Текст книги "Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава 47

Обедать с Урусовым мы отправились в Стрельну. Я настояла, чтобы поехали в разных экипажах, и князь выглядел оскорблённым настолько, что я приготовилась к взрыву. Которого, конечно, не последовало, ведь хвалёная аристократическая выучка запрещала ему проявлять эмоции.

Время после того, как мы сделали заказ и ждали, пока принесут закуски, тянулось словно резина. За столом царило напряжённое молчание, и даже в первую нашу встречу я не могла припомнить подобного.

Урусов, надо отдать ему должное, пытался завязать непринуждённую беседу: расспрашивал о типографии и том, как мы сработались с новой помощницей. Даже переездом поинтересовался, пришёлся ли мне по вкусно доходный дом ближе к центру.

Я старалась отвечать, но разговор не клеился и получался пластмассовым. Реплики звучали искусственно, как в плохом сценарии: и он, и я говорили не впопад. Когда подали закуски, я обрадовалась невероятно: можно было занять рот едой, и необходимость поддерживать беседу отпала.

Но Урусов меня удивил. Поковыряв немного вилкой рыбную нарезку, он отложил столовые приборы и посмотрел на меня.

– Не будем затягивать, Вера Дмитриевна. Вижу, моя компания вам в тягость, – сурово сказал он.

Ах, если бы! В том-то, Иван Кириллович, и заключалась проблема: ваша компания мне нравилась, даже очень.

И потому я согласно кивнула, опустив взгляд в тарелку, чтобы ничем себя не выдать.

– На днях Морозов вынесет постановление, которым снимет с вас все обвинения по делу об отравлении графини Ожеговой, – Урусов не стал терять ни минуты и перешёл сразу к делу.

Я едва вилку на пол не уронила. Так и застыла с поднесённым ко рту кусочком рыбы и вскинула на Урусова взгляд. Он тоже на меня смотрел. Так, как не следовало.

– Повторите, пожалуйста, – попросила, когда вернулся дар речи, и я смогла связно говорить.

– С вас снимут все обвинения, – терпеливо произнёс он. – Морозов закроет дело.

– Но как это возможно? – я тоже отложила приборы и отодвинула в сторону тарелку. – Разве графиня Ожегова умерла своей смертью?

Князь хмыкнул и скривил губы. Резким жестом он поправил шейный платок и потянул манжеты сюртука, расправляя несуществующие складки.

– Нет, но никто не хочет скандала, к которому непременно приведёт расследование.

– А приведёт оно к нему, потому?.. – и я выразительно посмотрела на Урусова, ожидая продолжения.

– Ваш покойный супруг, граф Волынский и наследник Ожеговой были заядлыми игроками в карты, – нехотя сказал князь. – В отличие от двух последних, Игнат Щербаков играл неудачно и задолжал графу весьма крупную сумму. Не одному ему, но сейчас это неважно. А графиня Ожегова, пока была жива, не желала расставаться с землёй в самом центре Москвы, которая очень пришлась по вкусу Волынскому. Он как раз намеревался строить новую гостиницу, а наследник Ожеговой вложил в этот проджект все имеющиеся средства. Только вот они не ожидали, что старая графиня заупрямится и не согласится расстаться с наследием предков.

Князь перевёл дыхание и сделал глоток чая, пока я пыталась разложить услышанное по полочкам. О долге Игната перед графом Волынским я помнила. Как и о том, что неподъёмная сумма сперва уменьшилась вдвое, а потом и вовсе я получила записку, что никаких претензий граф к своему должнику не имеет. Это показалось мне подозрительным ещё тогда, но на одном подозрении обвинение не построишь. У богатых свои причуды, в конце концов, верно же?

– Как вам удалось выяснить про вложения в проджект и намерения графа Волынского строиться? – спросила я.

Урусов насмешливо фыркнул.

– Пара прескучных вечеров в московских гостиных, и я узнал все сплетни, которые гуляют по городу уже не первый год. Записка, которую вы тогда передали, стала отправной точкой. Я ведь знаю не только почерк Волынского, но и немало наслышан о самом графе. Он за копейку удавится, а здесь простил такую сумму? Ха! – когда князь увлекался беседой, или говорил о чём-то для него интересным, у него всегда делалось такое одухотворённое лицо, что невозможно было отвести взгляд.

С трудом я заставила себя отвернуться.

– То есть они сговорились и решили... расправиться с графиней Ожеговой, чтобы она не мешала им?..

– Может, хотели просто припугнуть. Или надеялись, что та заболеет, ослабнет или вовсе выживет из ума, и наследник сможет распоряжаться имуществом.

– Но это же чудовищно, – прошептала я. – А ещё из ваших слов следует, что Игнат был во всём этом замешан... то есть, он действительно виноват.

Урусов, с лица которого мгновенно слетело всё напускное веселье, посмотрел на меня как никогда серьёзно.

– Вероятно, да. Ничем иным прощение ему долга Волынским я объяснить не могу.

– Чудовищно... – вновь повторила я и резко поднесла к губам чашку, сделала судорожный глоток остывшего чая.

Это помогло, и сдавивший горло спазм немного отступил. Я сидела и не знала, что думать. Игнат Щербаков, чьё имя я пыталась отчаянно обелить, оказался действительно виноват.

А Вера?..

Могли ли и она тоже?..

Одна мысль заставила меня содрогнуться от отвращения и ужаса.

Но всё, что я успела узнать о Вере, подсказывало мне, что в деяния мужа она втянута не была. Может, и вовсе о них не знала, пока к ней не заявился полицмейстер Морозов. Слишком слабая, слишком тихая. Едва ли Игнат посвящал её в подобное.

– Простите, я должен был сообщить вам деликатнее, – повинился вдруг Урусов, который мой шок истолковал по-своему.

– Нет-нет, – я тряхнула головой. – Вы сообщили, как следовало. Я просто... сильно удивлена. И растеряна.

Подавив вздох, Урусов кивнул.

– Повторюсь, что с вас обвинения сняты, – подчеркнул он.

– Как так получилось? – тихо спросила я. – Разве полицмейстер Морозов не считал, что мы с покойным супругом были заодно? Действовали вместе, знали о намерениях друг друга.

– Может, раньше и считал, – князь небрежно пожал плечами. – А теперь изменил свои взгляды.

Не нужно было быть присяжным поверенным, чтобы догадаться почему.

– Как вы это сделали? – спросила я, перехватив взгляд Урусова.

– Я ничего не сделал, Вера Дмитриевна, – заупрямился князь. – Лишь пришёл к его непосредственному начальнику, Карлу Филипповичу, и изложил свои догадки.

– Что Игнат Щербаков мог быть убийцей, а его супруга ничего не знала? – я насмешливо вздёрнула бровь.

Явно недовольный Урусов сцепил челюсти и заскрипел зубами.

– Да, – процедил он холодно. – Именно так.

– Я вам не верю, Иван Кириллович, – отчеканила я, не отводя взгляда от его лица.

– Как вам будет угодно, Вера Дмитриевна, – глухим голосом произнёс он и отвернулся первым.

Непрошибаемый! Захотелось запустить в него салфетку или ударить ложкой по лбу.

Официанты принесли горячие блюда, но к своему я едва притронулась, всё прокручивая в голове рассказ Урусова. Игнат оказался подлецом, каких ещё поискать. Проигрался в пух и прах, пустил по миру не только себя, но и жену, а под конец взял на душу не один, а целых два страшных греха: поспособствовал смерти графини Ожеговой и сам поступил, как настоящий трус и слабак. Сбежал от проблем, оставив расхлёбывать всё жену.

А бедняжка Вера не справилась и надломилась, подпала под влияние не менее отвратительного Степана... Захотелось обнять ту несчастную женщину, которую окружали подлецы.

– Почему вы сказали, что дело закрыто? – припомнила я. – Разве же вы не нашли виновных? Действительно виновных, которые должны быть наказаны?

– Не нашёл, – Урусов мотнул головой. – Ни один суд не признает их таковыми без свидетельства вашего мужа, которое мы не сможем никогда получить.

– Они сгубили человека и уйдут безнаказанными? Они и мою жизнь могли погубить... – потрясённо прошептала я. – Мне повезло, что я встретила вас, и вы согласились помочь, потому что ненавидели Морозова...

Я резко осеклась и замолчала. Странная, невозможная мысль пришла к голову, и как я её ни гнала, уходить она не желала.

Урусов истолковал моё молчание иначе и поспешил заговорить.

– Им обоим будет настоятельно рекомендовано покинуть страну и поселиться где-нибудь далеко, в Париже, к примеру.

– И это всё? – вновь удивилась я. – Такова цена человеческой жизни?

– Чего вы хотите, Вера Дмитриевна? – Урусов зло прищурился. – Публичного разбирательства, чтобы подробности вашей жизни прополоскали все газетёнки? И это в преддверии открытия собственной типографии?!

Кажется, своей догадкой я попала в точку, потому что князь продолжил бросаться раздражёнными фразами.

– Вы бы никогда не отмылись от этого позора. В глазах многих остались бы пособницей мужа, на мечтах о своём журнале могли бы поставить крест. Бульварные газетёнки врали бы о вас в каждой статье, придумали бы такую грязь... – он с отвращением скривился и потянулся к чашке.

Воспользовавшись небольшой заминкой, я спросила прямо в лоб, устав от экивоков.

– Вы походатайствовали обо мне перед Карлом Филипповичем? Поручились за меня? Что-то пообещали, а взамен они оставят меня в покое?

Урусов обжёг меня таким яростным взглядом, что я убедилась в своей правоте.

Глава 48

– Вы, помнится, спешили, Вера Дмитриевна, – кисло произнёс Урусов. – Что хотел – я вам сообщил. Больше добавить мне нечего.

– Я всё равно узнаю.

Князь очень выразительно на меня посмотрел.

– Сомневаюсь.

Схватив салфетку с колен, я скомкала её и бросила на скатерть. От вопиющего нарушения этикета брови Урусова поползли вверх, и мне захотелось кинуть салфетку прямо ему в лицо.

– Снова пожертвовали собой, Иван Кириллович? – едко осведомилась я.

Князь окаменел, только в глазах вспыхнули и тут же погасли угли.

– Если вам так угодно думать, – холодно произнёс он, и я почти физически чувствовала, как он обрастал толстым панцирем и закрывался в нём всё сильнее и сильнее.

– Мне от вас не нужны жертвы, – повторила настойчиво, ловя его взгляд, которым он упрямо избегал со мной встречаться.

– Что же вам тогда нужно? – поинтересовался он с насмешкой, но я решила ответить серьёзно.

– Каждый человек имеет право на счастье. Вы хороший человек, князь, и заслуживаете быть счастливым.

Никогда я не могла подумать, что столь простые слова окажут такой сильный эффект. Лицо Урусова окаменело, только дёрнулся подбородок, когда он стиснул челюсти. Он развернулся ко мне всем телом и впервые посмотрел открыто в глаза, а потом произнёс безжалостно и твёрдо, словно провозглашал приговор.

– Я не хороший человек, Вера Дмитриевна. Вы глубоко ошибаетесь, и столь лестного мнения о себе я не заслуживаю.

– Вы не могли спасти брата. Он сам выбрал свою судьбу, – понизив голос до шёпота, сказала я, и Урусов поморщился как от зубной боли. – Вы не виноваты. И не должны нести этот крест до конца жизни, потому что...

Я резко замолчала, когда поняла, что к горлу подкатили неизвестно откуда взявшиеся слёзы. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, восстанавливая дыхание, и всё это время я чувствовала на себе пронзительный, внимательный взгляд Урусова. Конечно, он заметил моё состояние. Не мог не заметить и вздохнул.

– Вы не должны огорчаться из-за меня.

– Так сделайте что-нибудь, чтобы я не огорчалась! – воскликнула шёпотом и вновь осеклась.

Какое-то время ушло, чтобы привести себя в порядок и справиться с нахлынувшими чувствами. Князь сидел ко мне полубоком и смотрел в одну точку, прикипев к ней взглядом.

Успокоившись, я решительно засобиралась.

– Благодарю за помощь, Иван Кириллович, – сказала на прощание.

Подумав, решила не настаивать на оплате счёта за его услуги. Знала, что гордый князь откажется и обидится. Урусов поднялся из-за стола, чтобы меня проводить. Смотрел он на меня так, словно видел в последний раз, хотя бы оба знали, что это не так.

– Вы всегда можете на меня рассчитывать, Вера. Всегда, – произнёс он и, отобрав пальто у метрдотеля, помог мне его надеть.

Затем проводил в экипаж, заплатил наперёд извозчику, и я уехала, а он остался у входа в ресторацию. Довезли меня до гостиницы, в которой остановился Дмитрий Фёдорович.

Я попросила его встретиться со мной до того, как вернётся в Тверь, и нотариус уже поджидал меня в скромном лобби. Ещё утром во время подписания документов он показался мне взволнованным, и сейчас я в этом убедилась. В глазах его читалось настороженное ожидание. Кажется, он понял, что про дневники Марфы Матвеевны я соврала и сжигать их не собиралась.

– Рад видеть вас снова, Вера Дмитриевна, – тем не менее он постарался сохранить хорошую мину при плохой игре и заговорил о всяких пустяках, когда мы разместились за небольшим столиком в лобби гостиницы и попросили принести чая.

– Дмитрий Фёдорович, вы знали, что у Марфы Матвеевны родился сын вне брака? – спросила я прямо, почувствовав смертельную усталость от бесконечных тайн и сложностей.

Нотариус такого явно не ожидал и застыл на несколько мгновений, смотря на меня расширенными глазами.

Я решила ему помочь.

– Я прочитала письма и дневники. Так что знаю правду из первых уст.

Резким жестом Дмитрий Фёдорович оттянул галстук, словно тот вдруг стал удавкой, и провёл тыльной стороной ладони по лбу, смахивая пот.

– Грешен, да. Знал я, – охрипшим голосом вымолвил он, и я поняла, как сильно его тяготила эта тайна.

– Расскажите мне всё, – попросила и вздохнула.

Нотариус нервно, даже как-то смущённо улыбнулся.

– Права моя супруга, лицо держать я не умею, – повинился он. – Наверное, теперь большого греха не будет, Марфа Матвеевна держит ответ уже не перед людским судом... все мы там будем.

Я молча кивнула. Пока подошедший официант расставлял чай и варенье с баранками, мы ни о чём не говорили, но как только он удалился, нотариус вновь смущённо кашлянул.

– Простите, Вера Дмитриевна, всего уж я не знаю. Только что родился мальчик, и его отдали. Марфа Матвеевна его потом очень искала, уже после смерти батюшки... Тогда-то она и открыла мне правду. Я ей, конечно, помогал... – он замолчал и нахмурил брови, словно говорил о чём-то неприятном, и я насторожилась.

Кажется, ещё в одной истории не будет счастливого конца.

– Большая удача, что мальчишку удалось отыскать.

– Как?! – не выдержав, воскликнула я громче, чем следовало, и привлекла внимание других постояльцев.

На нас укоризненно посмотрели, но я не обратила внимания, не сводя изумлённого взгляда с нотариуса.

– Но ведь Марфа Матвеевна меня указала в завещании. Неужели не успела его изменить в пользу родного сына?

Дмитрий Фёдорович пожевал губы и повёл плечами.

– Напротив. Как раз успела и велела вписать ваше имя.

– А сын?..

– Ему не досталось ничего, – даже голос у нотариуса изменился, стал таким жёстким, как я никогда не слышала. – Я же сказал, Вера Дмитриевна, мальчишку – нынче уже мужчину – я отыскал, и Марфа Матвеевна даже тайно приезжала в Москву, чтобы на него посмотреть.

– И что же?..

– Подробностей я не знаю, но вернулась она в расстроенных чувствах. Заперлась у себя и неделю не выходила и визитёров не принимала, запретив слугам кого-либо пускать в дом. Потом оправилась и стала прежней, но о сыне мы с ней никогда больше не говорили. Я заикнулся спросить, когда Марфа Матвеевна сказала, что хочет изменить завещание, но она ничего не ответила. Только велела забыть о нём, словно его не было никогда.

Да уж.

Я усмехнулась про себя. А характером дочь пошла всё же в отца. Не так просто отрезать кровиночку, которую сперва потеряла, а потом искала долгое время. Что же такого могло случиться? Встретились ли они?..

Пригубив чая, я посмотрела на нотариуса. Тот выглядел сконфуженным. Дмитрий Фёдорович был приличным, хорошим человеком, и выбалтывать чужие секреты ему не нравилось.

Мне тоже не нравилось их слушать, только вот выбора не было, ведь оставались ещё тайны, связанные с прошлой жизнью Веры.

– Вы знаете, как зовут сына Марфы Матвеевны? – спросила я, и нотариус вновь поморщился.

Кажется, надеялся, что я не задам этот вопрос.

– Знаю, как не знать, – пробормотал он. – Я же разыскал его по церковным книгам. Борис Никифорович Кузнецов он.

И вдруг воспоминание пронзило меня, и я вздрогнула, уронив на пол чайную ложку.

– Что с вами? Вы побледнели, вам дурно? Простите дурака старого, негоже юной даме такие вещи слушать, – запричитал нотариус.

Мне действительно стало дурно. Но не из-за услышанной истории. Спешно и даже немного грубо я заторопилась домой. С Дмитрием Фёдоровичем простилась скомканно, но он будто был рад и совсем не обиделся. Всё же разговор его тяготил.

Весь путь до новой квартиры я просидела в экипаже как на иголках, мечтая, чтобы мы поскорее доехали. В прихожую буквально влетела и сходу набросилась на Глафиру, напугав её взбудораженным видом и громким голосом.

– Где коробки со всеми визитками, которые мы забрали из старой квартиры? – спросила я, чувствуя, как дрожат руки.

– Барыня, вы чего как полоумная? – та захлопала глазами, и пришлось топнуть ногой, чтобы Глафира стала расторопнее.

– Немедленно отыщи!

Руки тряслись, и потому, когда обиженно сопящая Глаша принесла коробку, перебирала я визитки невероятно долго. Наконец, на самом дне отыскала скромный прямоугольник без вензелей и украшений и похолодела.

« Жду встречи. Твой Б.». – значилось на нём.

Ещё очень давно Глафира сказала, накануне смерти Вера ходила на встречу с человеком, оставившим эту самую карточку.

Б – это брат?

Или Борис?..

Глава 49.

Князь Урусов.

– ... совсем меня не слушаешь…

Жалоба матери выдернула меня из глубокой задумчивости.

Избежать этого визита не было никакой возможности, вдовствующая княгиня Урусова отмечала свои именины, и я, как старший сын, обязан был присутствовать.

С невестой.

Лилиана щебетала и щебетала, сидя по правую руку от меня. Улыбалась гостям, болтала с матушкой, приветливо что-то говорила моей сестре. Лучилась довольством, иными словами. Это было второе наше совместное появление в свете за весь год, первое состоялось в Дворянском собрании, куда я был вынужден взять невесту, чтобы иметь возможность помочь Вере.

А на именины она получила от моей матери отдельное приглашение. Но я ждал, что она явится, и потому не удивился, увидев невесту выходящей из экипажа.

– Я слушаю, – подавив усталость и раздражение, я повернулся к матери.

За огромным столом собралось с два десятка гостей, в большинстве – её старинные подруги и несколько сослуживцев отца, давно вышедших на пенсию. Кроме них лишь сестра с мужем и старшим сыном и я с невестой.

Мать смотрела на меня с укором, с которым я настолько сроднился, что уже и не представлял её взгляд, обращённый на меня, без него.

– Иван слишком занят на службе в последнее время, – прощебетала Лилиана и уже собралась покровительственно положить ладонь мне на локоть, но вовремя перехватила мой взгляд и притворилась, что просто взмахнула рукой.

– Да? – матушка поджала губы. – До сих пор не понимаю, зачем тебе это нужно, Иван. Совсем не подходящее князю Урусову занятие.

– Вы повторяете это уже почти пятнадцать лет, – любезно улыбнулась я.

В глазах матери вспыхнуло недовольство. Я же залпом осушил полный бокал, и недовольство усилилось.

Прекрасно.

Повиновавшись моему жесту, лакей вновь наполнил бокал до краёв, и я сделал большой глоток.

Это поможет пережить вечер.

– В моё время мы не смели так говорить с родителями, – смерив меня прищуренным взглядом, мать обратилась к соседке по столу: княгине Шереметьевой.

– Это правда, – вздохнула та и покачала головой. – Но в такие уж времена мы живём.

– Именно так, моя дорогая, именно так, – покивала матушка. – Подумать только: сын и глава семьи ходит на службу каждый день, словно какой-то прапорщик! Уму непостижимо.

Я бы осушил ещё один бокал на глазах у них, но не хотел терять над собой контроль. Потому пришлось вежливо оскалиться и отвернуться сразу от всех: матери, её подруги и Лилианы.

Сестра сидела напротив, молчаливая и даже напуганная. Неужто вновь что-то случилось с драгоценным муженьком? Или намерена просить у матери денег и потому опустила очи долу?.. Её бесполезный супруг, но зато с титулом барона, с аппетитом уплетал изысканную говядину, их старший сын – бледный мальчишка с длинной шеей – испуганно косился по сторонам.

– ... ах, если бы Павлуша был сейчас с нами, – услышал я вздох матери и сильнее сжал ножку бокала.

– Ваня, – сестра посмотрела на меня огромными, оленьими глазами. – Ты не мог бы... не мог бы уделить Мишелю немного времени после ужина? Нам нужна твоя помощь?

– Снова? – хмыкнул я, и она обиженно засопела.

Тянуло запустить бокал в стену. Любопытно, так полагается вести себя князю в глазах моей матушки? Бить посуду, кричать на слуг?

Единственная женщина, которой я хотел помочь, по-настоящему хотел, избегала меня как огня.

Какая превратность судьбы.

Я вспомнил Веру в нашу последнюю встречу, и мне вновь стало тошно. Я разочаровал и её. Она меня жалела. Удивительная женщина.

Сбоку в сознание вонзались голоса Лилианы и матери. Кажется, они обсуждали очередную светскую сплетню. Прикрыв на мгновение глаза, я представил такой же вечер через десяток лет. Мы женаты, и эти узы связали нас крепче любых верёвок. Ничего не изменится, и я по-прежнему буду источником недовольства и для матушки, и для дражайшей супруги, ведь работать меньше я не стану. Лилиана морщит носик, мать ей поддакивает, я сижу, скриплю зубами и терплю...

... – правда, Иван Кириллович? – невеста дала о себе знать и легко прикоснулась к моему локтю.

– Что именно? – сухо спросил я, даже на неё не взглянув.

Но Лилиана не позволила досаде коснуться своего прелестного личика.

– Мы обязательно порадуем вашу матушку внуками, – с нажимом произнесла она.

Я посмотрел на неё и натолкнулся на хищный, акулий взгляд. Моя мать поправила сапфировое ожерелье на груди.

– Твой отец подарил мне его на рождение Павлуши, – сказала она и погладила насыщенно-синие камни. – Ты должен будешь преподнести Лилиане бриллиантовую пару, как благодарность за её ангельское терпение. Ах, моя дорогая, мне так жаль, что ваша помолвка затянулась.

– Ничего страшного, мам а , – сладко улыбнулась невеста. – Мы уже гораздо ближе к её окончанию, чем к началу, – и она сомкнула пальцы на моём локте.

– Отпусти, – бросил я сквозь сжатые зубы, и нехотя Лилиана разжала хватку.

Я нарочитым движением стряхнул с торжественного фрака невидимую соринку и одёрнул рукава.

Внуки...

Речь о них заходила всякий раз, как Лилиана встречалась с моей матерью. Любой разговор непременно сводился к этой теме. Кажется, мне придётся привязать к себе дражайшую супругу, чтобы она не сделала меня отцом бастрюка.

Я нанял кое-кого, чтобы следил за ней. Потому что опасался, что в её хорошенькую головку придёт мысль как-то насолить Вере. В первую очередь Лилиана была женщиной, и она чувствовала, не могла не чувствовать, что меня тянет к Вере. Не знала лишь, как сильна эта тяга. Я пытался обуздать своё влечение – для её же блага. Не искал встреч после той возле её старого дома, не навязывал свою помощь, хотя узнавать новости о Вере от других мужчин было неприятно.

Давыдов поручился за неё перед купечеством, Головин вкладывал средства в её проджект, а Субботин занимался всеми её прочими делами.

Мне же была уготована участь стороннего наблюдателя.

Я делал что мог. Посещал ненавистные светские вечера, узнавал сплетни о наследниках графини Ожеговой. Нарочно проигрался в карты в салоне у Волынского и услышал немало любопытных вещиц. Сделал солидное пожертвование в благотворительное общество одной графини, и её счастливый муж раздобыл для меня нужные сведения и документы за два дня. Даже пообещал Карлу Филипповичу ходатайствовать о закрытии разбирательства из-за смерти Павла, чтобы он вывел Веру за круг подозреваемых. Вероятно, Морозов за свой произвол никак наказ не будет.

Но здесь, конечно, Карл Филиппович показал, что плохо меня знает. Добиться разжалования Морозова за произвол по делу сударыни Щербаковой мне ничто не помешает. Так или иначе, но полицмейстера я отправлю в отставку. Правда, самое место ему по ту сторону тюремной решётки...

Но жить должны живые. Павла моя месть не вернёт. И свою ошибку я уже никак не исправлю.

Зато Вера сможет жить без оглядки на своего жалкого муженька. Никак не могу понять, как же она вышла за Игната Щербакова. Не иначе по родительскому принуждению, ничем иным нельзя объяснить, что такая умная, смелая, яркая женщина стала женой такого мужчинки. Одни его карточные долги чего стоят. И сговор с Волынским, и то, что он пошёл на смертоубийство... а после не выдержал и избрал для себя самый лёгкий путь, оставил жену в одиночестве и без средств к существованию. Разбираться с тем, что он сотворил.

Поступок труса, подлеца и законченного негодяя.

Но и слава богу, что так сложилось. Теперь Вера расцвела. Замысел с выпуском журнала казался мне безумством с самого начала, но вот уже она заключила договор товарищества и вовсю занимается типографским оборудованием. Спасибо Давыдову, регулярно сообщает мне последние новости. Не иначе как хочет позлить.

– Иван, – сестра окликнула меня, когда мы поднялись, наконец, из-за стола.

Дамы должны были направиться в гостиную: беседовать, пить кофе, играть в карты. А мужчинам надлежало проследовать в курительную комнату с бокалами чего-нибудь. За спиной Анны топтался её супруг Мишель. Заговорить со мной первым он, кажется, опасался.

– Не мог бы ты выслушать... – начала она, но я резко оборвал.

– Позже, – и заспешил по коридору, пока сестра не вцепилась в меня, словно клещ.

Вместо курительной комнаты я отправился на веранду на первом этаже. Хотелось подышать свежим воздухом и не видеть никого. Светские мероприятия утомляли невероятно. Недовольный взгляд маменьки стоял поперёк горла. Голос Лилианы вонзался в оголённые нервы острыми иголками.

Оказавшись снаружи, я рванул галстук, ничуть не заботясь о том, как буду повязывать его обратно.

Как-нибудь.

Подойдя к перилам, я вцепился в них ладонями и навалился всем телом, чувствуя, как почти до боли напряглись плечи, как заломило руки. От галстука я избавился, но ощущение петли на горле никуда не исчезло. Напротив, она всё уменьшалась и уменьшалась, сдавливая меня.

Вера была не права. Я не хороший человек, и не заслуживаю ни её жалости, ни её слёз.

Подумать только, она едва не заплакала из-за меня.

Я помню очень чётко, как врос тогда в землю, возле её старого дома, увидев в её глазах слезы. По позвоночнику словно разряд молнии пробежал, настолько они меня ошеломили.

А я совсем не привык чувствовать себя ошеломлённым. Эта женщина не плакала в момент полного отчаяния, когда я впервые увидел её в кабинете Морозова. Не заплакала, когда поначалу я отказался ей помогать, подозревая во всех грехах – и вспоминать стыдно.

А здесь – с трудом сдержалась, слёзы уже дрожали на ресницах, когда она пришла в себя и сердито их смахнула.

И с чего бы ей плакать?..

Как она сказала? Я заслуживаю счастья и не виноват, что с Павлом случилась беда?

Не заслуживаю. И виноват. Не отвадил от него эту змею, позволил Лилиане вовлечь брата в это безумие. И не помог, когда он попросил.

– Ой! – испуганный писк заставил меня перестать терзать перила и повернуться.

В дверях, не решаясь пройти дальше, застыл мальчик, мой племянник и старший сын Анны, названный Кириллом в честь нашего отца.

– Прошу прощения, не хотел помешать, – сказал он тихо и опустил голову.

Дети должны быть видны, но не слышны. Так воспитывали нас, так сестра воспитывала его.

– Проходи, – вырвалось у меня помимо воли.

Признаться, делить веранду с мальчишкой не хотелось. Я предпочёл бы упиваться своим одиночеством.

– Благодарю, – по-прежнему негромко прошелестел он и осторожно прикрыл за собой дверь.

Он смешно вертел тощей шеей, осматриваясь, и напоминал цыплёнка. Торжественная одежда сидела на нём неряшливо, словно впопыхах была перешита с чужого плеча. Признаться, дети сестры не сильно меня интересовали, и в последний раз мальчишку я видел... два года назад? Три?

Он тоже смотрел на меня, как на незнакомца, и не решался заговорить.

– Ты разве не должен быть с гувернёром?

Безобидный вопрос заставил его густо покраснеть. А я вспомнил, что по безразличию выкинул из памяти: средств на гувернёра для старшего сына у сестры и её беспутного муженька не было.

– Я вполне неплохо справляюсь один, – и он выпятил вперёд тощую грудь, лелея раненую гордость.

– Вот оно что, – кивнул я.

К счастью для него, Кирилл почти не был похож на своего отца, зато до боли напоминал моего. Наша порода, как говаривала матушка. Урусовская.

– А вы тот самый дядюшка, который стал присяжным поверенным? – племянник с робостью посмотрел на меня и сделал маленький шажок ближе ко мне.

– Тот самый? – я вскинул брови, и он замялся.

– Матушка много о вас говорит, – сказал немного погодя. – Что вы... эээ... спаситель и благодетель, а папенька... кхм... и мизинца вашего не стоит.

Кирилл смотрел на меня с интересом, я на него – с изумлением. Вот уж не думал, что дома Анна так проходится по муженьку.

– Что ещё говорит твоя матушка? – спросил я механически.

В его ответе я не был особо заинтересован, но мальчишка смог меня удивить.

– Что вы очень несчастны, – сочувственно вздохнул племянник.

Это Анна так говорит?.. Я недоверчиво покачал головой. А я думал, что сестрица только и способна просить об одолжениях да умолять матушку о дополнительных средствах.

Оказалось – нет.

– И почему же я несчастен? – теперь я посмотрел на мальчишку с интересом.

Кирилл бросил на меня косой взгляд и прикусил губу.

– Не знаю, но она говорит, что вы себя непременно погубите.

Я хмыкнул.

– Тебе говорит?

– Нет, – у племянника хватило совести смутиться и густо покраснеть. – Папеньке. Когда они ругаются, а ругаются они каждый день.

Он принялся возить носком туфли по каменным плитам. Я присмотрелся к нему повнимательнее, потому что меня в его возрасте за такое могли и высечь.

– Я тоже хочу стать поверенным, как вы, – ободрённый моим интересом, мальчишка разоткровенничался. – Мама говорит, это благородное занятие.

С трудом я удержал кривую усмешку.

– Прежде хорошо подумай, – посоветовал я. – Быть благородным – не всегда хорошо.

– Правда? – Кирилл захлопал глазами.

– Правда.

Задумавшись, он смешно почесал нос.

Хорош из меня советчик для ребёнка, конечно.

– А вы поэтому несчастный? Потому что благородный? – склонив на бок голову, племянник разглядывал меня с неиссякаемым интересом.

Какие, однако, вольные нравы царят в семье моей сестры. И как мало я знаю об Анне и том, как они живут.

– Нет, не поэтому, – я покачал головой.

– Мама говорит, – снова завёл Кирилл, – что я не должен становиться поверенным. Что вам это счастья не принесло. А это правда? – пытливо спросил он.

– Я не знаю.

И вдруг я понял, что ответил совершенно искренне. Я любил то, что делаю. Я горел своей работой. Я тратил на неё добрую часть дня, но...