Текст книги "Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Как выжить в Империи: записки барышни-фабрикантки

Пролог

– Вера Дмитриевна!

Противный громкий голос пробивался сквозь гул в ушах и головную боль. Одновременно с криками кто-то барабанил в дверь так отчаянно, словно от этого зависела чья-то жизнь.

– Вера Дмитриевна! Опять закрылись! Вы же там помрете! – продолжала надрываться незнакомая женщина. – Ну, разве можно так упиваться! Понятно, муж у вас помер, упокой Господь его душу, но вы-то! Молоденькая совсем, а уже спиваетесь.

За дверью раздался громкий всхлип. Её последние слова подействовали как ушат ледяной воды – вырвали меня из полубессознательного состояния.

С трудом оттолкнувшись ладонями от непривычно мягкого матраса, я села и потрясла головой. И тут же пожалела об этом: она болела так, будто я действительно напилась до беспамятства.

Я открыла глаза, и яркий дневной свет ослепил меня, заставив часто моргать. По щекам полились слёзы.

– Что здесь происходит... – пробормотала я, заметив, что вместо домашней пижамы на мне надето длинное белое нечто.

Стопы запутались в подоле, пока я пыталась выбраться из этой рубашки до пят и сбросить тяжёлое, душное одеяло. Голова раскалывалась.

– Вера Дмитриевна! Ответьте Христа ради, не то велю выломать дверь! – зарыдала женщина.

– Не надо выламывать, – отозвалась я, не успев подумать.

Голос был хриплым. Один в один как у пьяницы.

– Голубушка! Барыня! – обрадовалась женщина. – Живы!

– Никакая я не барыня... – тем же пропитым голосом пробормотала я.

Нехорошее предчувствие скользнуло ледяной змейкой под ворот рубашки. Больше всего она напоминала смирительную – как в дурдоме. Я всерьёз испугалась.

– Что это за чертовщина?..

– Барыня, открывайте! – потребовала женщина.

Действительно, стоило уже встать с постели и со всем разобраться. В глазах по-прежнему резало от света, и я видела комнату расплывчато. К двери подошла почти на ощупь, несколько раз толкнула её, прежде чем сообразила: надо повернуть ключ, торчащий в замке.

Тяжёлая дверь отворилась удивительно бесшумно, и я, наконец, смогла рассмотреть женщину, чей голос жужжанием дрели прорезал мне голову.

– Вы кто?.. – прохрипела я, лишившись дара речи. Я её не знала. Видела впервые в жизни.

– Допилась… – скорбно поджав губы, подвела она итог.

И зыркнула почему-то на меня.

Это я допилась?!

Я уже набрала воздуха, чтобы рявкнуть – пусть объяснит, что здесь творится, – но женщина опередила меня.

– Делать нечего, придётся хоть в таком виде, но к Его благородию выходить.

– К кому?..

– По вашу душеньку полицмейстер явился! – сварливо отозвалась она.

Слово показалось знакомым – по крайней мере, его первая часть, с корнем «полиц». И мне очень не понравилось, как оно звучит.

– Зачем?.. – тупо спросила я.

– Так про барина-покойничка вопросы задавать станет… – вздохнула она. – Да и про вас… вы же теперича эта, как его… подозреваемая!

Кто?!

Ноги не держали. Я вцепилась в косяк, чтобы не свалиться. Ни одного слова из ее бреда я не понимала. Возможно, в психушке лежала как раз она.

Я решительно оттолкнулась, хотела сделать шаг – надо было срочно наводить порядок и разбираться. Но ноги запутались в проклятой рубахе, и я, жалко взмахнув руками, рухнула тяжелым кулем прямо под ноги незнакомке.

До меня донесся её грустный вздох.

– Говорю же, допилась...

И мир, наконец, померк.

Глава 1

Вновь глаза я открывала со страхом и надеждой.

Страх победил, потому что ни длинная белая тряпка, ни женщина в странной одежде никуда не исчезли.

Я снова лежала в постели, лоб неприятно холодила мокрая ткань, а незнакомка с поджатыми губами пристроилась рядом с кроватью на низкой скамеечке.

– Барыня, али припадошная вы? Не пойму никак, – как только заметила, что я очнулась, тут же заговорила.

Застонав, я закрыла глаза и смахнула рукой неприятную тряпку с лица.

– Это вы напрасно, дохтур ведь велел голову охлаждать, – проворчала она, но класть тряпку обратно не решилась. – Полицеймейстер ждет, барыня... – снова завела свою песню, и я рассердилась.

– Помолчи... помолчите, пожалуйста! Я думаю!

То ли от удивления, то ли от испуга, но женщина послушалась и прикусила язык.

Я же невидящим, пустым взглядом уставилась в деревянный потолок.

Деревянный?..

Захотелось нахмуриться, но корчить гримасы было больно. Сразу же о себе напоминала голова. Я старалась не шевелиться и сосредоточиться.

Так. Что я знаю.

Меня зовут... Вера? Да. Так и есть. Мое настоящее имя.

Я – барыня ?

Я – подозреваемая ?

Что это за театр? Или, может, я в коме? Или – самый глупый вариант – попала в психушку и забыла об этом?

Я осторожно скосила взгляд на женщину у постели. Она поправляла подол передника, поглядывала на меня, но не решалась заговорить.

– Простите… а где я?

– Да дома вы, барыня… Как бы не в могиле, слава богу, – она перекрестилась. – Вчера-то уж думали, кранты. Прислужник в город до дохтура бегал. А полицеймейстер…

Она запнулась.

– Что полицеймейстер?

– Так он уже с час как тут. В гостиной ждет. Говорит, без объяснений никуда не уедет.

– Объяснений? – я села, держась за висок. – По поводу чего?..

– Так ведь… по делу покойного… вашего супруга.

Меня вновь замутило.

Покойного?

Мужа?!

Пожалуй, находиться без сознания мне нравилось значительно больше. Я закрыла глаза.

Дыши. Спокойно. Вдох. Выдох. Без истерик. Это ведь просто… сон. Или бред. Или кома. Ну, максимум – чья-то дурная шутка.

Хотя кто шутит так?..

Я попыталась вспомнить, что было «до». Обрывки мелькали, как кадры из чужого фильма. Свет... прощание с охранником... Мы сдавали срочный номер журнала, типографию я покинула одной из последних. Не стала вызывать такси, решила прогуляться, подышать ночным городом.

Три длинные тени на асфальте. Требовательные голоса, грубые руки, насмешки. Я... огрызнулась? Не хотела отдавать сумочку, вытащила баллончик, попробовала распылить... Темнота. Потом – тишина. Очень долгая тишина

Я умерла?

Нет. Нет, чёрт побери, не может быть. Я ведь все чувствую – боль, страх, злость. Я слишком жива, чтобы быть мертвой. Но и собой я не была. Мое тело не весило столько. И грудь была меньше. Да и голос… как будто кто-то с папиросой говорил вместо меня.

Я чуть привстала и откинулась назад, перехватив сочувствующий взгляд незнакомой женщины.

– Ломает вас, поди? – с плохо скрытым укором спросила она. – Это ж не шутка, барыня… Дохтур говорил: если не бросите стакан, и вовсе в ящик сыграете. А вы всё...

Она замолчала, явно удержавшись от слов «все пьете» или чего похуже.

Я зажмурилась, не желая слышать и вникать. Значит, хозяйка тела любила приложиться к бутылке. И, судя по всему, не первый день.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я снова открыла глаза и глубоко вздохнула. Пора было встать.

Проклятая рубашка до пят все еще путалась под ногами, но я упрямо откинула одеяло и медленно опустила стопы на скрипучий деревянный пол. Холодно. Я поднялась, держась за край кровати, и сделала шаг и еще один. На третьем окончательно убедилась, что тело не мое. Живот мягкий, грудь тяжелая, и все как будто чуть отекшее. Лицо стянуто, как после трехдневного запоя – впрочем, по словам незнакомки, так, видимо, и было.

Зеркало. Где здесь должно быть зеркало? Я огляделась. Комната была просторной и очень светлой, у меня до сих пор резало из-за него глаза. Наверное, вид у меня был встревоженный или придурковатый, потому что незнакомка забеспокоилась.

– Барыня, вы чего? – спросила, но я отмахнулась.

Решив, что внимательнее интерьер изучу попозже, я сосредоточилась на настольном овальном зеркале с позолоченной рамой. Подошла к нему и замерла, увидев ее.

Свое отражение.

Женщину лет тридцати. Бледную. С темными кругами под глазами. Рыжевато-русые волосы, синие глаза. Немного опухшее лицо. Слегка надменное выражение – или это просто отек?..

Я повела рукой, и отражение повторило движение. Увы, не голограмма.

На комоде заметила изящную фарфоровую шкатулку и сразу же потянулась ее открыть. Внутри нашла кольцо с темным камнем, три шпильки, обрывок письма и маленькую, потертую карточку. Фотографию сурового, усатого мужчины со взглядом человека, который вряд ли кого-то любил.

Наверное, тот самый покойный барин. Я вздохнула и почувствовала, что голова опять закружилась.

– Барыня, – взмолилась женщина. – Полицмейстер ждет

Надо бы узнать ее имя, – мелькнула на краю сознания мысль.

– И этот ваш карточку прислал, обещался быть к двум, – добавила она скрепя сердце.

– Этот? – равнодушным переспросила я.

То, что творилось, буквально выбивало почву из-под ног.

– Купец, который. Жених ваш.

Глава 2

Господи, лучше бы я вновь потеряла сознание. Но я уже поняла, что мне не очень везло этим утром. Сперва я проснулась черт-знает-где, потом обнаружила вместо своего лица и тела какую-то молодую, но заплывшую, рыхлую женщину с характерными отеками и следами злоупотребления... А ведь я бегала полумарафон и следила за питанием и фигурой, занималась растяжкой, ограничивала себя во многом!

Но ладно. Внешность – дело наживное. Всё можно исправить: труд, дисциплина, усилия. Было бы желание.

Только вот женщина в старомодном платье и переднике явно не из XXI века говорит, что меня дожидается представитель полиции, что я являюсь подозреваемой, а какой-то там барин умер, и она называет его моим мужем!

Ах, да.

И еще у этой молодой веселой вдовы под следствием есть женишок.

Если уж я каким-то невероятным образом все же оказалась не в дурдоме, а моя душа попала в тело несчастной женщины, то почему хотя бы не в невесту дракона? Принцессу сказочного королевства?

Почему мне доставалась она?!

– Барыня, – голос незнакомки выдернул меня в реальность. – Подать вам одеться?..

– Как тебя зовут?

– Вы что же, барыня, уже и старую Глашу свою позабыли? – глаза ее наполнились слезами. – Я ведь вас вынянчила... – и она, словно в доказательство, протянула мозолистые, привычные к труду ладони. – Никак белая горячка вас одолела?..

Лучше бы она, – подумала я, но сказала совсем другое.

– Голова болит очень... Глаша.

– Еще бы не болела, столько пить! – отбрила Глафира, хмыкнув. Слезы у нее как рукой смахнуло.

Пропустив едкую реплику мимо ушей, я велела.

– Подавай одеваться. Нехорошо заставлять полицмейстера ждать.

– И так уже второй час сидит, – с укором поддакнула Глафира.

Она явно обрадовалась, что барыня перестала нести околесицу и больше не задавала странных вопросов. Пока она суетилась вокруг, бегая от шкафа к гардеробу и обратно, я энергично растирала лицо и виски. Этому отекшему телу срочно требовался лимфодренажный массаж!

– Барыня, вы чего удумали? – Глаша замерла посреди комнаты с некрасиво приоткрытым ртом. – Красноту нагоняете, Его благородие подумают, что вы пьяная!

– Ты помолчи и делай, что велено.

Ух! Навыки главного редактора пригодились мне и сейчас. Глафира сперва моргнула, потом заулыбалась и послушно закивала.

Ясно. Кажется, у ее хозяйки характер был скверный, на служанку она кричала постоянно, раз та обрадовалась, услышав знакомые интонации. Что же. Придется со всем разбираться, но постепенно. Сперва – полицмейстер. Потом – жених?..

Но для начала мне бы пройти с десяток шагов и не упасть, уже засчитаю как достижение. Одежда, конечно, была настолько неудобной, насколько возможно. Панталоны и нижнюю юбку я еще как-то пережила, но когда Глафира подступилась ко мне с корсетом, к горлу вновь прилила тошнота, и я отмахнулась от нее.

– Есть что-нибудь другое? – с надеждой спросила я.

Понятия не имела, какой на дворе год, да и что за город за окном, но едва дремучее средневековье, когда пыточное орудие – он же корсет – был единственным возможным вариантом.

– Ой, снова вы о своих басурманских одеждах вспомнили... – Глафира недовольно скривилась, но перечить не посмела и молча принесла какое-то подобие лифа! Внизу был корсаж, а наверху – кружевные, весьма красивые чашечки.

Мне вдруг стало до безумия жаль распустёху, в чьем теле я очнулась. Ведь любила наряжаться, любила красивые, изящные вещицы. Не от хорошей жизни начала прикладываться к стакану, как говорила Глаша.

Вместо с жалостью пришли злость и решимость, и желание во всем разобраться. Почему эта Вера Дмитриевна себя так запустила? Откуда у вдовы взялся жених? Вряд ли по любви все так быстро случилось! Почему ее вообще в чем-то обвиняют? И это вместо помощи!

Все это я успела передумать, пока Глафира помогла облачиться в платье, которое она назвала домашним. Я же, далекая от подобных вещей, посчитала его роскошным. Мягкое, из очень приятной ткани, с кружевом по воротничку и атласными вставками, и нежно-розовыми лентами, оно смотрелось чуждым и на женщине, что отражалась в зеркале, и в этой комнате со следами запустенья.

Это я тоже исправлю. Главное – начать.

Полная решимости, я отворила дверь и ступила в коридор, чтобы встретиться с полицмейстером и пролить свет на ореол тайны, что окружал Веру.

Глава 3

Полицмейстера я представляла иначе. В моих мыслях он был статным мужчиной, с военной выправкой и в ладно скроенном мундире. На деле же мне навстречу, недовольно кряхтя, с низкой софы с трудом поднялся грузный, обрюзгший мужчина лет сорока. Он носил усы, а на голове у него блестела лысина, обрамлённая жидкими, прилизанными волосами.

– Вы заставили себя ждать, Вера Дмитриевна, – попенял он мне. – Слишком бурно провели вчерашний вечер? – хмыкнул полицмейстер, выразительно на меня поглядывая.

В ответ я лишь дернула плечом. Если он надеялся смутить меня, то напрасно. Попросту не мог соперничать с сегодняшним пробуждением в этом теле и в этом мире.

– Вам следовало предупредить о своем визите, – я решила, что лучшая защита – это нападение. – Тогда бы я не припозднилась.

Полицмейстер опешил.

– Я присылал вам записку! – крякнув от негодования, выпалил он.

– Стало быть, она затерялась, – отрезала я строго, мысленно досадуя на себя, что не догадалась узнать у Глафиры его имя.

Вероятно, полицмейстер и Вера были знакомы, и являлся он к ней далеко не в первый раз.

Сощурив узко посаженные глаза, мужчина полез в потрепанный портфель и выучил из него лист. Протянув мне, сухо велел.

– Вот. Прочтите.

– Что это? – спросила я настороженно.

– Постановление, – как-то злорадно ответил он.

И ничего больше не добавил, так что пришлось вчитываться. Удивительно, но я прекрасно понимала напечатанный текст, путь он выглядел неряшливо, буквы были смазаны, а некоторые из них отсутствовали в привычном мне алфавите.

– ... подозреваемый... лавку купца третьей гильдии Щербакова Игната Сергеевича держать закрытой до дальнейших распоряжений... отчуждение запретить... вдове купца третьей гильдии Щербакова Игната Сергеевича выдать предписание… – чтобы лучше уловить смысл, я принялась негромко проговаривать вслух, что читала.

Боковым зрением замечала, что полицмейстер недовольно кривился и вздыхал, но молчал.

Дочитав до конца, я вернулась к самому началу и пробежалась взглядом по строчкам еще раз. Подумала, может, что-то неверно поняла, может, ошиблась.

Но нет.

Второе прочтение оставило меня в таком же шоке.

Получалось, Вера была замужем за купцом третьей гильдии Игнатом Щербаковым, и вместе они держали парфюмерную лавку, где торговали мылом, отдушками, сушеными цветами, ароматными маслами и так далее. В постановлении, которое протянул мне полицмейстер, приводился длинный список изъятого товара.

И четыре месяца назад умерла при странных обстоятельствах одна из покупательниц, а за день до этого она приобрела в лавке Щербаковых мыло. Так купец с женой стали главными подозреваемыми по делу об убийстве. Торговать им, естественно, запретили, имущество арестовали, забрать товар не позволили.

Игнат Щербаков не выдержал позора. Сорок пять дней назад он совершил постыдный поступок, оставив жену в одиночку со всем разбираться.

Я поежилась и невольно растерла ладонью горло. За такую трусость захотелось воскресить недотепу-муженька и придушить голыми руками! Неудивительно, что Вера начала прикладываться к бутылке...

– Так что ваше прошение отклонено, – заметив, что я закончила читать, сказал полицмейстер. – Придется с кредиторами рассчитываться как-то иначе, лавку продать вы не сможете.

Еще и долги.

– И вы лично решили мне об этом сообщить? – сладко улыбнулась я. – Как благородно.

Лицо мужчины пошло бурыми, некрасивыми пятнами. Он явно не ожидал от меня ни сарказма, ни прямоты.

– Обязан был, – буркнул, раздраженно застегивая портфель. – По долгу службы. И чем зубоскалить, вы бы лучше о своем незавидном положении подумали. Торговать вам запрещено. Лавку продать – тоже. Долги, стало быть, взыскивать будут. Кто – через суд, кто иначе… – проговорил полицмейстер с сардоническим удовольствием.

– Не тревожьтесь, как-нибудь расплачусь.

Он многозначительно на меня покосился.

– Ну, да. Женщина вы молодая, резвая... как-нибудь уж устроитесь. Жаль, пьющая.

От негодования свело даже скулы, и губы словно окаменели.

– Подите прочь, сударь! – воскликнула я, выпрямившись.

Меня тут же повело в сторону, и головная боль напомнила о себе. Все же следовало быть осторожнее, тело бедной Веры страдала нынче похмельем.

– Да и еще и гордячка, – хмыкнул мужчина. – Да-а. С таким норовом угодите прямиком в долговую яму. Напрасно вы так, я ж к вам по-хорошему тогда после отпевания подошел...

Ясно! Этот хам, позорящий честь мундира, подбивал к Вере клинья прямо на похоронах мужа. Уму непостижимо!

– Всего доброго, – процедила я сквозь зубы и отвернулась, показав, что разговор окончен.

Да и смотреть на полицмейстера после всего услышанного было противно.

– И вам не хворать. Еще пожалеете, что прогнали Ивана Ефимыча.

Хоть одна польза от разговора нашлась. Я узнала его имя.

Глава 4

Когда за полицмейстером закрылась дверь, я впервые смогла повнимательнее рассмотреть комнату, ведь во время разговора все внимание было направлено на мужчину. А еще я постоянно одергивала себя, чтобы не использовать привычные слова, которые здесь будут чужды уху. Как я понимала, у Веры Щербаковой уже были большие проблемы с местной властью. Не стоило усугублять.

Хотя все оговорки и нелепицы можно будет свалить на ее алкоголизм. Как удобно!

Гостиная представляла собой печальное зрелище. Остатки былой роскоши, – так бы я ее окрестила. С первого взгляда становилось ясно, что здесь живут люди, у которых когда-то были деньги, и они пытались обставить комнату с претензией.

Но те времена давно прошли, и теперь на меня смотрели выгоревшие портьеры, некогда бордовые, выцветшие обои, местами отошедшие от стен, с проступившими в уголках желтыми пятнами сырости. Узор на ковре давно стерся, на нем даже виднелась протоптанная до низкой софы дорожка. На диване лежали продавленные подушки с блеклой бахромой, подлокотники были затерты до дыр и сальных пятен.

Подходить к ним не хотелось.

Боже, здесь ведь могут водиться клопы! Блохи, муравьи, тараканы, да кто угодно... Возникло острое желание залить все помещение дезинфицирующим раствором.

Подумав об этом, я хихикнула. С какой-то точки зрения именно этим и занималась Вера.

Дезинфицировалась.

Жаль, внутри, а не снаружи.

Прекратив нервно смеяться, я продолжила оглядываться. Рядом с софой стоял круглый столик, шатающийся, с поцарапанной поверхностью, покрытой вышитой салфеткой. Старый буфет, запертый на ключ, казался самым ухоженным предметом – возможно, потому, что внутри еще хранились чайный сервиз и позолоченные бокалы. Наверное, приданое бедняжки. Удивительно, что от них еще не успели избавиться.

Не желая никуда садиться и ничего касаться, я подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу, едва не застонав от облегчения. Голова продолжала нестерпимо болеть. Снаружи под низкими облаками серел город. Узнать бы, какой. Я не видела ничего, что дало бы мне подсказку.

Какой город и какой год. Да. Можно начать с этого.

– Барыня? – толкнув дверь плечом, в гостиную вошла Глафира. – Ушел полицмейстер-то? – спросила она так, словно не слышала, с каким грохотом тот закрыл дверь.

Странно, что потолок не отвалился. Судя по состоянию гостиной, все здесь дышало на ладан.

– Ушел.

– Чего хотел-то?

Я неопределенно пожала плечами. Мне своих мыслей пока достаточно, не хочу вновь слушать ее причитания.

– Скажи не лучше, Глаша, газету уже приносили?

– Какую газету? – она захлопала глазами. – Мы ж давно не выписываем ничего. Еще барин-покойничек полгода назад запретил, – и она благочестиво перекрестилась. – Али забыли? Ох, барыня…

– Цыц, – прервала я ее, пока Глафира не затянула причитания, уже набившие мне оскомину.

Она обиженно насупилась и буркнула.

– Завтрак накрыла я. Идите, что ли.

Даже газеты перестали выписывать. Дела, наверное, совсем скверно шли у Щербаковых. Черт, и как мне узнать, какой сейчас год? Как мне вообще что-то выяснить?..

– Не хочу есть, – прервав невесёлые размышления, сказала я Глафире, которая выжидательно на меня смотрела.

– Не дело так, барыня. Откуда ж силы вам брать? Да и сготовила я уже, что добру пропадать?..

Определенный смысл в ее словах был. Ладно, попробую съесть пару ложек каши, например, или кусок черного хлеба. И посмотрю, не вернется ли тошнота.

По уже знакомому коридору мы прошли в соседнюю комнату, которая носила гордое название столовой, но из мебели там был, собственно, только огромный обеденный стол да два стула. И больше ничего.

В нос ударил запах чего-то жирного, жареного. На столе меня уже ждали плавающие в жире блины, миска гречневой каши с золотистой поджаркой, румяные котлеты, сало, пузатая маслёнка и белый мягкий хлеб. В довесок к этому шел заварочный чайник, окруженный кусковым сахаром, розетками с вареньем и медом.

Ну и ну.

На миг уже в который раз я лишилась дара речи. Так Вера еще не такая пухлая, как могла быть, когда такие разносолы на завтрак подаются! И как-то это пищевое разнообразие не вязалось с бедственным положением семьи. Лучше бы на хлебе экономили, чем на газетах.

Глафира мой ступор истолковала по-своему.

– Простите, барыня, Сонька-дура не поспела пирожки сготовить.

Ну, да. Их-то не хватало.

– Так, – произнесла я и замолчала, не зная, с чего начать. – С завтрашнего дня я буду завтракать овсяной кашей. Черным хлебом и сыром.

Странно, что мой жесткий голос вызвал лишь тишину. С нехорошим предчувствием я повернулась к Глафире: у той в глазах от ужаса стояли слезы, и она явно набирала в грудь побольше воздуха, чтобы начать возражать.

– Молчи, – сказала я строго. – Не желаю ничего слушать. Лучше ступай да раздобудь мне газету. Больше никаких разносолов, будем питаться скромно. Это какие деньжищи! – воскликнула я не сдержавшись.

– Так какие деньжищи, барыня? – отмерла Глафира. – Это благодетель ваш все привозит, мы ни рублика за них не уплотили. Да и Сонька сготовила сразу, чтобы Степана Михалыча попотчевать, когда к обеду явится.

Ага. Значит, жениха Веры зовут Степан Михайлович. И он с барского плеча подкармливает молодую вдову. Еще и водкой поит, по всей видимости.

Все лучше и лучше.

Прищурившись, я посмотрела на Глафиру. Даже мысли о еде отступили на второй план.

– Глаша, подскажи-ка, как бы мне нашему стряпчему записку передать?