании значатся и дом в Тверской губернии, со всеми постройками, садом и полем, здания амбарные в Москве и денежный капитал, хранящийся в Государственном банке. Сумма там значительная, способная поправить положение, закрыть долги и даже оставить запас на жизнь спокойную и обеспеченную.

Я обязан был сообщить вам об этом немедленно. Но вместо того – скрыл правду.

Почему же я скрыл сие от вас? Ах, тут уж признаюсь в своём бесстыдстве: я человек слабый, безвольный, увлекающийся, картёжник. С юности не знал меры, и не раз давал обещания себе и ближним бросить карты, но каждый раз возвращался за зелёный стол, как за петлю.

Довёл себя до того, что задолжал Степану Аксакову. Долг немалый, с процентами грабительскими.

И вот в один из тех вечеров, когда я был пьян до скотского состояния, позволил себе лишнего. Слово за слово, и проболтался. Сначала в шутку молвил, что некоторым людям в жизни везёт без меры. Степан, почуяв, стал допытываться. Я, дурак, стал бахвалиться: мол, у меня на руках бумаги о наследстве, что вашу судьбу изменит.

А он всё выпытывал, кто именно и что именно. Так и вырвал у меня признание, что вам в скором времени достанутся деньги и имение.

Узнав об этом, он стал давить на меня, грозил, что выволочет на свет мои позорные долги и лишит чина и места.

Взамен же требовал одного: молчать. Не сметь открывать вам правды о наследстве.

Так я и оказался в западне.

Простите, если можете. Я обманул вас, обокрал и словом и делом. Не из злобы, не из корысти прямой, а от собственной слабости и страсти к пороку. Но это, разумеется, не оправдание.

Теперь же сам я в бегах: Степан угрожает, и, верно, долго мне не прожить. Потому и оставляю вам это письмо: дабы знали вы правду.

Но страшнее другое. В пьяном угаре он не раз срывался и говорил: «Если она вздумает перечить – я и с ней справлюсь. Раз и навсегда». Я не знаю, были ли это пустые слова или истинный его умысел, но до сих пор звучат они у меня в ушах.

Теперь поздно каяться. Я предал ваше доверие, скрыл то, что принадлежало вам по праву. Но, быть может, хотя бы эта исповедь послужит ключом к истине.

Все бумаги по наследству хранятся у нотариуса в Твери, имя его прилагаю в конце письма. Там вы сможете предъявить свои права.

С глубочайшим раскаянием,

Господин Мейерс» .

Я перечитывала письмо снова и снова, пальцы дрожали так, что листы норовили выскользнуть из рук. Сначала я думала, что неправильно поняла. Что наследство, тётка, Тверь – всё это плод моего воспалённого воображения. Но строки никуда не исчезали, чернила не расплывались.

У меня есть деньги. Дом, земля, капитал – всё это по праву принадлежит мне, а я… я даже не знала.

Горло перехватило. Я вдруг поняла, что сидела, раскрыв рот, как полная дура. Степан… тот самый, что хватал меня за шею, что грозился убить. Он знал. Всё знал, и ради этого – ради моих денег! – тянул свои лапы.

Теперь стало ясно, почему ему приглянулась безвольная вдова, зачем торопился со свадьбой, почему так разъярился, почему спаивал Веру и тратил на неё деньги, доставляя продукты...

Интересно, долго ли она ходила бы госпожой Аксаковой? Сколько времени ей отвёл Степан после того, как забрал бы её деньги?..

Боже мой!

Наследство, у Веры есть наследство, у меня есть.

– Мадам, вы в порядке? – подозрительный голос секретаря вторгся в сознании и заставил меня подскочить. – Вам дурно? – спросил и скосил взгляд на разбросанные на моих коленях листы.

– Всё в порядке, – слабым голосом отозвалась я, сминая их и пряча в конверт подальше от любопытных глаз. – Просто отъезд господина Мейерса стал для меня ударом.

– Не для вас одной, – сварливо проворчал секретарь. – Меня, знаете ли, он и вовсе без жалования оставил, ещё всякие вроде вас, недовольные, приходят и чуть ли не с кулаками набрасываются...

Его последняя реплика зацепила меня, и я порывисто встал со стула и подошла к нему.

– Кто к вам уже приходил по поводу господина Мейерса? – спросила и затаила дыхание, боясь спугнуть.

– Да был тут один... – нехотя сказал он. – Кулаками махал. Встрёпанный, здоровый, хоть и красивый чёрт! Орал, что убьёт...

– Вас?!

– Да меня-то за что, помилуйте! Господина Мейерса, коли найдёт.

– А вы рассказали ему что-нибудь?.. Показали это письмо, которое отдали мне?

Секретарь внимательно на меня посмотрел.

– С чего бы? Оно не для него предназначено.

От облегчения, которое я почувствовала, закружилась голова и ослабели ноги. Я вновь подошла к стулу и схватилась за его спинкой до побелевших костяшек.

Степан был здесь. Наверное, узнал, что Мейерс сбежал.

Мне нельзя возвращаться домой, вдруг он вновь меня там караулит?

Что же теперь делать?..

Глава 25

Весь обратный путь до конторы князя Урусова я провела, пытаясь договориться с совестью и чувством стыда.

Это в последний раз, — обещала я себе.

В последний раз я попрошу Урусова об одолжении. Если стряпчий написал правду, если я действительно получу наследство в Твери, то больше не буду нуждаться в деньгах и смогу платить по счетам. Перестану ощущать себя жалкой и зависимой от чужих людей, закончатся эти унижения...

Пока письмо господина Мейерса в голове укладывалось неохотно, через силу. Но какая-то часть меня поверила ему сразу и безоговорочно, потому что, наконец, оно дало ответы на множество вопросов. Стряпчий был напуган, когда писал; Степана он боялся так сильно, что решился покинуть город.

Наверное, их обоих испугало появление князя Урусова. Только вот отреагировали они на него по-разному. Степан окончательно лишился рассудка, а более осторожный по своей природе стряпчий подался в бега.

Окрылённая надеждой, я добралась до конторы князя гораздо быстрее, чем ожидала. Но застала лишь пустую приёмную: наверное, Николай ещё не вернулся от полицмейстера, к которому он отправился. Дверь в кабинет была закрыта, и, подойдя к ней, я услышала негромкий гул голосов.

Наверное, Урусов принимал клиента, и я решила подождать, с блаженством устроившись на стуле и вытянув ноги.

Но вскоре моё одиночество было нарушено. Сперва я подумала, что пришёл Николай, но вместо помощника князя в просторной приёмной появилась молодая женщина, укутанная в изящное пальто глубокого винного оттенка, расшитое бархатным кантом. На плечи был наброшен длинный шарф из тонкой шерсти, а на руках – перчатки, чуть светлее по тону. Небольшая шляпка с пером идеально сидела на уложенных каштановых волосах. Казалось, холодный осенний воздух едва коснулся её щёк, – настолько свежо и безупречно она выглядела.

Она задержалась в проёме и, заметив меня, приподняла тонкие брови.

Я поспешила подняться.

– Вера Дмитриевна Щербакова, – представилась, стараясь держаться уверенно.

– Графиня Лилиана Сергеевна Вяземская, – ответила она с лёгким кивком.

Она села в кресло у окна, не снимая перчаток, и изящным движением поправила складку на юбке.

– Вы к князю по делу? – спросила прохладным тоном.

– Да, – коротко ответила я, решив не вдаваться в подробности.

– Уже поздновато для дел, не находите? Князь вечно задерживается из-за клиентов, – она тихо фыркнула, глядя на дверь в кабинет. – Вот и нынче. Я приехала – и снова вынуждена ждать.

Я уловила в её голосе раздражение, частично направленное на меня, частично – на работу князя и него самого.

– А на днях, можете вообразить? Опоздал на примерку свадебного фрака! Его кучер мне потом шепнул, что Урусов помогал какой-то оборванке, бросившейся ему в ноги с мольбами. Какая наглость, право слово. Каждый так и норовит сыграть на доброте князя.

Я густо покраснела и чуть опустила голову, надеясь скрыть от графини алое от румянца лицо, ведь именно я та – самая оборванка...

Справившись с собой, я сделала вид, что меня это ничуть не тронуло, и вежливо улыбнулась.

– Вам действительно нелегко, Лилиана Сергеевна, остаётся только запастись терпением. Князь, должно быть, всегда столь востребован.

Она нехотя кивнула, и в её глазах мелькнуло откровенное недовольство.

– Простите моё любопытство, Вера Дмитриевна: а какое у вас к нему дело?

– Лавка покойного супруга оказалась в центре скандала, – спокойно ответила я, не желая вдаваться в подробности. – Иван Кириллович любезно согласился помочь и поручил меня заботам своего помощника.

Графиня медленно кивнула, играя жемчужной пуговицей на манжете.

– Ах, лавка… Значит, вы из купеческой среды?

– Вдова купца третьей гильдии, – уточнила сухо.

Лилиана тонко усмехнулась.

– Ну да, Иван Кириллович у нас человек справедливый. Всем готов помочь. Даже тем, кто не из его круга.

Дверь кабинета распахнулась, и первым вышел мужчина лет пятидесяти в тёмном сюртуке. Следом появился князь Урусов.

– Будьте уверены, Дмитрий Алексеевич, ваше дело мы доведём до конца, – спокойно сказал он, подавая клиенту руку. – Я сам подготовлю прошение и прикажу Субботину заняться сбором справок. Ждите вестей через три дня.

Мужчина несколько раз благодарно поклонился и, пробормотав что-то вроде «всецело полагаюсь на вас, Иван Кириллович», поспешил прочь.

Урусов проводил его взглядом, а затем повернулся в сторону приёмной… и замер.

– Лили... ана Сергеевна? – голос его прозвучал удивлённо. – Вы здесь?

Лицо её озарилось сияющей улыбкой.

– Иван Кириллович! Какая радость, наконец, дождаться вас!

Затем князь увидел меня и удивлённо моргнул.

– Вера Дмитриевна? – Урусов произнёс моё имя так, будто не верил глазам. – Вы снова здесь? Я думал, вы уехали с Субботиным.

– Случилось кое-что непредвиденное... это заставило меня вернуться, – тихо сказала я, смущённая донельзя внимательным и насмешливым взглядом графини.

Она смотрела на меня так, словно хотела сказать, что прекрасно видит подоплёку в моих словах.

Которой на самом деле не существовало!

Я почувствовала, как уши заливает краска. Как же я стыдилась! Почти презирала себя за то, что оказалась в этой унизительной ситуации, за то, что прошу...

Серые глаза Урусова на миг задержались на Лилиане, потом – на мне, и в воздухе повисло странное ожидание. Казалось, он решал задачу сложнее любой юридической.

– Иван Кириллович, – графиня первой нарушила молчание, её голос звучал мягко, но в словах звенел металл, – я надеюсь, вы не заставите меня ждать ещё дольше.

Я выпрямила спину и сделала вид, что рассматриваю узор на ковре. Нужно уйти, сохранив остатки достоинства.

Князь чуть наклонил голову, губы его скривились в недовольной усмешке.

– Госпожа Щербакова – моя доверительница, – холодно отрезал Урусов, бросив на невесту быстрый взгляд. – Я приношу свои извинения, но вам придётся немного подождать.

– Ну конечно, – протянула Лилиана, слегка прищурив глаза. – Я нисколько не сомневалась.

Повисла неловкая тишина. Затем Урусов повернулся ко мне и сделал приглашающий жест:

– Вера Дмитриевна, прошу вас, – произнёс ровным тоном, от которого холодок пробежал по коже.

Мы вошли в кабинет. Князь прикрыл за нами дверь, тяжело выдохнул и, словно стараясь взять себя в руки, прошёл к столу и бросил быстрый взгляд в мою сторону.

– Вера Дмитриевна, – сказал он негромко, но в голосе сквозило раздражение. – Надеюсь, у вас есть веская причина вернуться.

– Простите, что потревожила... – тихо начала я, ощущая, как горят щёки.

Князь чуть дёрнул уголком губ, скорее от нетерпения, чем в усмешке, и сделал короткий жест, будто отсекая мои извинения.

– Не стоит, – произнёс он. – Лучше скажите прямо, по какому делу вы пришли.

Вдохнув побольше воздуха, я протянула ему толстый конверт с письмом господина Мейерса.

– Стряпчий моего мужа сбежал. Оставил мне это... Написал, что состоял в сговоре со Степаном Аксаковым – от него вы спасли меня накануне. Вдвоём они скрывали, что умерла моя очень дальняя родственница и оставила наследство.

– Наследство? – переспросил Урусов, и серые глаза его прищурились.

Он взял конверт из моих рук, развернул письмо и, пробежав первые строчки, резко вскинул взгляд на меня.

– Вы понимаете, что подобные заявления могут оказаться ловкой выдумкой? – голос его оставался спокойным, но в нём чувствовалась сталь. – Где доказательства?

Я сглотнула и стиснула пальцы, чтобы унять дрожь.

– У меня есть только письмо. Но я не стала бы тревожить вас пустыми фантазиями, Иван Кириллович. Если это подтвердится... это изменит всё.

Князь молча вернулся к чтению. По мере того, как его брови всё больше хмурились, сердце у меня падало всё ниже.

Наконец, он аккуратно сложил листы и положил их на стол.

– Хорошо, – сухо заключил. – Мы все это проверим. Но, милости ради, расскажите, почему вы не обождали с письмом до завтра? Если наследство существует, оно никуда не денется за один день.

Я вздрогнула и почувствовала, как по коже пробежал мороз.

– Степан был у стряпчего... я боюсь возвращаться домой, он совсем лишился рассудка. Пожалуйста, помогите мне добраться до Твери и встретиться с нотариусом. Я расплачусь с вами, как только получу наследство!

Глава 26

– А как же ваши знакомые с Хитровки?

Его вопрос заставил меня замереть и прищуриться.

– Не нужно разыгрывать удивление, Москва – город маленький, я узнал молодого господина, который вам помогал.

– Откуда же у вашей светлости такие познания в хитровских бандитах? – вопрос слетел с языка, прежде чем я успела хорошенько осмыслить колкую реплику.

Я слишком сильно разнервничалась, вот и прорезались эмоции, которые прежде получалось сдерживать. Пришлось втянуть носом воздух и медленно выдохнуть, заставляя себя успокоиться.

Нельзя дерзить Урусову, пусть и очень хочется, нельзя лишаться его помощи. Тем более, когда я прошу его об одолжении.

Очередном.

Странно, но князь тоже замолчал несмотря на злость и раздражение, которые он безуспешно пытался подавить.

– Впрочем, – решительно отсёк он, – это не моё дело.

– Я случайно помогла мальчишке… сыну одного из них, – тихо призналась я. – Думаю, это такая своеобразная благодарность. Присматривать за мной.

– Будьте осторожны, мадам, – лишённым эмоций голосом посоветовал князь. – Связь с хитровцами вас не украсит. У вас ещё есть репутация, которую не стоит терять.

Очередную колкость я проигнорировала.

Раздавшийся из приёмной шум заставил Урусова резко вскинуть голову. Что-то грохнуло, как будто упал стул, и он поспешил к двери.

Перевёрнутый стул действительно валялся на полу, и я успела увидеть подол бордового пальто, прежде чем графиня Вяземская скрылась в коридоре, захлопнув дверь с такой силой, что затрещал потолок.

Князь бросился за ней, а я, проводив его рассеянным взглядом, осталась в кабинете, не зная, куда себя деть. Он не закрыл дверь, и невольно я услышала обрывок их ссоры.

– ... вечно нет до меня никакого дела... важнее меня... на последнем месте...

Почувствовав себя пятым колесом в телеге, я подошла к двери и прикрыла её, а потом уселась на стул. Какая-то часть вины лежала и на мне, ведь я пришла без приглашения, отвлекла Урусова, который, наконец, освободился.

Так что его невесту я могла понять.

Князь вернулся довольно быстро. Влетел в кабинет широким, размашистым шагом, выдававшим скрытое, бурлящее в крови бешенство, но со мной заговорил тихо, чеканя каждое слово.

– Завтра отправитесь в Тверскую губернию с Николаем Алексеевичем, я распоряжусь. Нынче отдам вам свой экипаж, Ефим проследит, чтобы вы благополучно добрались до квартиры.

– Благодарю вас... – потрясённо выдохнула я, не ожидая получить и половины.

– Идёмте, Вера Дмитриевна. Час уже поздний.

Урусов отвернулся, скрывая лицо, и я вновь почувствовала вину.

– Мне жаль, что так вышло... – поддавшись глупому порыву, тихо сказала я.

– Будьте добры, не вмешивайтесь не в своё дело, – неласково огрызнулся князь, и моё чувство вины словно ветром сдуло.

Вниз мы сошли в полном молчании. Кучер Урусова закряхтел, когда мужчина подвёл меня к экипажу.

– Отвезёшь Веру Дмитриевну, куда скажешь. Убедишься, что благополучно вошла в квартиру...

– А Лилианночка Сергеевна на пролётке уехали-с, – невпопад вздохнул Ефим, и раздражение захлестнуло князя с головой.

– Замолчи! – велел ледяным тоном. – Не твоё дело. Исполняй, что сказано.

Урусов подал мне руку в перчатке, чтобы я забралась в экипаж, тщательно избегая смотреть в лицо.

– Субботин будет у вас к семи утра, поезд отходит с Николаевского ровно в восемь, – произнёс на прощании и захлопнул дверь.

Качнувшись излишне резко, экипаж тронулся, и я отодвинула затворку, чтобы проследить, как Урусов, сгорбившись, повернулся и скрылся в здании, где располагалась его контора.

Несмотря на ощутимое недовольство, кучер Ефим не посмел отступать от приказа и проводил меня прямо до двери, с рук на руки передав Глафире, уже начавшей волноваться.

Я не стала рассказывать ей о письма стряпчего и о возможном наследстве, как и о поездке в Твери. Словно боялась говорить вслух, чтобы не спугнуть удачу. Вместо этого сообщила, что к семи утра за мной приедет помощник присяжного поверенного, и мы на целый день отправимся по делам. Попросила собрать корзину со снедью.

Глафира, смекнув, что я утаиваю часть правды, не полезла с вопросами. Деловито кивнула и обещалась разбудить меня рано, чтобы успела собраться.

Я думала, что не засну, но усталость и переживания взяли своё: я провалилась в сон, едва забравшись в постель, а проснулась ещё затемно, от голоса Глафиры, что пришла меня будить.

Утренние сборы заняли недолго. Чем был хорош скудный гардероб Веры: никаких сложностей с выбором одежды на день. Правда, существенным минусом являлось то, что я ходила в одинаковом, со стороны, наверное, казалась совсем обнищавшей женщиной. Я старалась думать об этом пореже.

Николай Субботин позвонил в дверь ровно в шесть пятьдесят. Глафира порывалась напоить его чаем, но он вежливо отказался и галантно забрал у меня корзину с лёгким перекусом.

– Вам передали еды на неделю? – юноша даже пошутил, когда мы вышли наружу.

– Глаша расстаралась.

На Николаевский вокзал прибыли задолго до отправления. Здание с величественным фасадом, украшенное колоннами и аркадами, уже гудело голосами: гомон, перекличка извозчиков, скрип тележек носильщиков, крики газетчиков. Газовые фонари всё ещё горели, хотя рассвет давно наступил.

Субботин уверенно повёл меня к билетной кассе.

– Иван Кириллович выделил средства на второй класс, – пояснил он, пока я во все глаза смотрела по сторонам.

Первый класс являлся привилегией аристократии и богатейших купцов: просторные диваны, ковры, зеркала, отдельные купе. Второй был куда скромнее, но всё же с мягкими сиденьями, обитыми сукном, и небольшими столиками у окна. В третьем классе на жёстких деревянных скамьях теснились крестьяне и мещане.

Мы прошли через просторный зал, где толпились пассажиры. Носильщики сновали с багажом, иногда сталкиваясь плечами. На платформе уже стоял поезд. Огромный паровоз с чёрной трубой пыхтел, выплёвывая в небо клубы дыма и искры. Меня обдало горячим угольным запахом.

– Хотите калач, Вера Дмитриевна? – вопрос Субботина вытащил меня из оцепенения.

– Что? Нет, нет... – произнесла я заплетавшимся от удивления языком и вновь прикипела взглядом к паровозу.

Знакомая картинка из учебников истории вдруг ожила, дышала, скрежетала железом, свистела.

Вагон второго класса выглядел солидно: высокие ступени, тёмная окраска дерева, латунные ручки на дверях. Кондуктор в форменной тужурке внимательно проверил билеты и кивнул, пропуская нас.

Внутри оказалось светло: большие окна, плотные шторы, у стен – мягкие диваны на четыре-шесть человек, обтянутые тёмно-зелёным сукном. Потолок белёный, с металлическими крюками для сеток под багаж. На полу лежал вытертый ковролин.

Я устроилась у окна, уставившись на платформу, где люди махали платками, обнимались на прощание, бежали за паровозом опаздывая.

Колёса скрипнули, и вагон вздрогнул. Через несколько минут раздался протяжный свист, и мы тронулись. Я вцепилась в подлокотники, чувствуя, как вибрация проходит сквозь тело, и невольно улыбнулась. Страшно. И захватывающе.

Поезд набрал ход, и я, наконец, оторвалась от окна. Николай Субботин, сидевший напротив, внимательно изучал расписание, переданное ему вместе с билетами.

– Вы в первый раз едете по железной дороге, Вера Дмитриевна? – с улыбкой спросил он, заметив моё изумление.

– Впервые, – призналась я и даже не соврала.

По такой железной дороге я действительно ехала впервые!

– Путь до Твери займёт около пяти часов, – сказал Николай. – Всего вёрст сто семьдесят. Вот, смотрите: ближайшая остановка – Клин. Там простоим несколько минут. Потом несколько станций поменьше... И уже Тверь, – увлечённо рассказывал он, явно довольный тем, что представился повод для разглагольствования.

Я не возражала.

– Николаевская дорога – гордость Империи. Самая скоростная. После Твери тянется до Петербурга. Но нам туда ни к чему.

Я решила быть снисходительной к его маленькому бахвальству и улыбнулась, не став говорить, что география Империи мне прекрасно известна.

Пять часов до Твери. Пять часов до нотариуса, визит к которому может всё изменить.