Текст книги "Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
– С нотариусом встречалась, – тотчас отозвалась Глафира.
Как я и предполагал, изначально она сильно преуменьшила свои познания о занятости барыни. Почти всегда прислуга была в курсе любых господских дел. На это я и уповал, когда начал её расспрашивать, и хорошо, что не ошиблась.
Но нотариус давно отбыл в Тверь. И поговорить с ним прямо сейчас невозможно.
– Нужно ехать на ночной телеграф и отправить срочную телеграмму, – вслух подумал я.
«Б», «Б», «Б», – мысленно покатал на языке букву, пытаясь вызвать любые ассоциации.
Не припомню, чтобы когда-либо слышал имя от Веры, которое начинало бы на неё.
Бывшего жениха-негодяя звали Степаном, покойного мужа – Игнатом.
Впрочем...
Степан, Степан, Степан.
В ту ночь, когда он на неё набросился, а я оказался рядом, то был ведь не один. Возле дома ошивался господин весьма примечательного вида. А его манера говорить и вовсе не оставила сомнений, что передо мной представитель хитровцев.
Как он тогда сказал?
«Привет от Барина»?..
Вот и «Б».
Я резко повернулся к Давыдову.
– Сперва отправим телеграмму в Тверь, затем поедем на Хитровку. Если ты по-прежнему намерен отыскать Веру Дмитриевну.
Он оскалился не хуже уличного пса.
– И не мечтай, князь. Плевать мне, с кем она прежде на свидания ходила. Телеграф так телеграф!
Глава 53
Вера
Со стоном я открыла глаза и машинально поднесла ладонь к затылку, почувствовав тёплую, вязкую жидкость. Воспоминания о случившемся ударили в голову раскалённой кувалдой, и я дёрнулась, попыталась сесть, но острая вспышка боли пронзила правую ногу. Кажется, я вывихнула лодыжку.
Надеюсь, что вывихнула, а не сломала.
Подслеповато моргая, я попыталась осмотреться. От удара запертую дверцу выворотило, и я видела кусок неба, на котором тускло мерцали звёзды. Где-то рядом ржала лошадь, но больше ничего я не слышала. Оттолкнувшись ладонями, я осторожно поползла к дверце, стараясь не шуметь. Да, мужской голос до меня не доносился, но кто поручится, что он не притаился ночью?
Экипаж завалился на бок, так что я села в дверном проёме и свесила ноги, пытаясь понять, вывих или перелом? Прикоснулась к лодыжке, бормоча ругательства сквозь зубы, и попыталась пошевелить стопой. С трудом, через боль, но мне удалось. Значит, не перелом.
Я хотела спрыгнуть осторожно, но получилось плохо. Когда ноги коснулись земли, я чуть не взвыла и до крови прикусила губу, и тогда уже взвыла, потому что это было чертовски больно! Зажав рот ладонями, я испуганно замерла и втянула голову в плечи, прислушиваясь.
Снова заржали лошади. Неужели застряли, бедняжки?..
По обе стороны от меня шла ухабистая просёлочная дорога. Ветер пробирался сквозь голые ветви деревьев и выл в кронах. Ноябрьский лес был не похож на живой. Всё вокруг казалось серым и застывшим, будто мир умер вместе с листвой. Лишь чёрные столбы сосен и дубов тянулись к небу, и изредка поблёскивали клочья инея на их ветках.
Просёлочная дорога, по которой мчался экипаж, петляла меж деревьев и в темноте казалась вовсе не дорогой, а разорванной полосой грязи и колдобин. С одной стороны тянулся низкий овраг, откуда веяло холодом и болотной сыростью; с другой – чёрная стена леса.
Ночь была безлунная, и лишь редкие звёзды тускло светили в тёмном небе. Где-то вдали прокричала сова, и этот звук прозвучал так резко, что я вздрогнула и машинально прижала ладонь к груди.
Хорошо, что снег сошёл, иначе я бы и шагу не смогла сделать по сугробам. И так каждый шаг отзывался болью в лодыжке. Подобрав длинную, шероховатую палку – обломок, должно быть, от самого экипажа, – я опёрлась на неё и осторожно двинулась к повозке.
Экипаж лежал на боку, дверца вырвана с мясом, колёса выпачканы в грязи. Лошади были живы, обе били копытами землю и рвали упряжь, но выбраться не могли: оглобли переломились, и их обломком упирались в землю.
– Тише, тише… – пробормотала я, протягивая руку, хотя сама понимала, что ничем им не помогу.
Я обошла возок сбоку и заметила внизу, в овраге, чёрное пятно. Моргнула, прищурилась, и сердце ухнуло в пятки. Там в грязи и гнилых листьях, распласталось человеческое тело.
Я спустилась чуть ниже, осторожно ступая, и разглядела: коренастый мужик в поношенной поддёвке, лежал неподвижно. Лицо его было бледным даже при слабом свете звёзд, шапка слетела, волосы спутались. Он был без сознания, но грудь едва заметно поднималась. Жив.
Я стояла у края оврага, вцепившись в палку. Спуститься казалось безумием: земля скользкая, нога горит огнём при каждом шаге. Но оставить его там… неизвестного, живого, опасного – было ещё страшнее.
Я осторожно опустилась на одно колено и, опираясь на палку, начала спуск. Каждое движение отдавалось в лодыжке пронзительной болью, от которой перехватывало дыхание. Губы сами собой шептали ругательства, а глаза метались: а если он очнётся прямо сейчас, схватит меня? Вдруг у него под полой нож?
Под ногами хлюпала грязь. Я скользнула раз, другой, едва удержалась, вонзив палку в землю. Всё тело дрожало и от холода, и от страха, но я упорно продолжала спускаться, пока не оказалась рядом с мужиком. Он лежал неподвижно, чуть на боку. Лицо показалось мне неопрятным, на щеках и подбородке темнела щетина и пятна грязи. На виске виднелась кровь. Я задержала дыхание и медленно протянула руку к его тулупу. Сердце билось так громко, что казалось, он сейчас услышит и распахнёт глаза.
– Давай, – прошептала я себе. – Давай…
Пальцы нащупали карман. Ткань была грубой и мокрой от сырости. Я вцепилась сильнее и, зажмурившись, сунула руку внутрь. Пальцы нащупали холодный предмет. Я вытащила его и вздрогнула: в ладони лежал карманный револьвер!
Преодолев отвращение и страх, я продолжила обшаривать тулуп мужика. Нашла несколько копеек и рублей, скомканную бумажку и потрёпанную, помятую визитную карточку, на которой не смогла разобрать ничего в темноте. В другом кармане обнаружился свёрток с табаком и несколько спичек, а также складной ножик с деревянной рукоятью.
Я прижала находки к груди, чтобы не потерять. Боль пронзила лодыжку с новой силой, когда я попыталась встать, и я чуть не застонала, прикрыв рот ладонью, чтобы не выдать себя. Опираясь на палку, я начала медленно подниматься к повозке, решив сперва освободить лошадей, а уже потом думать, что делать с тем, что нашла. Я знала, что стрелять не умею, и в этом смысле пистолет был хуже палки. Но пока он в моих руках, из него не сможет выстрелить кто-то другой.
Уже когда я доползла, извалявшись в грязи, до вершины оврага, услышала позади себя слабый стон.
Чёрт!
Стремительно обернувшись, не смогла ничего толком разглядеть и принялась быстрее перебирать палкой, чтобы подойти к лошадям. Те запутались в собственной упряжи и нервно, испуганно ржали. Я даже не знала, с какой стороны подступиться, и решила довериться наитию. Уж вожжи, которые держали их, я как-нибудь перережу.
Достав отнятый у мужика нож, я принялась пилить кожаные уздечки, ремни и ещё бог весть что. Лошадь сперва вздрогнула, но, почувствовав свободу, перестала дёргать головой и, судорожно обнюхав меня, тихо фыркнула. Я шептала ей что-то успокаивающее, не зная ни единого подходящего слова, – скорее для себя, чем для неё.
Пока освобождала вторую, раздумывала, не забраться ли мне верхом?.. И отправиться обратно? Я примерно могла прикинуть, в какую сторону ехать, ориентируясь по расположению экипажа. Но седла не было, я понятия не имела, как держаться верхом, да и на лошадь с трудом бы забралась: не позволила бы лодыжка. Я приложила ладонь к щиколотке и ощутила, как та опухла.
Чёрт.
Лошадей пришлось отпустить, и те умчались, только грязь из-под копыт летела. Я же осталась одна и застучала зубами от страха. И от холода, который медленно проникал под пальто. А я ведь ещё вынарядилась на этот глупый ужин... платье тонкое, совсем не греет, а подол его давно набряк, испачкался и только мешался под ногами.
Обрежу, – мрачно хмыкнула я. У меня теперь и нож, и револьвер. Правда, последний для меня как мёртвому припарки, но всё лучше, чем в руках противного мужика.
Чей очередной стон привёл меня в чувство. Подхватив палку, я посмотрела, в какую сторону был повёрнут экипаж, и заковыляла в противоположную. Мы ехали из Москвы, значит, сейчас я возвращаюсь в неё.
Жаль, я понятия не имела, как долго находилась взаперти и сколько километров – вёрст! – мы преодолели. Шла я медленно, как черепаха, а в какой-то момент поняла, что по лицу текут слёзы обиды и боли. Уже запоздало подумала, что можно было вернуться и связать лошадиной упряжью страшного мужика. Все мы хороши задним умом.
Но я не была уверена, что рискнула бы спуститься к нему ещё раз. Тем более, когда он начал стонать и приходить в себя. А духу причинить ему вред у меня всё равно не хватило бы.
С трудом перебирая ноги, я ковыляла по разбитой, ухабистой дороге, пока в один миг даже воздух не задрожал от пронзительного, яростного крика, который пробрал меня до костей, и лесное эхо донесло до меня вопль.
– В-Е-Е-Е-Е-РА-А-А-А!
И я поняла, что должна идти быстрее!
Глава 54
Князь Урусов
Пока мы тряслись в экипаже, направляясь к Хитровке – телеграмма в Тверь уже была благополучно отправлена – я думал, не следует ли навестить невесту и выяснить, не имеет ли она отношения к случившемуся. Если бы только можно было разорваться и присутствовать в двух местах одновременно.
Из экипажа мы вышли за пару улиц до начала Хитровки и немного прошли пешком. Я не хотел рисковать кучером и лошадьми. Их могли украсть, его – ограбить и ударить по голове. А ночь только начиналась, и нам многое нужно было успеть сделать.
Давыдов упрямо шагал рядом и хмуро оглядывался, постоянно поправляя воротник плаща.
– Что за отбросы… – скривился он, когда мы проходили мимо мадмуазелей, предлагавших вполне определённые услуги.
– Говори тише, – велел я сквозь зубы. – Не хватало ещё сейчас нарваться на их «кота»*.
Михаил бросил на меня странный взгляд, но я не стал пояснять.
Хитровка встретила нас густым запахом дыма, кислого пива и человеческого пота. Узкие переулки, облупившиеся дома, чёрные дыры подворотен – всё это было привычным пейзажем московского дна. В резком свете керосиновых фонарей мелькали лица. Слышались глухие окрики, женский смех, гулкие шаги по деревянным настилам.
Мы проходили всё глубже в хитровские переулки. Давыдов, нервно косясь по сторонам, всё плотнее закутывался в плащ, а я лишь прибавлял шагу.
– Куда мы, собственно, идём? – спросил он, когда впереди мелькнул красноватый отсвет фонаря и донёсся гулкий звон посуды.
Я криво усмехнулся.
– В «Каторгу».
– В каторгу?!
– В трактир, – пояснил я сухо. – Но, по сути, ты не так уж ошибся. Там сидят такие же ссыльные и каторжные, только беглые или условные.
Я вспомнил, как впервые оказался там по делу: дверь, из которой валил пар, гул голосов, хриплая гармошка, перемежаемая женским визгом. И всё это сопровождалось сдавленными воплями, когда в углу очередные отчаянные с ножами в руках выясняли, кто сегодня не попадёт домой.
Мы свернули к невзрачному одноэтажному строению. Дверь приоткрылась, и в лицо дохнуло перегаром, жаром, дымом. Внутри кто-то тянул дикую песню, перебиваемую хохотом и звоном бьющейся посуды.
– Чёрт возьми… – пробормотал Давыдов, морщась. – Ты уверен, что нам сюда?
– Уверен.
Я толкнул дверь и вошёл первым, чувствуя на себе десятки взглядов. Каторжане, воры и налётчики, «коты» с марухами*, фраера... Так и представлял выпуск утренней газеты, если бы, на свою беду, здесь нашёлся газетчик. Только вот такие в подобных заведениях не задерживалась, так что я мог быть спокое.
Я шагал уверенно, не останавливаясь и не смотря по сторонам. Нашёл свободный стол у стены и шумно, вальяжно опустился на лавку, ударил ладонью по столешнице. Давыдов повторил в точности и небрежным движением скинул плащ. Вот и хорошо. Быстро привык и втянулся.
Не успели мы обменяться ни словом, как рядом возник долговязый парень в коротком пиджачке. Лицо худое, глаза прищурены, в уголках рта застыла ухмылка.
– Господа, – протянул он, – по адресу ли пожаловали? Тут у нас не гостиница.
Я посмотрел на него.
– Я князь Урусов, слышал о таком?
Незнакомец растянул тонкие губы в оскале. Он облокотился на стол, почти нависая надо мной, и сказал с издёвкой.
– Ты уж прости, добрый человек, но нынче князей как грязи развелось.
– Если сам не знаешь, иди спроси у умных людей, а не рожу криви, пока по башке не стукнули.
Долговязый прищурился, и ухмылка у него стала жёстче.
– Про Язуское дело слышал? – спросил, не дав ему договорить. – Я их всех защищал. Так что ступай и скажи, что князь Урусов ищет Барина. По делу. Срочно.
Парнишка моргнул, и улыбка сползла с его лица.
– Слыхал… – буркнул он уже совсем другим тоном. – Тогда ясно. Извиняй, не признал сразу.
Он даже прижал кепку к груди и добавил шёпотом.
– Я мигом Барина позову.
Сунув руки в карманы, он растворился в дыму и гвалте.
Давыдов наклонился ко мне, не отрывая взгляда от его спины.
– Что за «яузское дело»?
– Потом, – коротко ответил я.
Вера была полна загадок. Ладно я, присяжный поверенный, общался и знаю хитровский сброд. Но она?..
Долго нас ждать не заставили. Не прошло и нескольких минут, как к столу подошли сразу трое. У одного из-под сдвинутого набекрень котелка выглядывала лысина, он был одет в тёмно-зелёный сюртук с длинными полами, а в руках вертел трость с набалдашником. За ним шёл мужчина помоложе в узких брюках с лампасами, бархатном пиджаке цвета тёмного вина и с пёстрой косынкой на шее. Он лениво покусывал щепку, но глаза у него бегали по сторонам, точно у ястреба, высматривающего добычу. Позади них шагал третий – плечистый детина с бритым затылком и шрамом на щеке. На нём был грубый кафтан, подпоясанный ремнём.
Они остановились у нашего стола. Лысый слегка приподнял котелок, будто шутливо приветствуя, и склонил голову на бок.
– Ну-с… князь Урусов?
Какие у него и Веры могли быть дела? Откуда они знакомы? И стал бы он присылать ей карточку, чтобы назначить встречу? Пусть простенькую, но такой человек, как барин, скорее отправил бы кого-нибудь с устным приглашением.
Я кивнул.
– И что ж привело тебя в «Каторгу»? – прищурился он.
Я наклонился чуть вперёд и сказал прямо.
– Вера Дмитриевна Щербакова. Её похитили. Слышал ты о такой?
Лысый перестал крутить трость и посмотрел на меня так, будто хотел убедиться, не ослышался ли. Потом хмыкнул.
– Князь… ты что, ума лишился? Сюда, на Хитровку, заявился с такими словами? Да ты хоть понимаешь, где сидишь?
– Понимаю, – спокойно ответил я. – Иначе бы не пришёл.
Он прищурился сильнее.
– А жизнь тебе, значит, надоела? Здесь ведь и князья дохнут так же, как фраера.
– Жизнь мне дорога, – сказал я ровно. – Но дороже её сейчас – найти ту женщину. Так что хватит играть словами, Барин. Знаешь ли ты Веру Дмитриевну?
Давыдов, сидевший рядом, сжал кулаки под столом. Я почувствовал, как он напрягся, готовый от любого движения схватиться за нож или бутылку. Но я смотрел только на Барина.
Тот помолчал, потом медленно усмехнулся.
– Видать, сильно тебе надо, раз в нашу дыру полез.
Он постучал набалдашником по столу.
– Может, и слышал я о ней. Добрая она ба... женщина.
Я прищурился и перевёл взгляд на его спутников. Тогда в переулке было темно, и я не успел толком рассмотреть щеголя, который также бросился помогать Вере, но теперь был полностью убеждён, что он и мужчина с пёстрым платком на шее – один и тот же человек.
– Ты же был в переулке, когда на Веру Дмитриевну набросился бывший жених Степан, – утвердительно сказал я, не отводя взгляда от разодетого спутника Барина.
Тот, рисуясь, вскинул брови и покачал головой.
– Ты меня с кем-то спутал, князь.
– Нет, – я не стал обращать внимания на показную браваду. – Я тебя помню.
Тяжёлый вздох Барина прервал наш разговор.
– Некогда мне долго лясы точить. Говори, князь, чего хочешь. Или ты думаешь, что я её умыкнул? – и он хохотнул, а следом засмеялись и его спутники. – Тогда ты действительно дурак, что просто так ко мне заявился.
– А с кем мне нужно было заявиться? С фараонами?* И что бы я тогда узнал?
При упоминании полицейских и городовых, которых в Хитровке именовали фараонами, выражения лиц у всех стали кислыми, а к нам обернулось несколько человек. Находиться в «Каторге» стало в несколько раз неуютнее.
Барин, прищурившись, постучал тростью по полу.
– Если бы не Яузское дело, даже слушать тебя не стал. Но мы твою помощь не забудем, так что прямо тебе скажу: Веру я не трогал, хоть и присматривали за ней мои ребята. Пока не переехала, уж шибко мне её новый дом не по сердцу.
Ну, ещё бы. К нему хитровских за версту не пустили бы городовые и те самые «фараоны».
– А ты чего решил, что я при делах? – спросил Барин вроде бы небрежно, но и в голосе, и во взгляде проступило любопытство.
Он говорил так, что я ему сразу поверил. Ложь я давно научился распознавать, и сейчас я знал точно, что он не лгал. Может, хитрил где-то или увиливал, но к похищению Веры никакого отношения не имел.
Не став медлить, я вытащил из внутреннего кармана карточку и протянул ему. С недоверием покрутив её в руках, Барин широко хмыкнул.
– Ты думал, это я ей прислал? – он расхохотался, запрокинув голову, и ударил щеголя с пёстрым платком по плечу.
– Ты погляди, Артист, Его милость как хорошо обо мне думает!
Поймав напряжённый взгляд Давыдова, который всё время молчал, я мотнул головой. Уходить было рано.
– Уж я бы ваши писульки отправлять не стал. К женщине, князь, надобно приезжать с шиком, с лоском. На конке с охапкой цветов да с цацками и с собольком в придачу.
А ещё с медведем на цепи и цыганским хором, – мрачно подумал я.
Барин же не отдавал карточку, всё крутил её между пальцами.
– Когда Вера пропала? – спросил он как-то серьёзно, понизив голос.
– Вечером сегодня. В экипаж затолкали и увезли.
– В экип-а-а-аж? – удивлённо протянул Барин. – Так что ты, мил человек, ко мне пришёл, а не к фараонам? У них сейчас каждый извозчик на перечёт, – и он так глумливо усмехнулся, что мне показалось, он знает больше, чем говорит.
– В полицию пошёл мой помощник, нам известны последние цифры номера, это два и пять.
Барин и щеголь с пёстрым платком на шее многозначительно переглянулись, и я понял, что чутьё меня не подвело.
– Ты что-то слышал? Номера перебиты? Или экипаж украден был? – я подался вперёд.
Оба молчали, тянули время и набивали себе цену. Я не знал, что могу им предложить: деньги сочтут оскорблением, как и пустые обещания.
– Если поможешь отыскать Веру, я буду у тебя в долгу, – посмотрел я в глаза вору и, вероятно, каторжанину в прошлом.
Барин развязно присвистнул, его спутник изобразил удивление, а мне захотелось ударить обоих, так сильно я устал от этого представления.
– Да не далее как утром человечек один проигрался в карты, до подштанников его раздели, уж прости, князь, за фамильярность. Он лошадок своих с пролёткой поставил и их спустил. Вытолкали его взашей на площадь, а что дальше с нии было – не ведаю уж.
Волнение затопило меня с головой. Усилием воли я ему не поддался, нарочито медленно кивнул, стараясь контролировать малейший жест.
– Говори дальше, – сдержанно сказал сквозь зубы.
Барин хмыкнул.
– Да что говорить-то?
– Кому он проиграл в карты?
Мужчина выдержал длинную, поистине театральную паузу, а потом ответил насмешливо.
– Так Борьке-Кузнецу.
_______________
* Кот – сутенёр.
* Маруха – это слово из уголовного жаргона, означающее женщину, девушку, подругу или любовницу (часто связанную с криминальным миром).
А все эти увлекательные подробности жизни Хитровки я почерпнула из великолепной книги Владимира Гиляровского "Москва и москвичи". :))
Глава 55
Князь Урусов
За следующие несколько часов мы успели немало. Барин сказал, где квартировался тот самый Борька-Кузнец, и по дороге к его дому мы заехали в контору и забрали Николая. То, что выяснил Субботин, лишь укрепило меня в чувстве, что мы вышли на верный след. Десять экипажей, номера которых оканчивались на «2» и «5», состояли на учёте в городской полиции. О пропаже одного из них заявил извозчик. Тот самый, что проигрался в карты, но предпочёл скрыть правду. Потому он солгал, что экипаж украли, пока он обедал.
Всё сходилось. И первая буква имени, и пропажа экипажа. Оставалось только выяснить, куда негодяй мог увезти Веру.
– Поезжайте по всем городовым постам, Николай, – велел я Субботину. – Может, кто-то что-то запомнил.
– Москва – огромная, – справедливо возразил Давыдов. – Вы представляете, сколько за ночь её покидает карет, экипажей, телег, всадников, подводов?
– Представляю, – сухо отозвался я. – А что ещё остаётся?
На это ему не нашлось что сказать.
Борька-Кузнец – я подозревал, что настоящее его имя Борис Кузнецов – снимал комнатку на чердаке в доме недалеко от Хитровки. В три часа ночи мы перебудили всех постояльцев, а хозяйская чета, которая жила в нём же, долго не хотела нас пускать, пришлось откупиться от них деньгами.
Дверь была заперта, конечно же, и мы с Давыдовым выбили её с двух попыток, приложившись плечами, под громкое оханье хозяев. Едва очутившись внутри, я понял, что не ошибся в своих подозрениях.
В тёмной комнатушке со скошенным потолком среди бумаг, которыми был завален стол, нашлись адреса старого и нового домов Веры, моей конторы, лавки Давыдова и ещё несколько, на которых она регулярно появлялась. На отдельных листах шли дни недели и временные интервалы с кратким описанием, рядом же валялись рукописные схемы и маршруты.
Этот ублюдок следил за ней, следил давно. Успел досконально изучить её маршруты, места, которые Вера посещала. Даже людей, с которыми она общалась.
– Что за чёрт... – выругался Давыдов, заглянув мне через плечо. – Этот же адрес моей лавки!
– Нужно понять, куда он её увёз, – пробормотал я, смяв в кулаке очередной лист.
Выпрямившись, я едва не коснулся макушкой потолочной балки и оглянулся. Узкая кровать у стены, от которой начиналась покатая крыша, грубо сколоченная тумбочка, пустой кувшин и таз для умывания, стол, стул и платяной шкаф в углу – вот и вся нехитрая обстановка.
– Ищи всё, что может дать подсказку, куда Борис увёз Веру, – повернулся я к Давыдову.
– Шельмец какой! – воскликнула хозяйка.
Они с мужем замерли в дверях и горящими от любопытства глазами следила за нашими поисками.
– Это Борька наш какую-то бабу сволок? – жадно поинтересовалась она, уже, верно, рисуя в голове, как поделится новостями с соседями.
Не выдержав, я подошёл и закрыл дверь прямо перед их лицами. Давыдов, не теряя времени, с брезгливым выражением лица принялся трясти кровать. Я взялся за письменный стол, внимательно обшарил выдвижные ящики, проверил на предмет тайников, пустых досок, приклеенных ко дну бумажек. Нашёл множество интересного, но ничего, что могло бы нам помочь.
Борис был человеком обстоятельным, вёл списки своих должников, вносил в специальную тетрадь каждую карточную игру: где, когда, с кем, сколько потратил, кто как себя вёл. Чем больше я листал его записи, тем сильнее убеждался, что мы имеем дело не с дураком – к сожалению. Он был профессиональным игроком и шулером, и ко всему подскочил с обстоятельной скрупулёзностью.
Если и к посещению Веры он подошёл так же...
Всё же я надеялся, что здесь вмешался случай. Ему подвернулась возможность разуть извозчика и выиграть экипаж, и Борис наскоро набросал план, как использовать это для похищения Веры. Потому и действовать ему пришлось в довольно людном месте, и даже присутствие Давыдова его не остановило.
Значит, он всё же действовал в спешке. И потому надежда отыскать Веру сохранялась.
Мы обыскали уже мебель, перетряхнули постель, всю одежду, подушку, одеяло и тонкий матрац, а зацепок по-прежнему не было.
В какой-то момент я остановился и посмотрел на Давыдова: растрёпанный волосы, давно ослабленный шейный платок, расстёгнутые у горла пуговицы, закатанные по локоть рукава, испачканная рубашка. Со стороны я выглядел не лучше.
– Простучим стены? – предложил он устало и с силой растёр лицо.
– Да.
Методично мы прошлись по всей комнате с разных сторон и встретились возле неподъёмного платяного шкафа. Переглянувшись, поняли друг друга без слов и попытались сдвинуть его с места. Он оказался тяжёлым, но вполне нам по силам, и потому уже через несколько минут мы стучали по доскам в углу.
– Здесь! – воскликнул Давыдов, привлекая моё внимание.
Я повернулся к нему: Михаил сидел на коленях и оттягивал чуть в сторону одну из досок. Я поднёс поближе свечу и увидел за ней нишу, на дне которой лежал свёрток. Мы вытащили его и нашли среди тряпок несколько писем, перевязанных верёвкой, какие-то дневники, а ещё купчую на дом.
Забрав с собой всё, мы спешно покинули комнатушку, встретившись в коридоре с гневом хозяев. Они хотели получить ещё денег, но я пригрозил, что натравлю на них городового, потому что у них квартируются мошенники и воры.
На том и расстались.
Забравшись в экипаж и выкрутив до предела яркость лампы, мы внимательно изучили купчую.
– Это дача. Не так далеко от Москвы, – пробормотал я. – Знаю, где это. Нужно ехать.
– По-моему, пора ехать в полицию, – возразил Давыдов. – Расскажем им, что выяснили. И пусть арестуют этого Бориса.
– Мы потеряем время, – я покачал головой и нащупал револьвер, который захватил из дома. – Я поеду сейчас. А ты ступай в полицию. Ещё и Николаю нужно рассказать.
Михаил посмотрел на меня с глубоким сомнением.
– А если он не один? Если их несколько и каждый вооружён?
– Тогда тем более нужно ехать, – я пожал плечами. – Вера-то с ними одна.
Сомнений у меня не было ни малейших.
– Поезжай в полицию, – твёрдо произнёс я и отдал Михаилу купчую. – Их помощь нам также пригодится.
– Идём со мной, – настаивал Давыдов. – Это напрасный риск, два часа промедления уже ни на что не повлияют.
– Наверное. Но я всё же поеду сейчас. И довольно препирательств, не будем терять время.
Михаил покинул экипаж не сразу, ещё недолго он продолжал меня уговаривать, но под конец всё же сдался. Вместе с купчей он отправился в полицию, а я приказал ехать в ту деревеньку, недалеко от которой находилась дача.
Откинувшись на сиденье, я почувствовал, что правый борт сюртука что-то оттягивает, и вспомнил, как спрятал во внутренний карман письма. В спешке совсем позабыл про них, а ведь стоило передать полиции вместе с купчей.
Чтобы убить время, я вытащил первый конверт. И мимоходом подивился, какой засаленной была бумага. Наверное, их перечитывали не раз и не два...
По моей просьбе Николай держал меня в курсе наследственных дел Веры, и потому я знал, кто такая Марфа Матвеевна, чья подпись стояла в конце письма. Обо всём догадался, пройдясь беглым взглядом по строчкам.
И так в картине преступления появилась важная составляющая, которая прежде отсутствовала.
Мотив. То, что побудило Бориса украсть Веру.
Деньги.
Марфа Матвеевна приходилась ему матерью, а наследство решила оставить племяннице, дочери сестры, ведь её незаконнорождённый сын «пошёл по кривой дорожке». Каким-то образом она выяснила, чем промышлял Борис, и высказывала ему своё осуждение и порицание в письме.
« Вы унаследовали все худшие качества вашего отца: изворотливость, лживость », – писала женщина.
Диво, что он не сжёг конверты. Зачем-то хранил их, перечитывал даже.
Может, чтобы подстёгивать злость и ненависть?.. Ведь одно дело – обманывать в карты, другое – покуситься на человеческую жизнь.
Экипаж резко, неожиданно остановился, и я едва не влетел в сиденье перед собой.
– Что за чёрт?! – громко выругался и услышал извиняющийся голос кучера.
– Ваша светлость, поглядите сами...
Когда я вылез наружу, начало светать, и в пролеске, по которому мы ехали, было уже не так темно. Я приземлился в грязь и сделал несколько шагов, когда увидел то, на что указывал кучер.
Перевёрнутый экипаж со сломанными оглоблями. Чуть в стороне валялось одно колесо.
– Страсть-то какая... – пробормотал возница. – Это что же делается...
Лошадей нигде не было видно. Ни на что не надеясь, я всё же бросился к экипажу и, подтянувшись, заглянул внутрь. Пусто. Как я и ожидал.
Кучер уже осматривал овраг по обе стороны ухабистой дороги. Я же подошёл и внимательно изучил лошадиную упряжь: поводья были буквально перерублены. На земле виднелось множество следов, понять что-то по ним было невозможно. Я также подошёл к оврагу и увидел в одном месте примятые, разбросанные листья. Как будто кто-то съезжал по ним? А кто-то лежал на дне?..
Раздавшийся где-то вдалеке выстрел прервал все мои изыскания. Я вскинул голову, прислушиваясь, и легко взобрался по склону, вновь оказавшись рядом с экипажем. Кучер мелко-мелко крестился.
– Откуда был звук? – повернулся я к нему.
Он только неопределённо махнул рукой.
– Н-не знаю, барин, – от страха у него зуб на зуб не попадал.
– Будь здесь, – велел я. – Вскоре прибудет полиция и господин Михаил Давыдов. Расскажешь им всё, если я не вернусь.
– Барин! Голубчик! Да как же! – воскликнул он, но я уже не слушал.
Повернувшись к нему спиной, я поспешил по дороге в сторону Москвы. Мне показалось, стреляли оттуда.
