Текст книги "Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава 44

Князь Урусов

И вот так в центре полутёмного двора в окружении слуг, носильщиков, саквояжей и извозчиков я рассказал женщине, которая не покидала моих мыслей, правду.

– Мой младший брат Павел... он очень любил Лилиану. Их помолвку заключили наши отцы, она жениха ни во что не ставила. Павел вырос слабохарактерным, можно так сказать. Ведомым. Здесь нужно благодарить нашу мать...

Я скривился и замолчал. Вера – удивительно – не уходила. Стояла и слушала мою жалкую исповедь. Только глаза у неё странно блестели, но всему виной свет газового фонаря.

– Брат хотел впечатлить невесту, которая, даже помолвленная, слишком много внимания обращала на меня. Сейчас я думаю, Павел за это меня тайно возненавидел... – я поморщился и помассировал пальцами глаза.

Теперь я на многое смотрел иначе.

– Тогда у всех на слуху было очередное неудавшееся покушение на генерал-губернатора Москвы... Вокруг террористов ходил романтичный флёр. Экзальтированные барышни тайком передавали им письма в казематы.

Брови Веры взлетели вверх, и я не сдержал усмешку. Я, как и она, никогда не мог ни понять, ни принять подобное.

– Лилиана тоже увлеклась террористами, разговоры о них не сходили с её уст, взгляд горел восторженным огнём... Даже мне знаки внимания оказывать перестала, – я сглотнул и продолжил, безотрывно вглядываясь в лицо Веры. – В общем, чтобы её впечатлить, Павел связался с одной из спящих ячеек.

– Ваш брат стал террористом?! – ахнула она.

– Хуже, – жёстко ответил я. – Он стал поддерживать их деньгами, которые изымал из семейного капитала князей Урусовых! Он отдал им заброшенный дом с флигелем, там они сделали Ставку.

Тянуло сплюнуть на землю, потому что весь рот заполнила ядовитая горечь. Конечно же, я не стал.

– Когда я узнал... мне донёс сторож... Думал, что убью брата. Мы страшно поссорились, наговорили друг другу много несправедливых слов.

На мгновение я прикрыл глаза, вспоминая перекошенное злобой и ненавистью лица младшего братишки Павлуши. Он кричал, брызжа слюной, что я во всём повинен, что его невеста не желала на него смотреть, не сводила с меня взгляда, а его за человека не считала, пока он не стал мужчиной и не начал помогать этой террористической шушере.

« – Теперь Лили вместе со мной придумывает шифры к письмам и пересылает деньги! – вещал он с восторгом не меньшим, чем глупая гимназистка. – Она меня поддерживает, восхищается мной! Говорит, что любит...».

Я его ударил, потому что слушать этот бред было невыносимо. Ударил и наорал в ответ, назвал бесхребетным слизняком, который погубит семью, сведёт в могилу мать, сделает нашу сестру парией в обществе, уничтожит мою карьеру присяжного поверенного…

Сказал, чтоб не смел больше никогда ко мне обращаться, что не подам ему руки, запретил брать деньги из семейного капитала, отдал соответствующее распоряжение управляющему.

Павел, пусть и испорченный властной матушкой, всё же был Урусовым по крови, а потому – страшным гордецом.

Потому он ушёл из моего дома и, лишённый средств для поддержки своих сомнительных дружков, решил изыскать их, играя в карты. И проигрался. И попал в цепкие лапы полицмейстера Морозова, который, увидев его надлом, начал таскать брата по бесконечным допросам, ломая его через колено.

Я слышал, что к тому времени Павел стал нервным, чрезмерно дёрганным и уже плохо себя контролировал.

О дальнейшем судить тяжело... Он попросил, презрев ссору и обиду, у меня помощи, а я отказал. Решил хорошенько его проучить. Чтобы навсегда отбить охоту к самодурству. Он остался один. Без поддержки. Запуганный Морозовым, страшился, что полицмейстер докопается и до его связей с террористами.

И решил разобраться со всеми проблемами раз и навсегда.

Так не стало моего брата.

А на похоронах ко мне подошла Лилиана со стопкой его писем, расписками и прочими доказательствами вовлеченности Павла в деятельность террористов.

Это уничтожило бы семью.

И она потребовала стать моей женой. Хотела быть княгиней Урусовой.

– ... теперь вы знаете правду, Вера Дмитриевна, – глухо договорил я.

И опешил, когда посмотрел на неё: по щеке скатилась слеза.

Она что же, плакала из-за меня?..

– Мне очень вас жаль, Иван Кириллович, – сказала эта невозможная женщина. – Очень, – и грустно улыбнулась дрожащими губами.

И тогда я опешил во второй раз. Не только плакала, но и жалела меня?..

– Что вам грозит, если вскроется правда о вашем брате?

– Позор и бесчестие, – я небрежно пожал плечами. – Мать, вероятно, не переживёт, она очень любила Павлика. Меня – поражение в правах, запрет на ведение деятельности присяжного поверенного... Наверное, изымут часть имущества, отправят подальше из страны.

– То есть вас не осудят вместо него?

– Только людской суд. Доказать, что я не знал о том, что творил Павел – будет сложно, но не невозможно. Он подделывал мою подпись... Я заткнул рот нашему управляющему огромной суммой, но при необходимости он даст показания, что почерк не мой. А во многих случаях, когда Павел это творил, я был за границей.

Я замолчал.

– Но на деятельности присяжного поверенного будет поставлен крест. К ней вернуться мне не позволят никогда.

Вера смотрела на меня, глубоко задумавшись. Меж бровей у неё залегла морщина, глаза были прищурены.

– И вы готовы жениться на Лилиане Сергеевне? После всего, что произошло? Лишь бы не покрыть своё имя позором? – спросила она медленно.

– Вы не понимаете... – я сокрушённо покачал головой.

Все же мы с Верой были из разных миров. Постулаты о семейной чести мне вбивали в голову с самого детства. Я рос и знал, что однажды возглавлю род Урусовых, что моё поведение должно быть безукоризненным, чтобы на наше имя не легло чёрное пятно...

– Не понимаю, – ответила она жёстко и поджала губы. – И впрямь не понимаю, Иван Кириллович, почему вы готовы принести себя в жертву каким-то эфемерным понятиям. И не только себя... – добавила она уже тише.

– Для вас, может быть, это пустяк. Для меня – то, чем я обязан жить и умереть.

– Кому обязаны, Иван Кириллович? – спросила Вера горько. – Кому вы обязаны?! Вашей семье? Лилиане? Всё это глупо, просто глупо! То, как вы себя закапываете в угоду бог весть чему!..

Она резко замолчала, взмахнула рукой, а потом прижала кулак к груди.

– Уходите, князь, – произнесла она безжалостно. – Я бесконечно вам благодарна за то, что вы помогли мне в самом начале. И за то, что сделали потом. И за двух моих первых инвесторов, я всё же уверена, что Давыдова убедили вы, да и князю Головину наверняка посоветовали, но...

Облизав губы, Вера качнула головой.

– Но теперь уходите. Женитесь на графине Вяземской, сохраняйте семейную честь, никому ненужную, будьте несчастны с ней до конца жизни, возненавидьте друг друга ещё сильнее... глупый вы мужчина! – последние слова сорвались с её губ восклицанием.

Странно всхлипнув, Вера резко развернулась и сбежала, предусмотрительно прижав к груди руки, что я не смог её удержать.

Но я бы не попытался.

Она права. Я не должен был появляться здесь сегодня. Я совершил ошибку, но впредь она не повторится. Я не посмею больше заманивать эту женщину в свою жизнь.

Вера права, но ей не понять.

Есть вещи важнее личного счастья. Честь. Положение в обществе. Семья. Наше имя, наш род.

Который, правда, прервётся на мне, ведь я не позволю Лилиане испортить жизнь ещё одному человеку, особенно – невинному дитяти.

Глава 45

Вера

– Вера Дмитриевна, голубушка, что с вами? Лица на вас нет! – тверской нотариус, с которым мы обедали в ресторации, укоризненно покачал головой. – Нельзя же так себя изводить, надобно отдыхать.

С трудом я вынырнула из пучины своих размышлений и сосредоточилась на беседе с Дмитрием Фёдоровичем. Как обещал, он приехал в Москву, привёз драгоценности и бумажные векселя, которые я тогда не решилась забрать из Твери. Я встретила его на вокзале, и сразу после поезда мы направились обедать, а затем собирались в банк.

За отдельным столиком неподалёку от нас сидели племянники, которых Дмитрий Фёдорович взял с собой в качестве охраны.

– Вещи-то у меня ценнейшие, – приговаривал он, постукивая по чемоданчику. – Вот запрём всё в ячейке, и совесть моя будет чиста, буду считать, что исполнил долг перед Марфой Матвеевной.

Поездка привела нотариуса в радостное и невероятно восторженное настроение, было видно, что в Москве он бывал нечасто, а потому искренне наслаждался визитом.

Чего нельзя было сказать обо мне. От разговора я постоянно отвлекалась, погружалась в размышления и никак не могла сосредоточиться, что же Дмитрий Фёдорович мне втолковывал.

– Всё проджект ваш... – нельзя не сказать, что моя реакция нотариусу не очень-то была нужна, он справлялся сам.

Вот и теперь, не дождавшись ответа, придумал его и продолжил вести дискуссию.

– Всё же типография – мужское дело, Вера Дмитриевна. Вы бы подумали... может, дом призрения какой открыли, сиротам помогли бы, – озабоченно сказал мужчина.

– Да-да, – невпопад согласилась я.

Несколько дней прошло, как Урусов нежданно-негаданно нагрянул в старую квартиру, разбередив мне сердце, и никак не получалось выбросить его из головы. Даже переезд и многочисленные коробки, картонки, саквояжи не помогли отвлечься от неприятных мыслей.

Хорошо ещё Дмитрий Фёдорович решил, что голова моя забита делами, а не сердечными глупостями. Впрочем, типографией я тоже занималась. Недавно закончили осмотр сохранившегося оборудования, я получила полный отчёт и опись всё, что надо заменить и починить. Часть деталей придётся дожидаться из-за границы, часть можно отыскать в Москве или Санкт-Петербурге. В общем, к собственному журналу я была всё ближе и ближе с каждым днём, и уже начала делать первые наброски.

Какую я хочу обложку, что будет на главном развороте, где какие блоки разместить... Задумалась в деталях и о наполнении. Старалась подмечать мелочи, которые будут всем интересны или смогут кого-то взволновать.

Я решила, что обязательно введу рубрику « Женщина-предприниматель » и буду писать о купчиках или владелицах собственных лавок, магазинчиков. Ещё обязательно про здоровье, красоту, гигиену и уход за собой, потому что, конечно, разница между XXI веком и XIX была значительной. Затем про образование и саморазвитие, бытовые секреты, как экономить бюджет и вкусно питаться и в конце что-нибудь лёгкое.

Также придумала редакторскую колонку, где я буду отвечать на письма читательниц (надеялась, что они появятся), и где могут подниматься сложные, волнующие женщин вопросы.

Все свои задумки я упорядочила, занесла в ежедневник, даже набросала содержание первых трёх выпусков, чтобы не забыть.

– Вера Дмитриевна, голубушка, идёмте, – голос нотариуса вновь прорезался сквозь мою задумчивость.

Оказывается, мы уже закончили обед, и я даже съела первое и частично второе блюдо.

Нет, решительно пора брать себя в руки и заканчивать эти глупости.

– Простите, Дмитрий Фёдорович, – повинилась я. – Голова действительно забита делами типографии.

– Я вижу, – немного сварливо и обиженно отозвался нотариус, и я подавила вздох.

Затем взяла его под руку, что мужчине явно польстило, и вместе мы покинули ресторацию.

– А может, всё же к нам переберётесь? В Тверь-то? – едва тронулся экипаж, в который мы сели, Дмитрий Фёдорович вернулся к прерванной беседе.

Со мной он говорил... с какой-то отеческой теплотой и журил очень мягко.

– Свежий воздух у нас не чета московскому. Чай бы с баранками пили, мужа хорошего, надёжного нашли бы, – продолжал увещевать меня нотариус.

– А что, кто-то на примете есть? – вяло улыбнулась я, вновь думая о совершенно неподходящем мужчине.

– Найдём! – уверенно заявил Дмитрий Фёдорович.

За лёгкой болтовнёй ни о чём мы добрались до банка, и там нас встретили радушно, как бесценных гостей. Я перехватила на себе изумлённый взгляд нотариуса и усмехнулась уголками губ. Да, я теперь в числе любимых клиентов.

Ждать на сей раз пришлось довольно долго, поскольку прежде я ячейки в хранилище не касалась и с её содержимым не знакомилась. Так что сперва мне показали опись, которую проверил Дмитрий Фёдорович – огромное ему спасибо. Затем уже нотариус передал сотрудникам вторую опись. В ней значились предметы, которые мы намерены также разместить в ячейке...

Все куда-то уходили, потом возвращались, бегали с этими бумагами и чернильницами, вносили изменения, исправляли, я подписывала, подписывала, подписывала.

В общем, посещение банка растянулось на какое-то бесконечное время. Я мысленно вычёркивала из списка дел всё то, что запланировала на вечер, потому что чувствовала, что отсюда направлюсь прямиком домой. Ожидание выматывало.

Наконец, все формальности были улажены, нас проводили к ячейке, где пришлось вновь её осмотреть. И первым, что попалось мне на глаза, стала довольно большая деревянная шкатулка.

– Это что? – спросила я служащего, который нас сопровождал.

– Шкатулка деревянная с узорами по бокам, одна штука, – зачитал он из описи.

Помог невероятно.

– Что же, заглянем, что внутри, – я приподняла её и потрясла, но ничего не услышала. – Увесистая.

Крышка поддалась без замка – действительно, зачем он нужен, шкатулка уже хранилась в банковской ячейке, и я увидела стопку вскрытых конвертов.

– Любопытно, – пробормотала, беря один в руки.

Рядом со мной раздался судорожный вздох, и я подняла голову. Нотариус выглядел взволнованным, по вискам катились капли пота.

– А вот и письма покойной Марфы Матвеевны нашлись, – пояснил он, увидев, что я на него смотрю. – Сразу почерк её узнал.

– Хм... – многозначительно сказала я и принялась копаться дальше.

В шкатулке нашлись не только конверты, но ещё и две потрёпанных тетради, исписанные до последней странички.

– Я заберу шкатулку с собой, – твёрдо заявила я служащему. – Это возможно?

– Конечно, мадам, – чопорно ответил он. – В нашем банке возможно всё!

На его месте я бы такой слоган в рекламных целях не использовала.

– Вера Дмитриевна, голубушка, – шёпотом позвал нотариус, пока служащий сверял по его описи векселя и драгоценности, – сожгите вы это всё Христа ради. К чему ворошить тайны покойницы.

– Сожгу, конечно. Но из банка нужно забрать. Не дело, что здесь лежат личные вещи, – соврала я и глазом не моргнув.

Кажется, Дмитрий Фёдорович мне поверил, по лицу у него растеклось облегчение, и он неуверенно улыбнулся.

Спустя примерно полчаса мы покинули хранилище. Шкатулку я унесла с собой, крепко прижимая к груди. Её содержимое будоражило во мне журналистское любопытство. Не стала бы Марфа Матвеевна прятать письма в банке, не будь в них что-то важное. Или тайное. Или постыдное. Или все вместе.

Но сама они их не сожгла, как и дневники свои. Передала на хранение и не могла ведь не думать, что они достанутся её наследнице вместе с другим имуществом.

Может, вопреки суждениям нотариуса, Марфа Матвеевна хотела, чтобы письма и дневники кто-то прочитал?

Может, там было что-то невероятно личное, и она всю жизнь мечтала, когда сможет этим поделиться?

Людям важно быть услышанными. И даже после смерти.

Дмитрий Фёдорович звал меня отужинать, но я очень устала, а ещё хотела поскорее остаться с письмами наедине, так что мы с ним расстались до завтра.

Утром меня ждал визит в контору Урусова: будем подписывать договор товарищества, и, откровенно говоря, нотариус мне не был нужен, но я хотела обезопасить себя и ни в коем случае не оставаться с князем наедине. Присутствие чужого человека должно держать всех в рамках.

Кроме того, Михаил Давыдов меня тоже смущал. Слишком сильным и неожиданным интересом воспылал ко мне. С ним наедине оставаться не хотелось ещё сильнее, чем с Урусовым.

В общем, я надеялась использовать Дмитрия Фёдоровича как ширму. Звучит бессердечно и цинично, но такова была неприглядная правда.

Но всё это будет только завтра, а пока я ехала домой и держала на коленях тайны Марфа Матвеевны.

Глава 46

Утром я безбожно проспала и проснулась от голоса взволнованной Глафиры, которая трясла меня за плечо и звала по имени.

– Время, время уже какое, Вера Дмитриевна!

Я открыла глаза и сонно моргнула. Пошевелила затёкшей рукой и услышала, как под ладонью хрустнула бумага. Я читала дневники и письма до глубокой ночи и даже заснула вместе с ними в кровати. Неудивительно, что теперь с трудом разлепила глаза.

Опаздывать на подписание договора не хотелось, поэтому собиралась я второпях и даже не позавтракала толком. Хорошо ещё, новый дом располагался гораздо ближе к району, где находилась контора Урусова, да недалеко от подъезда дежурили «прикормленные» швейцаром извозчики, так что вскоре я уже сидела в экипаже, нервно стискивая в ладонях сумочку.

У Марфы Матвеевны был внебрачный сын.

На несколько лет младше меня.

Её нечаянная, поздняя и греховная любовь.

Это я почерпнула из писем и дневниковых записей. Сперва разбирать чужой витиеватый почерк было непросто и пришлось буквально продираться через каждую строчку, но под конец я скользила по бумаге беглым взглядом.

Она не писала, от кого родила сына. Поскольку ко мне в руки попало не хронологическое изложение непростой судьбы Марфы Матвеевны, об отце ребёнка можно было гадать. Но они не были венчаными супругами, несчастная женщина не раз сравнивала появление сына с грехом... Её отец – суровый, желчный старик, выгнавший на улицу одну дочь – другой пригрозил тем же, и Марфа отказалась от сына, отдала мальчика то ли кому-то на воспитание, то ли в приют при церкви.

Наверное, поэтому она много и щедро жертвовала богадельням, сиротским учреждениям в Твери, как рассказывал мне Дмитрий Фёдорович.

О своём поступке Марфа Матвеевна жалела до конца жизни, а когда отец умер, и она перестала от него зависеть, попыталась даже отыскать сына, но безрезультатно.

Да-а. Жестокий отец сломал судьбы обеим дочерям. Хотел получить послушных его слову кукол, а вышли две женщины, так и не познавшие счастья, каждая по своим причинам.

Читать дневниковые записи было больно до слёз. Марфа Матвеевна хотела завести настоящую семью: мужа, детей, нянчить внуков... Но не получила ничего, а чем старше становилась, тем чаще вспоминала оставленного на попечение чужих людей ребёнка. Уже незадолго до своей смерти она попыталась вновь его разыскать... На этом моменте записи обрывались. Наверное, несчастная женщина просто не нашла в себе сил написать, что её очередная попытка провалилась.

Конечно, после таких откровений спать я легла с тяжёлой головой, а встала – с тяжёлым сердцем, и перспектива провести утро в компании князя Урусова и Михаила Давыдова меня совершенно не радовала

В контору я всё же приехала последней, мужчины меня уже дожидались. Среди знакомых лиц я увидела двух, которых никогда прежде не встречала: чиновник из Министерства юстиции и дородный представитель купечества, которые также будут присутствовать на подписании документов.

– Прекрасно выглядите, Вера Дмитриевна, – поприветствовал меня князь Головин.

Невероятно приятный мужчина. Даже жаль, что я к нему ничего не чувствовала.

Несмотря на недосып и спешные сборы, одежде я уделила особое внимание, потому что намеревалась сегодня подписать договор, что послужит прочным фундаментом для открытия типографии и запуска собственного журнала. Выглядеть я должна была соответствующе.

– Г-господа, Вера Дмитриевна, – Николай Субботин от волнения начал слегка заикаться.

Он вышел в центр приёмной, в которой мы все собрались, и громко заговорил, объясняя процедуру: кто в каком порядке подписывает, визирует, сшивает, проставляет печати... Всё грозило затянуться до обеда или даже дольше.

– П-приступим, – объявил Николай, и на столы передо мной, Михаилом Давыдовым и князем Головиным легли внушительные стопки листов, каждый из которых требовалось подписать.

– Вот здесь, здесь, здесь... – Субботин подошёл к мужчинам, чтобы ответить на какие-то вопросы и показать, где необходимо оставить свой росчерк, а к моему креслу неторопливо приблизился Урусов.

Внутри я съёжилась и замерла, ожидая чего угодно. Но он остановился на расстоянии вытянутой руки и указал на низ страницы.

– Здесь также нужно подписать, – сказал бесстрастным голосом, от которого по плечам веером разбежались мурашки.

Я подняла взгляд и увидела, что нотариус Дмитрий Фёдорович, на которого я возлагала большие надежды, беседовал о чём-то с чиновником из министерства и представителем купечества, и на меня даже не смотрел.

Горький парфюм Урусова проникал в нос и медленно заполнял изнутри, не позволяя дышать. Я стиснула перо и смазала подпись, и рассердилась на себя: такой ответственный момент, а я порчу важный документ из-за какого-то князя!

– Не волнуйтесь, – сказал Урусов, заметив мою оплошность.

– Я не волнуюсь, – не слишком вежливо отозвалась я.

Он шумно втянул носом воздух, и я велела себе не отвлекаться от документа. Содержание я не раз читала прежде, и хорошо. Боюсь, в компании князя, который возвышался за моим плечом, вникнуть в суть получилось бы плохо.

Всё осложнялось тем, что после каждой подписи нужно было ждать, пока высохнут черника, и лишь тогда переворачивать лист. Время тянулось бесконечно, давящее присутствие Урусова я ощущала всем телом.

Князь, казалось, нарочно не отступал, будто испытывал моё терпение на прочность. Его дыхание было слишком ощутимым, слишком личным, и мне хотелось сбежать. Под конец я рассвирепела и молчала лишь потому, что не собиралась показывать Урусова, насколько мне некомфортно. Пусть даже не думает, что вызывает во мне хоть какие-то эмоции!

Но, кажется, он всё равно что-то почувствовал, потому что довольно улыбнулся в миг, когда с моих плотно сомкнутых губ сорвался недовольный выдох. Я вскинула голову и обожгла его раздражённым взглядом.

– У меня есть хорошие новости насчёт дела об убийстве графини Ожеговой, – сказал он как ни в чём не бывало. – Возможно, вам будет удобно их обсудить после подписания?

– Да, – кивнула, скрипнув зубами. – Будет удобно.

Что же там за новости?..

– Ну что, Вера Дмитриевна, теперь мы с вами настоящие партнёры, – к нашему столу подошёл Давыдов, который закончил подписывать гораздо раньше меня. – Я, к слову, сделал, что вы просили: поговорил со знакомыми балеринами и артистками. Идея получить в подарок гардероб и всюду упоминать мою лавку им пришлась по душе.

– Вот видите, Михаил Сергеевич, – я натянуто ему улыбнулась. – Я оказалась права.

– Действительно, – произнёс он так, словно удивился. – Я хотел обсудить ещё несколько идей с вами. Не желаете отобедать? Да и такое дело могли бы отметить.

– Вера Дмитриевна занята, – процедил молчавший до того Урусов, и я мысленно взвыла. – Деловым обедом со мной.

Давыдов обнажил в оскале белоснежные зубы.

– Тебе разве не полагается с невестой обедать, князь? – спросил он, прищурив глаза.

От злости я треснула чернильницей по столу.

– Прекратите немедля, иначе я отправлюсь обедать с Дмитрием Фёдоровичем, – пригрозила сразу обоим мужчинам, не сумев выбрать одного, который раздражал сильнее прочих.

Князь и Михаил непримиримо переглянулись, но Давыдов под давлением Урусова сдался первым.

– Ну, тогда завтра за вами заеду, Вера Дмитриевна, – шелковым голосом посулил он, нарочно желая поддеть князя.

– Завтра я занята. И послезавтра тоже, – отрезала я сурово.

Когда Давыдов, досадливо улыбнувшись, отошёл от стола, до меня донёсся довольный смешок Урусова. Все ещё злясь, я повернулась к нему всем телом.

– Не придумывайте то, чего нет, князь, – сказала сурово. – Я лишь хочу услышать детали по делу как можно скорее.

Во взгляде мужчины что-то изменилось, он в один миг стал холодным и отстранённым. Скрестив на груди руки, Урусов медленно кивнул.

– Как вам будет угодно.

Да, – подумала я. – Именно так мне будет угодно.