Текст книги "Не та сторона любви (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

58. Боль

А потом пришла боль. Ужасная, тянущая, постоянная, она прорывалась через туман беспамятства, сквозь черноту сна. Она вкручивалась в голову стальным шилом, ломала кости, выворачивала внутренности.

Хотелось застонать – не получалось. Тело жило отдельно от разума.

Сквозь мутную пелену проступали пятна света. Белые маски склонялись над ним, чьи-то руки держали, перекладывали, фиксировали. Лица двигались, губы шевелились, но слова распадались на бессмысленные звуки, будто доносились сквозь толщу воды.

Запахи ударили резкой волной: спирт, йод, кровь. В грудь вонзался холодный воздух кислородной маски, кровь колотилась в висках.

Он хотел спросить что-то, хотя бы узнать, жив ли он, но язык был тяжелым и чужим, губы не слушались.

Боль снова накатила, рванула изнутри, и в этот миг – прохладная волна по вене, резкий свет в глаза, чужой голос совсем рядом: «Считайте до десяти…»

Он не успел. Мир распался на тысячи кусочков, а потом пришла ночь.

Ночь, полная кошмаров: боли, вины, ужаса, несбывшихся надежд, неоправданных ожиданий. Перед глазами мелькали образы, глаза, лица, события. Он точно видел свою жизнь, но лишь отдельные кадры – снова и снова.

Он тянулся к одному из них – к теплому, родному, – но тот ускользал, просачивался миражем сквозь пальцы, убегал и сменялся другими – жуткими, ненужными, обрывочными.

Слышались крики, шум толпы, звон металла – и тут же тишина, только капли падали где-то рядом. Лицо матери сменялось лицом врага, глаза любимой превращались в пустые темные провалы.

Он пытался кричать – горло сжималось, из груди вырывался только хрип. Казалось, тело приковано к камню, он лежит неподвижно, а вокруг то ли земля, то ли простыня, пропитанная холодом.

И снова – образы: взрывы фейерверков, превращающиеся в огонь, чьи-то руки – его руки – жадные, шарящие по неподвижному, одеревеневшему телу, глаза – синие, неживые, стеклянные. Все повторялось по кругу, менялось местами, дробилось, ломалось.

Он хотел остановить себя, того, другого – и не мог.

И снова и снова видел то, что совершил, точно фильм на повторе, точно заевшую пленку, которая въедалась в мозг, не давала забыть, разъедала ядом осознания собственного преступления.

А потом она ушла окончательно. Не осталась даже куклой в его руках, исчезла, испарилась, точно ее и не было никогда. Пустота и ужас затопили сознание. Хотелось кричать – он надрывал связки, срывал горло, но ее больше не было. Ни рядом, ни в мире.

Голова раскололась от боли и потери. Он открыл глаза – и понял, что лицо мокрое от слез и пота. Капли катились по щекам, падали куда-то вниз.

Тела не ощущалось. Будто оно растворилось, осталось лишь чужое дыхание в груди и тяжесть, придавившая к земле.

И снова пришла боль. Сначала тусклая, далекая – как удар молота где-то внизу, – потом все ближе, острее, пока не заполнила собой все.

Над ним склонялись смутные силуэты. Гул голосов, писк аппаратов, прохладная ладонь на лбу. Мир возвращался – вместе с болью, и с ним возвращалась неотвратимая, жестокая реальность.

Сознание вынырнуло рывком, как будто его вытолкнули на поверхность из глубокой воды. Свет больно резал глаза – слишком яркий, белый, холодный. Он моргнул, но веки были тяжелыми, как свинец.

Сначала были только звуки: равномерный писк, чужие голоса, приглушенные шаги. Потом запахи – резкий спирт, йод, больничная хлорка.

Он попытался вдохнуть глубже – грудь сжала болью, воздух вошел в легкие рывком, и в уши ворвался шорох кислородной маски.

Хотел пошевелиться – и не смог. Руки были тяжелыми, словно прикованы к постели. Тело не откликалось, нижняя половина казалась чужой, мертвой.

Мысль пронзила холодом: что со мной?

Он попробовал сосредоточиться. Шевельнулась рука, повернул голову, послал сигнал вниз. В воображении – отчетливое ощущение: стопа шевельнулась, пальцы дернулись. Но в реальности – ничего. Ни боли, ни движения, лишь тянущая тяжесть, как у камня, привязанного к телу.

Сначала он решил, что это наркоз, остаток лекарств. Так бывает: паралич, затекшие конечности. Но чем больше он пытался, тем яснее становилось: отклика нет. Ни справа, ни слева.

Внутри поднималась паника. Он снова и снова «шевелил» пальцами – в голове они двигались, но простыня на ногах оставалась неподвижной. Пустота росла и давила, как черная дыра, втягивая его внутрь.

– А, очнулся, – услышал хриплый голос справа. – Хорошо. Давно пора. Ох и заставил понервничать доктора, сынок.

– Что… – хотел спросить, закидать вопросами, но вырвался только хрип. Горло горело, язык был сухим, словно наждачка.

Женщина в маске покачала головой, поправила датчик на пальце.

– Лежи спокойно, – проверила пищащие мониторы. – Ты в больнице. После операции. Намаялись с тобой, сначала оперировали, потом у тебя сердце прихватило.

Слова долетали, как сквозь вату. Операция? Какая операция? Он пытался повернуть голову, но шея ныла, словно в нее вбили кол. В груди гудело сердце – то обрушивалось вниз, то срывалось в бешеный бег.

Он снова послал сигнал вниз, в ноги, и снова – пустота. Словно там зиял провал, которого не должно быть.

– Л... – он пытался спросить, – Где?

– Ты в больнице, – женщина дала ему воды, всего пару глотков, чтобы смягчить горло, – четыре дня назад привезли. Живого места не было. Сейчас доктор придет – все скажет. Лежи молча.

Роман закрыл веки, позволяя слезам течь по лицу. Щеки горели, виски пульсировали, а внутри поднимался холодный, вязкий страх.

Лора… что с Лорой? Ее ударили, она упала… а потом? Что было бредом, что – реальностью?

– А дочка у тебя хорошая, – услышал вдруг тихие слова медсестры и почувствовал прикосновение прохладных пальцев, осторожно стиравших слезы с его лица.

– Ли… Лиза? – выдавил он с трудом, голос был сиплым, рваным, будто не его.

– Не знаю, как зовут, – пожала женщина плечами. – Только она все четыре дня тут. Такая молодая, а сидит день и ночь. Уревелась вся, к тебе рвется.

Зачем?– в голове возник только этот вопрос.Зачем Лиза здесь?

«Девка нам должна и отработает, а тебя нам не заказывали…»– всплыли в памяти страшные слова, холодом полоснули по сердцу.

– Неееет… – губы дрогнули, он зажмурился, отвернулся к стене, чувствуя, как мокрая подушка липнет к щеке.

Не хотел больше видеть Лизу.

Никогда.

Плакал и плакал, не мог остановиться. Ног он не чувствовал.

Врач появился через пару часов – в синем халате поверх белого, в маске, с заспанным, но сосредоточенным взглядом. За ним прокатили тележку с инструментами, тихо щелкнули перчатки.

– Ну что, посмотрим, как мы тут, – произнес он буднично, словно речь шла не о переломленной жизни, а о простом осмотре.

Он привычным движением проверил пульс, коснулся лба, мельком глянул на мониторы. Затем, не предупреждая, откинул простыню.

Мир перевернулся. Вместо правой ноги – туго перебинтованная культя, короче на целую жизнь.

Роман не сразу понял, что видит. Мозг отказывался принять – глаза видели, а разум не соглашался. Секунду он еще надеялся, что ошибся, что нога скрыта, спрятана… Но пустота кричала в лицо.

И тогда закричал он. Не смотря на выдержку, на боль, на остатки сил – закричал от ужаса, захлебнулся собственным криком, сорвал горло.

Врач остался спокоен. Сложил руки на груди и ждал, пока схлынет первая волна: крик, рывки, слезы, бешенство и паника.

Только когда дыхание стало хриплым, надорванным, а голова бессильно упала на подушку, врач сказал тихо, четко, как приговор:

– Жизнь мы сохранили. Ногу – нет, Роман Савельевич, – голос врача был ровным, без паузы и жалости. – Правую пришлось ампутировать: бедренная артерия была перерезана, а коленный сустав разрушен полностью. Шансов восстановить кровоток и сохранить конечность не было.

Он сделал короткую пометку в истории болезни и продолжил, будто перечислял пункты в отчете:

– Левую ногу сохранили, но коленный сустав разбит, мы собрали его заново, сделали остеосинтез. Дальше будет долгая реабилитация, пока трудно сказать, насколько восстановится функция.

Врач поднял глаза от бумаг:

– Кроме того, переломы двух ребер слева без повреждения легкого и черепно-мозговая травма – сотрясение. Состояние тяжелое, но стабильное.

Каждое слово обрушивалось, как камень. Роман слышал сухие медицинские термины, но в ушах стучало только одно: «Ногу – нет».

Тело лихорадило, било от ужаса крупной дрожью.

Ноги больше нет. Инвалид. Навсегда.

Навсегда.

Лора… что с Лорой?

– Девушка… Алора… – выдавил он, едва ворочая языком.

Врач поднял голову от бумаг и посмотрел поверх очков. Взгляд сухой, усталый, как у человека, который слишком часто приносит плохие новости.

– В коридоре ваша дочь сидит, позвать? Других девушек нет…

Роман захлебнулся криком, завыл, как раненый зверь:

– Нет! Лора! Лора!!!

Капельница дрогнула в руке, датчики на мониторе вспыхнули тревожным писком. Медсестра метнулась к постели, прижимая его к подушке.

Инвалид.

Беспомощная вещь.

Ненужный хлам. Калека. Безногий.

Слова гремели в голове громче писка приборов, перекрывали голоса врачей. Казалось, вся палата, весь мир сузился до одного ужасающего слова:навсегда.

– Он не хочет ее видеть, похоже, – тихо заметила медсестра, поправляя датчик на груди.

Врач кивнул, собрал бумаги и без спешки направился к двери.

– Не настаивайте. Сейчас ему лучше побыть одному.

Дверь мягко закрылась. Палата снова наполнилась только писком мониторов, гулом аппаратов и тяжелым, рваным дыханием.

Роман остался наедине с болью и пустотой. С новой реальностью, в которой навсегда исчезла нога, исчезла Лора, исчез он сам – тот прежний.

Вечером его перевели в палату интенсивной терапии.

Каталка скрипела на стыках плитки, свет коридоров бил в глаза белыми полосами. Мелькали потолочные лампы, серые стены, тени людей в масках. Роман почти не различал лиц, только чувствовал, как его куда-то везут, качая из стороны в сторону, и этот ритм отзывался болью в ребрах и голове.

Палата встретила тишиной. Не такой мертвой, как в реанимации, – здесь не было бесконечного хора аппаратов, тревожных писков и постоянной беготни. Только редкое шипение кислорода, приглушенный гул кондиционера и шаги за дверью. Свет был мягче, тусклее, воздух прохладный и пах не йодом, а чем-то знакомым – влажным бельем, лекарствами.

Его переложили на кровать, подоткнули подушки, проверили капельницы. И оставили.

Рядом лежал сосед – грузный мужчина лет шестидесяти, с одутловатым лицом и слипшимися от пота волосами. Он лежал беспокойно, тяжело ворочался на простыне, которая комкалась под его телом, и постанывал то сквозь зубы, то в полный голос. Иногда вздрагивал, хватал руками воздух, будто отталкивал невидимого противника.

От него шел густой запах – смеси мочи, гнилой сладости болезни и аптечной горечи. Запах въедался в стены, в белье, в воздух палаты, и казалось, что дышать приходилось чужой мукой.

Сама палата была давящей: блеклые стены с облупившейся краской, тусклая лампа под потолком, тени от металлических кроватей. В углу гудел аппарат, мигая зеленым глазком. Где-то под потолком жужжала вентиляция, но духоты и тяжести запахов она не развеивала.

Роман отвернулся к окну – черному, как пустота в его душе. За стеклом колыхался на ветру фонарь, раскачиваясь с тяжелой неумолимостью маятника. Его свет разрезал дождь, и капли били в стекло, отбивая одну и ту же бесконечно тоскливую мелодию.

Слезы продолжали катиться из глаз, горячие, жгучие, и он не пытался их сдерживать. Они текли сами, так же неотвратимо, как дождь за окном.

А сознание уже смирялось со страшной реальностью.

Калека.

И душевно, и физически.

Никому не нужный.

Старый.

Развалившийся.

Беспомощный.

Инвалид.

Слова били гвоздями, одно за другим, вбивались в голову, в сердце, в нутро. Он повторял их про себя, и с каждым повтором мир вокруг становился все темнее, теснее, холоднее. За перегородкой стонал сосед, где-то в коридоре щелкали шаги медсестры, а он слышал только эти слова.

Он сам виновен в этом. Он сам все разрушил. Он сам все разбил. Была дочь – стала убийца. Была жена – стала кукла. Была та, кто могла принести ему свет, – и он уничтожил ее. Череда ошибок, которая закончилась здесь, на этой узкой больничной койке.

Никогда он больше не подойдет к Лоре.

Уедет.

Хоть куда – подальше отсюда.

Подальше от Лизы, которую больше не мог видеть. От боли, которая рвала грудь. От Лоры…

От ее синих глаз. От жалости в них. Или отвращения.

Этого он не перенесет.

Тело начало снова сотрясаться в ознобе. Стало холодно, невыносимо холодно. Зуб на зуб не попадал, челюсти стучали так, что отдавалось в голове. Кожа покрылась мурашками, тонкий больничный плед не спасал, лишь лип к вспотевшему телу.

Он пытался согреться, прижаться к матрасу, подтянуть к себе одеяло – и не мог. Руки были ватными, неподъемными. Кости ломило с такой силой, будто кто-то выворачивал их изнутри.

Волна боли накатывала одна за другой, накрывала с головой, не давая вдохнуть. Виски распирало, глаза горели, словно в них насыпали песка. Дышать становилось все труднее и труднее – воздух был тяжелым, вязким, каждый вдох вызывал кашель и новый приступ боли в ребрах.

Лихорадка держала его в железных тисках, и казалось, что вместе с телом горит и распадается разум.

Мысли стали спутанными – он снова погружался в собственный хаос.

59. Разговор по душам

Проснулся поздно – солнце уже скользило мягкими лучами по обшарпанным стенам и обшарпанному же линолеуму пола. Тяжело вздохнул, не открывая глаз, прислушиваясь. Глаза болели, даже закрытыми, воспаленные, сухие. Дыхание вырывалось резко, с тихим всхлипом.

В палате чувствовалось какое-то движение, на лицо упала чья-то тень.

Он заставил себя приоткрыть веки и увидел расплывающийся силуэт, стоящий рядом. Лицо утонуло в светлом мареве, черты таяли, будто он все еще смотрел сквозь бред.

Фигура осторожно поднесла к его рту пластиковый стаканчик с трубкой. Он жадно прильнул к прохладной воде, почувствовав, как оживают губы и горло.

Моргал, пытаясь удержать видение, не уверенный, что все еще не находится во власти кошмаров.

– Марина?… Марина Ильинична? – выдохнул он хрипло, сам не веря своему голосу.

– Проснулся, спящий красавец? – услышал насмешливый голос, и рука женщины вытерла ему лицо мягкой салфеткой, несколько капель воды попали на подбородок и шею. – Нет, Рома, это не бред, не глюки и не ЛСД, это действительно я. Вытираю тебе, паршивцу, твою разукрашенную физиономию.

Роман моргнул, силясь сфокусировать взгляд, не уверенный, что видение не растворится вместе со слабым светом палаты.

– Что… – губы едва сложились в слово, дыхание сорвалось на шепот.

– Напугал ты нас, зараза, знатно, – женщина поправила одеяло, взбила подушку и аккуратно подложила ее под его затылок. – Сначала четыре дня в реанимации, а потом и здесь тебя, засранца, разнесло. Три дня температурил.

Он никак не мог собраться с мыслями: в голове стоял гул, виски ломило, тело ныло, мышцы дрожали. Все вокруг казалось зыбким, ненастоящим. Меньше всего на свете он ожидал увидеть рядом с собой Марину Свиридову.

– Лора… – прошептал он, цепляясь за единственное, что имело значение. – Как Лора?..

– Ну… – вздохнула Марина, поправляя на нем одеяло, – в целом лучше, чем ты. Синяки, ссадины, гематомы, легкое сотрясение, выбитое плечо – уже вправили, и связки порваны. Самая трагедия века – сколотый зуб. Так что визит к стоматологу теперь за тобой. И вставную челюсть Амалии купишь.

– А… – он едва шевельнул губами.

– Хочешь спросить, при чем тут тетя Мали? Ну, Лоре пока рано, а такой случай не использовать – грех. Пусть Амалия порадуется, ты ж не лишишь бабушку ее последней радости – молодого кобелька на вставную челюсть развести? – Марина смотрела на него насмешливо и одновременно мягко, не так, как смотрела всегда. – А, да забыла, ну и Лорке я лично два пидсрачника отвесила, за то что тебя она не послушалась. Отлупила бы, конечно, но велика кобиляка, уже не прокатит. Согласен?

Роман не знал, плакать ему или смеяться. В уголке глаз снова застыла капля, которую Марина тут же стерла салфеткой.

– Почему…. – слова давались с трудом.

– Почему я здесь? – Марине не нужно было уточнять, она прекрасно понимала его без слов. – Да потому что Лора, в этом случае, через пару часов бы свалилась рядом с тобой и откачивали бы потом в соседней палате.

Роман заморгал быстро-быстро, сдерживая подступивший ком в горле и боль в носу.

– Она три дня от тебя не отходила, скандал учинила – в реанимацию то ты ей запретил заходить. Вот скажи, у тебя, взрослого мальчика, мозги где?

– Л… лиза… мне сказали… Лиза….

– Да твою ж мать! – выругалась Марина, хлопнув салфеткой о прикроватную тумбочку. – Я же говорила этим идиотам – вашему Боре и моей дочурке, – что это самая дебильная идея: сказать, будто она твоя дочь. Нет ведь, уперлись – «так проще будет к тебе попасть». Ну и что? Попали… Она тут четыре дня жила под дверями, а потом еще три – рядом с тобой.

За стеной бормотал сосед, где-то дальше в коридоре брякнула каталка, но для Романа мир сузился до этих слов.

– Так вот и получилось, что утром тебе стало лучше, температура спала, я пришла и ее заменила – она тебя одного оставлять не хотела. Пришлось временно стать и.о. Лоры. Ты, надеюсь, не против?

Ответа вопрос не требовал. Роман силился осмыслить все, что происходило вокруг него и не мог.

Лора… Лора была все время рядом. На расстоянии руки… значит знает, видела. Значит…

Сердце застучало с огромной скоростью.

– Не вздумай, Рома! – Марина прищурила глаза и поджала губы, точно прочитала его мысли. – Слушай меня, паршивец. Сам бог нам дал время поговорить, и скажу тебе один раз, второго не будет. Я по-прежнему считаю, что ты мою дочь не заслуживаешь. Я по-прежнему считаю, что ты для нее староват и…. да черт возьми, столько мужиков на свете! Но! Она тебя любит. Она тебя выбрала. Ты добился своего, поганец, – я тебя поздравляю. И я не стану выбор дочери осуждать. Потому что люблю ее больше всего на свете. Я не прощу тебя, Роман, за то, что ты сделал. Но я… – она сглотнула, – благодарна тебе, за то, что ты сделал. Ты… спас мою дочь. Ты ее мне сохранил. И если бы ты умер… она умерла бы вместе с тобой. Поэтому слушай, слушай и вникай, мальчик! Сейчас у тебя есть непреодолимое желание Лору оттолкнуть. Ты жалеешь себя, ты считаешь, что сейчас ты – инвалид, что она не выдержит этого, что она перестанет любить. Так вот выбрось это из своей дурной башки раз и навсегда. Она не из жалости от горя и боли почернела, она не из жалости три дня над тобой тряслась и утки выносила. Она не из жалости тебе простыни меняла. Она тебя любит! И подонки тебе не член и не голову отрезали – самые востребованные конечности, а всего лишь ногу! Ничего, у тебя еще одна есть, подумаешь недокомплект! Ты не имеешь права ее сейчас предавать. Не сейчас, Рома! И никогда. Понял? Я… я смирюсь и ни слова больше ей против тебя не скажу, так что не подведи меня, старый мерзавец! И когда она придет, а она примчится через пару часов, уверенна в этом, обнимешь ее и не оттолкнешь. Понял меня?

Роман лежал молча. Слова Марины обрушились на него, как ледяной душ, пробили броню жалости к себе и отчаяния. В груди все еще сжимало болью, сердце колотилось, но вместе с болью в нем теплилось что-то новое – крошечная искра, похожая на надежду.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором мелькали образы – Лора, ее смех, ее руки, ее синие глаза. И теперь – да, в них могла быть жалость, но сквозь нее всегда светилась любовь. Настоящая, упрямая, та, которая держит сильнее любого лекарства.

Губы Романа дрогнули. Он сам не понял – то ли хотел что-то сказать, то ли впервые за все это время позволил себе почти улыбку.

– Вот так, – сказала Марина, уловив его движение, и голос ее стал мягче. – Молодец. Впервые начал слушать, а не реветь. Так что, старый козел, готовься. И не вздумай строить из себя героя-одиночку. У тебя теперь семья, нравится тебе это или нет.

Ему нравилось.

И от эмоций выбивало дух, и не было слов. Только страх и радость, дикая, необузданная радость.

Марина едва заметно улыбнулась, качая головой.

Что ж, придется принять зятя таким, какой уж есть, запасного не предусмотрено.

60. Больничные будни

Она пришла после обеда, когда Роман снова задремал. Тенью проскользнула в палату, двигаясь мягко и тихо, точно кошка, вернувшаяся на рассвете с ночной охоты. Устало улыбнулась матери, которая так же грациозно, как и дочь, поднялась с кресла, подала той картонный стаканчик с кофе.

– Задремал, – одними губами сообщила Марина, забирая со спинки кресла сумку. – Но температуры больше нет.

Алора кивнула, подставляя щеку под поцелуй и дожидаясь, пока мама уйдет.

За ширмой всхрапнул сосед Романа, издав малоприличный звук, и тот резко раскрыл глаза.

Лора одним движением оказалась около него, положив на лоб прохладную руку.

– Лори….

– Рома….

Мир для них умер: звуки, люди, движения. Были только они, синие глаза не отпускали зеленых, в них светилась бесконечная нежность и любовь.

Роман жадно вдыхал запах роз и дегтярного мыла, запах чистоты и дома, подмечая еще один – запах его геля для душа. После тяжелых больничных запахов, ему казалось, что Лора принесла с собой дыхание самой жизни.

Она наклонилась, и ее губы нашли его губы. Роман с трудом поднял руки, дрожа от напряжения, и обнял ее, не давая отстраниться. Каждая секунда этого прикосновения причиняла боль, но он не отпускал, будто держал в руках саму реальность, единственное, что имело для него смысл.

Но она ощутила его дрожь и боль, заставила лечь, убрала руки с себя, покрывая поцелуями бледное лицо.

Ее слезы падали на его кожу – соленые, тяжелые. Он хотел поднять ладонь, стереть их, но Лора не позволила, удержала, продолжая целовать его виски, щеки, губы.

Ругалась на него и шептала: "люблю", получая в ответ только признания. Снова, снова и снова.

Время потеряло значение, они не могли оторваться друг от друга, хотя Алора полностью перехватила инициативу, не позволяя ему резких движений, предугадывая каждое его желание.

Тени на стенах стали длиннее, в палату закрались ранние осенние сумерки, а Лора смотрела на Романа и не могла насмотреться. Не могла понять, почему так долго держала в себе ту любовь, которая давно поселилась в ее сердце. Когда это чувство проросло в ней? Она не знала, да и не хотела об этом даже думать, знала только одно – рядом с этим мужчиной ее место.

А Роману казалось, что он видит сон: счастливый, прекрасный, яркий. И просыпаться он не хотел. Как боялся и засыпать, боялся проснуться утром и понять, что все это было лишь его мечтой, фантазией, иллюзией.

– Вот охальники! – раздалось вдруг возмущенно на всю палату.

Оба вздрогнули, и Лора прервала поцелуй, с трудом отрываясь от его сухих губ.

В дверях стояла пожилая санитарка с красным лицом, глаза горели праведным гневом. Она уперла руки в бока и смотрела на них так, словно застала преступников на месте злодеяния.

– Кошмар! – искренний шок звенел в голосе. – Что это творится-то, а? Извращенцы!

Роман открыл рот, уже готовый осадить тетку, но Лора вдруг расхохоталась. Звонко, весело, откинув голову назад. Хрустальный смех заполнил палату, зазвенел под потолком, перебил даже писк монитора. Она смеялась, тщетно зажимая рот рукой, смеялась до слез, никак не могла остановиться, игнорируя возмущенный взгляд санитарки и ошарашенное лицо Романа.

– Че ржешь-то?! – не выдержала та. – Я сейчас завотделением сообщу!!!

– Рома… нет, тетя Люба, – Лора пыталась отдышаться, но новый приступ смеха душил ее снова. – Вы не так поняли!

– Лор… – тихо напомнил о себе Роман.

– Рома… прости, – она утерла слезы, все еще смеясь. – Кажется, я создала тебе репутацию конченого извращенца. Я же назвалась твоей дочерью, чтобы меня к тебе в реанимацию пустили! – и снова захохотала, согнувшись пополам. – Тетя Люба, он не мой отец! Он мой…

Она осеклась и посмотрела прямо на него.

– Муж, – твердо сказал Роман. Голос дрогнул, но звучал уверенно. – Я ее муж. Мы не успели расписаться…

Глаза Алоры засияли сапфирами, и от их света ему стало жарко.

Санитарка закрыла лицо рукой.

– Придурки! – процедила она сквозь сдавленный смешок и развернулась, хлопнув дверью.

Лора смеялась, и это было лучшее, что Роман слышал за последнее время.

Она ушла вечером, после того, как ему вкололи дозу снотворного и обезболивающего. Он засыпал, а она гладила его щеки и тихо шептала:

– Мой муж…. Только мой….

– Моя жена…. Любимая моя… – глаза закрывались от лекарств, а он сопротивлялся, старался держать их открытыми.

Алора наклонилась и губами коснулась век, заставляя их закрыть, заснуть.

А утром, когда серый рассвет только скользнул по стеклу, она вернулась. Тихо вошла в палату, словно никогда и не уходила.

Уже вся больница была в курсе ее маленькой махинации, но ни один врач, ни одна медсестра не решились ничего ей сказать, как не решились и запретить ей приходить. Перед Романом была другая Лора – не нежная девочка, не добрая девушка, а женщина – в самом расцвете сил и красоты. Ни один мускул не дрогнул на точеном лице, когда врач проводил осмотр и откинул простыню, оголив забинтованные остатки его ноги. Вторая нога сохранила чувствительность, хоть и была повреждена, но врачи были уверенны – она восстановится. Во взгляде Лоры не было ни жалости, ни отвращения – только деловитое внимание и ясное понимание: то, что случилось, уже не изменить. Впереди – долгая, мучительная реабилитация, и она готова пройти ее вместе с ним.

А внутри сердце девушки обливалось кровью. Каждое слово врача резало по живому, но она слушала до конца, не перебивая, кивала, задавала точные вопросы. И лишь стискивала зубы от ужаса при мысли, насколько близко Рома, ее Рома, стоял у края пропасти.

– Завтра придет следователь, – сказала она через несколько дней, поправив его подушку и усаживая так, чтобы боль была терпимее.

Роман тяжело выдохнул. В его глазах появилась угрюмая решимость, за эти дни он успел все обдумать.

– Лора… хватит. Я понял одно: пока виновный не понесет наказания – ничего хорошего не будет. Кто бы это ни был.

Алора сжала его ладонь обеими руками. Пальцы дрожали, но взгляд оставался прямым и твердым.

– Это была Лиза, – произнесла она и не отвела глаз. – А нападавшие – приезжие из Краснодара… не местные.

Роман замер. В груди гулко стукнуло сердце, но ни удивления, ни сомнения на его лице не мелькнуло. Он лишь медленно кивнул.

– Знаю, – сказал он. – Я тоже слышал… их разговор о заказе. Сопоставить дважды два я пока еще могу.

– Ты не знаешь того, – она все таки опустила голову и покраснела, – что я видела Демина. Он приходил ко мне, когда ты был в командировке.

Роман с шумом выдохнул, но промолчал.

– Лиза видела нас в тот день…. И решила….

– Моя дочь заслуживает хорошей встряски, – только и заметил Роман, но Лора поняла, что он говорит и про нее.

– Мама долго орала на меня, что я скрыла эту встречу, – тихо призналась она, ощущая как горят от стыда уши. – Ты сердишься….

– Сержусь, – он не стал скрывать. – Сильно, Лора. На себя. Я слишком долго покрывал Лизу. Даже когда узнал, что она с тобой сделала….да, я знаю и про травлю, и про кошку…. Я просто ушел, оставил ее. А меры принять нужно было уже тогда. Сейчас покрывать ее я не стану.

– Рома… – Лора подняла на него глаза. – Когда ты…. У тебя в реанимации дважды сердце останавливалось…. И я тогда….. Рома, я поехала к отелю, где они живут. Я выследила Лизу…. Я… едва не…. Она шла по коридору… не совсем трезвая…. Они с Деминым сильно поругались, он орал так, что, наверное, слышал весь отель…. А у нее на щеке…. Ром, я думаю он врезал ей. За тебя. Но мне было не жаль. И я… едва не столкнула ее с лестницы.

Брови Романа поползли вверх – такого от своей Алоры он не ожидал.

– Что остановило? – спросил ровно.

– Ты. Подумала, что, если ты выживешь – не простишь меня.

Роман не стал спорить. Вместо слов он притянул ее к себе, обнял, прижал к груди, поцеловал в волосы, стирая этим поцелуем ее признание, обнуляя его, как будто оно никогда не прозвучало.

– Тот сукин сын, которого ты уложил, – сказала Лора чуть тише, – он уже дает признательные показания. Ром, Борис Иванович держит руку на пульсе, сам пинает следователей. Не даст замять.

– Демин постарается ее отмазать, – заметил Роман. – Он не любит мою дочь, но она носит его фамилию и его ребенка… Но не дай бог эта парочка подойдет к нам ближе, чем на тысячу километров. Алексей это знает, Лора, он звонил мне. Похоже, выходка Лизы и его повергла в шок.

– Но… что ты… – она хотела спросить, но он перебил ее с мягкой усмешкой.

– Ты сейф открывала, любимая?

– Нет… – удивленно покачала головой.

– Ну, – уголки его губ дрогнули, – значит, пару сюрпризов я тебе преподнести еще смогу.

Лора потерлась щекой о его грудь, как довольная кошка, разве что не мурлыкая от нежности.

– Лори…

– Мрррр?

– Я хочу…. Переезжай ко мне…. Даже пока я в больнице. Если тебе квартира не нравится – найдем что-то другое…. Но она ждет хозяйку.

Лора снова покраснела и спрятала лицо у него на груди. Роман почти физически почувствовал, как полыхают ее щеки.

– Рома… я…. ну пару раз я уже…. Ночевала…. У тебя.

– Понравилось?

– Очень. Диван удобный.

– Кровать в спальне лучше. Проверь сегодня ночью.

Лора снова засмеялась и осторожно, стараясь не причинить боли, поцеловала в шею. По коже Романа пробежали мурашки удовольствия. Она заметила. Поцеловала еще раз, усиливая ощущения. Роман подавил тихий вздох, ощущая и радость от ее экспериментов и приятное тепло, распространяющееся по телу, доказывающее, что он – жив.

Жив, хоть и через боль, через стиснутые зубы, пот и злость. Жив, потому что не имеет права сдаваться, когда не сдается хрупкая, маленькая женщина рядом с ним. Неделя, другая, третья…. Деревья сбросили листву, в воздухе закружили редкие снежинки, но еще чаще шли дожди, ветер с Балтики приносил солоноватый воздух. Она была рядом – приходила, когда он спал, уходила, когда засыпал.

Лора словно стала частью этого закрытого больничного мира. Она помогала не только ему – ее теплое слово, улыбка и простая человеческая поддержка становились спасением для других пациентов. Ее не пугали ни запахи лекарств и чужого страдания, ни вид открытых ран, ни грубые, раздраженные слова людей, измученных болью. Только теперь Роман видел ее такой, какой знали раньше лишь самые близкие друзья и сотрудники приюта: Алора раскрывалась перед ним с неожиданной стороны, спокойной, сильной, стойкой.

Были моменты, когда они хохотали до слез – например, когда отвозя его в душ, она поскользнулась на мокром кафеле и рухнула прямо в лужу воды – больничная душевая давно не знала ремонта. Мокрая, рассерженная, фыркающая и шипящая, она выглядела одновременно и комично и трогательно. Или когда она, под курткой на пару часов принесла ему Лоло – кошечка сразу же забралась под одеяло и прижалась к хозяину – вот и говорите после этого, что это гордые и независимые существа. Лору не выдал никто: ни медсестра, пришедшая делать укол, ни сосед по палате, который только покачал головой, пряча усталую улыбку, ни охранник при входе, который просто отвел глаза.