Текст книги "Не та сторона любви (СИ)"
Автор книги: Весела Костадинова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)
38. Казнь
Мать Алора увидела издалека. Марина ждала ее у подъезда, сидя на скамейке, и уже по фигуре той, девушка поняла, что ждать хорошего не приходится. Мама сидела как всегда гордая, с прямой спиной, но смотрела только в одну точку, а на лице читались усталость и обреченность.
На звук подъезжаемой машины обернулась и выдавила из себя слабую улыбку.
Лихачева выходить не стала, сухо кивнула женщине и уехала, едва Алоре стоило выйти из автомобиля.
– Мам… – Лора сглотнула ком в горле.
– Сейчас Натка подъедет…. – глухо сообщила Марина. – В приюте проверка Роспотребнадзора по трем жалобам… Зайцева носится в мыле…
Алора тяжело села рядом с матерью и закрыла лицо руками.
– Завтра будет отказ… – тихо сообщила она. – Мама…
Женщина молча кивнула, осторожно положив руку дочери на спину.
– Пойдем домой, котенок…
– Почему тебя вызывали на работу? – Лора отняла руки от лица.
– Меня уволили, Лора, – очень спокойно ответила женщина. – Тихо, тихо…. – она увидела как задохнулась девушка.
– Нет…. Нет…. Не мог…. Алексей, он же….
– Он не ответил ни на один мой вызов, Лори, – все так же спокойно сказала Марина. – И ты не смей ему звонить. Получив отказ, он потерял к нам интерес. Ты не играешь по его правилам, значит – использованный материал.
Она сделала короткую паузу, а потом, чуть пожав плечами, добавила с холодной ясностью:
– А может… там и договорнячок какой-то произошел. Не знаю….
Они медленно поднялись по темной лестнице на свой второй этаж, шаги отдавались гулким эхом, будто сама подъездная коробка вслушивалась в их усталость. Дверь скрипнула, впустив их в привычную тишину квартиры – тишину глухую, вязкую, словно здесь уже давно никто не жил. Даже Машка, обычно встречавшая хозяйку громким мяуканьем и боданием о ноги, на этот раз не появилась: видимо, улизнула по своим кошачьим делам. Лишь на подушке Алора обнаружила ее «подарок» – свежепойманную мышь с аккуратно сложенными лапками, точно для услады глаз.
Лора вздрогнула и, отворачиваясь, устало спросила:
– Что нам делать?.. – и, не дожидаясь ответа, пересказала матери все, что произошло за день, каждую деталь, каждое слово.
Марина слушала, не перебивая, только время от времени прикрывала глаза, как будто запоминала каждую фразу, складывала их в тяжелый внутренний архив.
– Наталья говорила днем, что у нее тетка в Калининграде живет… – наконец произнесла она. – Дама боевая, но сильно в возрасте. Своих детей нет, а управляет кучей недвижимости: четыре квартиры, два склада. Самой справляться тяжело, вот и зовет Натку перебраться, помочь, взять все под контроль. Но у Натальи… сама понимаешь, приют, зверье, все это.
– Предлагаешь переехать? – глухо спросила Алора, садясь на диван и зажимая пальцами виски.
Марина тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышалось и бессилие, и решимость:
– А что нас тут держит? Ты планируешь вернуться в университет?
Лора покачала головой, даже не пытаясь притвориться.
– Нет…
– Вот и я так думаю, – спокойно сказала мать, и это спокойствие звучала страшнее любого крика. – В приюте проблемы ведь тоже не случайны, ты же понимаешь. И туда тебе нельзя. Хоть Наташка тебе этого напрямую и не скажет…
Лора кивнула, ощущая пустоту внутри: капкан захлопнулся, выхода – нет.
– Не могу поверить…. – вдруг жалобна прошептала она. – Я не могу поверить, мам… я так виновата… во всем только я виновата, мама…. Почему я не послушалась тебя? Почему? Почему ты мне правду не сказала?
– О чем ты, Лори? – настороженно спросила Марина, ощущая, как холодеет внутри.
– Мама! Я знаю…. знаю…. понимаешь? Ты всегда говорила, что отец – хороший, что он любил тебя… нас, что….
У Марины подкосились ноги. В глазах потемнело, дыхание перехватило так, что она хватала воздух открытым ртом, как выброшенная на берег рыба. Губы дрожали, но ни один звук не сорвался.
И вдруг пронзительный, дикий визг разнесся по подъезду. Женский, надрывный, глухой, от которого кровь мгновенно застыла в жилах. Обе вскинулись, в ужасе переглянувшись, и узнали этот голос сразу – Наталья.
Не разбирая дороги, они выскочили в подъезд, сбивая плечами соседей, которые тоже начали высовываться из квартир и выглядывать из-за дверей.
– Уведи! – закричала Наталья, белая как мел, волосы растрепаны, глаза безумно расширены. Увидев Марину, она метнулась к ней и почти взвизгнула: – Уведи ее отсюда! Не смотри! Не смотрите!
Следом за Натальей раздался визг старой Виларовой с первого этажа – визг тонкий, истеричный, будто крыса попала в капкан. В дверях показался Владимир: он только что вошел в подъезд и замер на месте, побелев как молоко, будто перед ним возникло что-то, чего он и во сне не хотел бы увидеть.
Воздух внутри подъезда сгустился до предела, пахнул пылью, кошачьей мочой и чем-то еще – металлическим, страшным.
– Уходите… – прошептал Владимир, глядя в одну точку.
Обе женщины обернулись – и из груди Алоры вырвался вой. Не крик, не стон, а первобытный, дикий, звериный вой, от которого у Марины волосы на голове встали дыбом.
Ее дочь кричала, кричала страшно, ломая голос, падая на колени прямо на холодный бетонный пол и стискивая голову руками так, словно пыталась вырвать из себя этот звук. Она билась об пол плечами, качалась взад-вперед, а из горла все вырывался тот ужасный вой, который перекрывал все остальные звуки – соседские возгласы, визг бабки, плач ребенка на улице.
Она кричала так, что стекло в дверях дрожало, кричала, будто сама ее душа разрывалась, и не могла остановиться.
И только потом, сквозь гул в ушах, до Марины дошло: они все смотрят. Смотрят на то, что застыло у стены подъезда, на то, что вызвало этот жуткий, нечеловеческий крик Алоры.
Выпотрошенная Машка была приклеена скотчем прямо напротив их квартиры. Мертвая. Замученная.
А кровью на стене вывели одно слово: «Шлюха!»
Марина бросилась к дочери, хватала ее за руки, пыталась прижать к себе, хоть как-то унять истерику, но все было тщетно. Лора, точно сорвав все внутренние оковы, задыхалась в непрекращающемся крике, будто изгоняла из себя саму жизнь. Она билась затылком о бетонный пол, вырывалась, не слышала ни голосов, ни прикосновений – словно находилась в другом, чудовищном мире, куда никто не мог проникнуть.
Марине казалось, что они обе падают в черную бездну, без дна и конца. Мозг отказывался принимать происходящее, мир вокруг размылся, перестал существовать.
Белая, как полотно, Наталья дрожащими руками сбросила с себя куртку, закрывая ею страшную инсталляцию у стены, и с помощью Владимира судорожно начала убирать то, что нельзя было показывать ни ребенку, ни взрослому.
А Лора все кричала и кричала, ее голос резал уши и душу, не стихая ни на миг.
Виларова юркнула в свою квартиру, хлопнув дверью, и в ее торопливости слышалась не паника, а что-то мерзкое: радость, предвкушение, словно она смаковала каждую деталь сцены, чтобы потом передавать ее по двору.
Марина ненавидела весь мир. И в первую очередь – себя. Себя, единственную истинную виновницу всего, что произошло.
И вдруг – внезапный удар. На них обеих обрушился поток ледяной воды. Хлестнул по лицам, по плечам, по полу, растекся лужами. От неожиданности Марина замерла, задохнувшись.
А Алора… замолчала. Вода, обжигающе холодная, будто вырвала из нее крик вместе с воздухом. Она затихла, повалилась боком и, дрожа, уставилась пустыми глазами в одну точку.
Тишина, воцарившаяся в подъезде, была такой плотной, что ее можно было резать ножом.
И только Виларова со стуком поставила на пол пустое ведро. Вода стекала с их волос и одежды, собираясь в мутные лужи под ногами.
– Ах ты… – задохнулась Наталья, уже готовая броситься на старуху.
– А ну-ка цыц! – неожиданно властным голосом приказала Виларова. Ее блеклые, всегда мутные глаза вдруг затянуло туманом, и она, казалось, смотрела уже не в подъезд, а куда-то сквозь годы.
– В сорок третьем моя сестра так же кричала… – внезапно четко, чужим голосом, без обычной визгливости, произнесла старуха. – После троих… кричала, рвалась в себе, пока кровь из носа не пошла. И померла бы, кабы бабка моя ее так же водой не окатила…
Ее слова повисли в воздухе, словно эхо из другой жизни, и на миг все замерли – и Марина, и Наталья, и даже Владимир, который до этого пытался прикрыть Алору собой.
Старуха же тяжело выпрямилась, шлепнула ладонью по бедру, будто возвращаясь из далекой памяти обратно в подъезд, и снова стала привычной – сварливой, злой, мелочной.
– Опять мне, старой, весь подъезд оттирать, – пробормотала она зло, возвращаясь в свою квартиру.
39. Триумф
Лиза подъехала к офису деда в центре города. На каштанах и платанах, что тянулись вдоль тротуара, уже желтели и багровели листья, некоторые медленно кружились к асфальту, ложились прямо под ноги спешащим прохожим. Вечернее солнце отражалось в витринах кафе и ювелирных магазинов напротив, а с трамвайной линии неподалеку доносился скрип тормозов и металлический звон колес.
Офис Рублева занимал часть старинного здания с колоннами, отреставрированного и превращенного в крепость из стекла и мрамора. У входа дежурили охранники в костюмах, на тротуаре сновали люди, явно стараясь не задерживать взгляда на воротах. Лиза заглушила двигатель, посмотрела на светящиеся окна верхних этажей – там, где сидел ее дед, откуда управлял бизнесом, политикой, людьми.
Начало октября выдалось теплым после затяжных дождей сентября, поэтому даже сейчас, хоть день и катился к закату, на улицах было достаточно тепло. Лиза легко вышла из автомобиля, не заботясь о правильности парковки, даже не обернувшись на сердитый гудок за спиной. Она ощущала себя полновластной внучкой своего деда: решительной, сильной, властной. На каблуках уверенно прошла мимо охраны, не задерживаясь на взглядах прохожих, и быстрым шагом поднялась в кабинет на верхнем этаже.
– Кофе, – небрежно бросила она секретарю, даже не посмотрев на женщину. На ходу сняла легкий пиджак, накинутый поверх тонкого топа, и небрежным движением бросила его на стол, словно в своем доме.
Секретарь, привыкшая к подобному тону, только молча кивнула и исчезла, а Лиза, оставив за собой запах дорогих духов, направилась к тяжелой двери кабинета деда.
– Ты опоздала, – холодно заметил Рублев, бросив на внучку быстрый, раздраженный взгляд поверх бумаг.
– Задержалась в университете, – ответила та, ничуть не смутившись, и многозначительно улыбнулась ему.
– Ясно… – кивнул мужчина. – Садись. Что дома?
– Отец уже десять дней как вернулся, – сразу же ответила Лиза, отпивая кофе с молоком, – приехал на осмотр, но так и остался.
– Хорошо, – довольно улыбнулся Рублев. – Очень хорошо. А что мать?
– Ведет себя выше всяких похвал, – против воли в словах девушки послышалось пренебрежение. – Гладит его по шерстке, говорит правильные вещи… – она усмехнулась. – Твое внушение даром не прошло.
– Не сомневался в этом, – ровно отозвался Рублев. – Ты мне скажи, что она чувствует?
– А что, – Лиза закинула ногу на ногу, – есть какая-то разница?
Рублев поднялся с кресла и отошел к окну, рассматривая город. Да, за эти полтора месяца Лиза, конечно, пару раз удивила его, но он постоянно, снова и снова поражался ограниченности ее ума, нежеланию анализировать и понимать, как нужно играть людьми.
– Есть, – на удивление терпеливо отозвался он. – Если она внутри в бешенстве, а злость выхода найти не может – она рано или поздно сорвется, Лиза. Неужели я должен объяснять тебе такие элементарные вещи?
Девушка пренебрежительно фыркнула.
– Да она и рта не откроет!
– У любого человека есть свой предел терпения, – ровно ответил Рублев, гася внутреннее раздражение. – Взять твою подружку….
– Сука бешеная! – снова не сдержалась Лиза.
– Сука – не сука, Лиза, а стержень у нее внутри стальной, не чета твоей мамаше. Но и она сломалась…
– Я ее сломала, – зло прищурила глаза девушка.
– Верно, – он кивнул, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Идея с кошкой была выше всяких похвал. Ты усвоила урок: найди слабое место противника и бей туда в самый неожиданный момент. Вынь у человека сердце, ударь по тому, что для него свято. И стержень разлетится в труху. Но всему свое место и время, Лиза. Запомни это. Сделай ты это с самого начала – она бы озверела, стала сильнее, пошла в лобовую. А так… капля за каплей, слово за словом, боль за болью. Вот что ломает.
Он сделал паузу, глядя прямо на внучку.
– Так и твоя мать. Давай выход ее чувствам, но контролируемо. Сдерживай, подталкивай, направляй – и она не сорвется. Это закон, Лиза. Именно поэтому ты должна не только наблюдать за ней, но и помогать ей: где нужно – поддержать, где нужно – поддеть, а где нужно – пожурить или осмеять. Управлять людьми – значит держать в руках и их слабости, и их силу. Научись этому.
– Как ты отцом? – криво усмехнувшись, заметила Лиза, в ее голосе звучала издевка, но и скрытое любопытство.
– В какой-то степени – да, – без колебаний согласился Рублев и неторопливо вернулся к креслу. Сел, сцепив руки на подлокотниках, и наклонился вперед так, что его глаза оказались на уровне внучкиных. – И вот тебе еще один урок: даже сильные, умные и опытные люди оказываются уязвимыми. У каждого есть своя точка излома. И именно в этот момент управлять ими легче всего.
Он сделал паузу, позволив словам проникнуть в ее сознание, и продолжил:
– Сильный может давить, умный – перехитрить, хитрый – предугадать. Но когда в них просыпается страх или боль – они такие же беззащитные, как дети. Тогда они хватаются за первое, что попадает под руку, и не думают о последствиях. И вот тут, Лиза, побеждает не тот, у кого больше силы или ума, а тот, кто угадает нужный момент. Тот, кто может предложить выход, дать удобную картинку, вовремя поймет, что именно хочет видеть или слышать человек. Этакая иллюзия выхода.
– Слабак, – скривилась Лиза, откинувшись в кресле и демонстративно глядя в сторону. – Он сломался, дед. Ходит по дому, как призрак, как тень…
Рублева внутренне передернуло от этих слов: он резко поставил локти на подлокотники, сжал пальцы в замок и долго смотрел на внучку, будто решал, стоит ли тратить силы на объяснение. Ее слова показали, что суть сказанного так и не дошла до нее.
– Этот слабак, Лиза, – медленно и тяжело произнес он, делая ударение на каждом слове, – как только придет в себя, станет намного сильнее. Запомни раз и навсегда: твой отец из той породы людей, что от боли только закаляются. Их ранят – и они возрождаются крепче. Их бросают в грязь – и они поднимаются с кулаками. Ты можешь видеть тень, но я вижу человека, который, пройдя через ад, станет опаснее, чем когда-либо.
Против воли в его голосе прозвучала хриплая нота уважения – редкое признание, вырвавшееся невзначай.
– То, что твой отец оступился, – продолжил он уже жестче, – говорит лишь о том, что он живой, а не каменная кукла. И не тебе, соплячке, его осуждать.
Он наклонился вперед, в упор глядя в внучку ледяными глазами:
– Узнаю, что ты отцу хоть слово сказала – пожалеешь. Поняла?
От слов деда по спине девушки прошли мурашки – он умел негромко доносить суть. Она даже выпрямилась в кресле и снова занялась своим кофе.
– Будь готова к завтрашнему вечеру, – через несколько минут молчания, продолжил Виктор.
– А что будет завтра? – уточнила она хмуро.
Вместо ответа мужчина протянул ей белоснежную карточку с дорогим золотым теснением.
– Что это? – сердце девушки забилось с ужасающей скоростью.
– Приглашение, – усмехнулся старик. – «Ривьера Груп» запускает новый отель, нас пригласили на открытие.
У Лизы пересохло в горле от неожиданности. Она подняла глаза от карточки на довольно улыбающегося деда.
– Это… значит….
– Это значит, Лиза, что худой мир лучше доброй войны, – медленно произнес Рублев. – И Алексей, к счастью, это понимает, – он хитро прищурил глаза, словно наслаждаясь ее растерянностью. – Заметь, приглашение именное.
На этот раз Лиза взяла себя в руки и прочла полный текст.
На белом картоне от руки было выведено ее имя.
Демин приглашал ее лично.
Глаза ее засияли, а улыбка деда словно говорила: «Все в твоих руках, внучка».
40. Последний счет
Роман не жил, он существовал. Работа – дом, дом – работа. Изо дня в день из часа в час. Заставлял себя говорить, есть, спать, вести переговоры, даже улыбаться и смеяться, если этого требовали обстоятельства, а внутри у него все застыло. Застыло намертво с того дня, как он глазами провожал тонкую фигурку, бегущую прочь из его дома. Закрывал глаза и видел ее: бледную, похудевшую, с небрежно заплетенной косой и впавшими, как у него самого глазами. Отдавал себе отчет в том, что приехал в день мероприятий только для одного – увидеть ее, хотя бы издалека. Убеждал, что ненавидит, что готов уничтожить ее полностью, но когда увидел – не почувствовал ничего, кроме жалости и боли.
Так и остался в этом доме. Рядом с Леной и Лизой. Что-то говорил им – нужные слова, по привычке ровным голосом, а они что-то отвечали в том же тоне, будто все втроем участвовали в одной и той же пьесе, где роли давно выучены и не подлежат замене. Лена ни словом, ни жестом не давала ему понять, что он лишний: держалась достойно, спокойно, правильно. Каждое ее слово было выверено, каждый взгляд – уместен, каждое движение – безупречно. Казалось, будто все вокруг снова обрело порядок, но облегчения это не приносило.
Напротив, все чаще он ловил себя на опасной мысли: в моменты их разговоров ему хотелось схватить ее за плечи и как следует встряхнуть, до боли, до синяков, до треска костей. Встряхнуть – лишь бы увидеть вместо этой маски настоящие эмоции: злость, презрение, ненависть, боль. Хоть что-то живое, настоящее, не эту мертвую ровность, что когда-то разрушила их брак и продолжала душить их обоих в настоящем. Он хотел, чтобы Лена закричала, сорвалась, чтобы слова вырвались из нее как раскаленные ножи. Чтобы она плюнула в него, ударила, сорвала маску, показала, что она живая – не его кукла, не кукла ее отца.
Но с каждым ее спокойным словом он все отчетливее понимал: ничего в его жизни не изменилось. И не изменится. Этот спектакль они будут играть до конца, до последнего вздоха – унылую пьесу без финала, без катарсиса, без выхода.
С Лизой он почти не разговаривал – не было тем, не было слов. Дежурные вопросы, дежурные ответы, равнодушные реплики о мелочах: ела ли она, как учеба, как себя чувствует. Все это звучало пусто и фальшиво. Да и что он мог сказать ей в этой ситуации? Что он виноват? Она знала это лучше него. Что его обманули? Об этом теперь знал весь Краснодар – слухи ползли по городу быстрее любого подтверждения. Что он ее любит? А как иначе? Она его дочь, и это чувство никуда не делось. Но только вот нужна ли ей его любовь? Или в ее глазах это уже просто слово, которое ничего не меняет?
Роман поднял голову от бумаг, в которых пытался утонуть, чтобы не думать, и скользнул взглядом к окну. Там за стеклом простирался парк – тот самый, куда он больше не заходил и, скорее всего, не зайдет никогда. Эта история для него закрыта, вычеркнута, запечатана.
Алора получила отказ в возбуждении уголовного дела. Оспаривать его не стала – не боролась, не сопротивлялась, поняла, что в этой войне ей не выиграть.
Деньги он отправил ей через Шалохина. Пусть живет как знает, пусть сама выбирает дорогу. Ему оставалось лишь вычеркнуть ее из своей жизни.
Тихо звякнул телефон на столе.
– Да, – ровно ответил Роман, нажимая кнопку громкой связи.
– Роман Савельевич, – послышался голос Маргариты, – звонят из бухгалтерии. Ирина Леонидовна говорит, вопрос…. личный.
– Соединяй, – коротко приказал он, отталкивая от себя документы. – Да, Ирина, слушаю. Что случилось?
В трубке повисла короткая пауза, и голос главного бухгалтера прозвучал чуть тише обычного:
– Роман Савельевич… у нас поступил возврат денежных средств на счет компании.
– Какой еще возврат? – нахмурился он, откидываясь на спинку кресла. – Говорите конкретно.
– Вчера вечером зашел платеж от Алоры Свиридовой, – отчеканила Ирина Леонидовна, явно смущенная. – С ее личного счета. Сумма шестьдесят тысяч. Назначение платежа: «Возврат премии за август».
В кабинете воцарилась тишина. Роман почувствовал, как под галстуком стало душно, и машинально ослабил узел.
– Подождите… – глухо произнес он. – В каком смысле – возврат?
– В прямом, Роман Савельевич, – голос бухгалтера теперь звучал тверже. – Деньги перечислены добровольно, банковская операция проведена корректно, без ошибок. Мы можем их отразить как возврат средств от физического лица, но… юридически премия была оформлена по приказу и начислена по ведомости. Обычно такие выплаты не возвращают.
– То есть… – он резко подался вперед, сжимая кулак на столе. – Она сама перевела?
– Да. Лично. У меня есть копия платежного поручения, – подтвердила Ирина. – С ее подписью в приложении к электронному документу.
У Романа пересохло в горле. Он еще раз посмотрел на ровные стопки бумаг перед собой, но буквы расплывались, будто поплыли от жара, который вдруг ударил в голову.
– Черт… – выдохнул он и с силой опустил ладонь на стол, отчего по стеклу под папкой с договорами побежала тонкая трещина. – Ну что за… Ну так оформите снова, елки-палки! Переведите ей обратно, закройте проводкой, какая к черту разница!
На том конце линии раздался тяжелый вдох.
– Не можем, Роман Савельевич, – голос Ирины Леонидовны дрогнул, но остался деловым. – Лицевой счет, на который проходила выплата, закрыт банком. Вчерашний возврат, который зашел с ее личного счета, был последней финансовой операцией перед закрытием, а другого действующего счета в нашей системе по ней больше нет. Да и технически у нас нет оснований перечислять ей повторно: документально премия считается выплаченной и закрытой, а возврат отражен как добровольное поступление от физического лица.
– Вы издеваетесь? – Роман резко поднялся из кресла, чувствуя, как ноги в буквальном смысле подламываются. В висках стучало, перед глазами на миг потемнело. – Какого черта она творит?
– Роман Савельевич, – возмущенно отозвалась Ирина Леонидовна. – Я все, что могла, вам сказала. Что есть, то есть. Ничего другого мы сделать не можем. Документы я положу вам на стол для ознакомления.
– Ладно… – Роман резко сел обратно, кресло жалобно скрипнуло под ним. – Хорошо. Я сам… разберусь.
Он откинулся назад, шумно положил трубку и сквозь зубы выругался. Несколько секунд сидел, сжав переносицу, стараясь взять себя в руки.
– Марго, – рявкнул он, нажимая кнопку вызова, – Шалохин на месте?
– Нет, Роман Савельевич, – ровно ответила помощница. – Вы же его вчера в командировку в Ростов отправили, по объекту «Северный склад».
– Точно… – выдохнул он, прикрыв глаза и облизав пересохшие губы. – Ладно, понял.
Роман опустил голову, потер лоб ладонью, чувствуя, как горячая кожа отзывается на каждое прикосновение. В груди копилась вязкая, липкая злость – не на бухгалтерию, не на Маргариту, даже не на Шалохина. На нее.
Что она снова задумала? Почему просто не оставит его в покое? Какого хрена?
Злость и ненависть нарастали с каждой минутой, с каждым мгновением.
Роман и сам не заметил, как вскочил с места и стремительно вышел из кабинета под удивленным взглядом Маргариты. И только махнул рукой на ее сорвавшийся вопрос.
Он вылетел из офиса, толкнув тяжелую стеклянную дверь так, что та едва не ударилась о стену. Во дворе, где несколько водителей и охранников курили у ограждения, Семен, его личный шофер, уже спешил гасить сигарету, но Роман даже не взглянул в его сторону.
Не раздумывая, он сам сел за руль черного внедорожника, с такой силой захлопнув дверь, что загудели стекла. Завел двигатель, и мотор взревел, как зверь. Резко тронулся с места, выруливая из парковки так, что шины взвизгнули на асфальте, оставив за собой запах гари.
Летел по городу, не замечая светофоров, не считая поворотов, будто сам автомобиль знал дорогу лучше него. Только когда выехал на знакомую окраину, когда сквозь темное ветровое стекло проступил силуэт дома с облупленной штукатуркой и тусклыми окнами, Роман понял, куда его привела ярость. Если сейчас он не выскажет этой дряни все, что о ней думает, то, наверное, взорвется сам, разорвется изнутри.
Боль в груди стала мучительно сильной – давящая, тянущая.
Он влетел во двор, нажимая на тормоз в последний миг. Внедорожник враз встал прямо у подъезда, едва не впечатавшись в бок белой «Газели», к которой четверо мужиков в спецовках аккуратно подносили тяжелые коробки, натужно сопя. Картонный край одной из них чуть не задел капот.
– Ты какого черта творишь?! – рявкнул командовавший погрузкой здоровяк с перекошенной кепкой, швырнув сигарету в сторону. Он сделал шаг к машине, уперев руки в бока. – Что, бл…, пьяный, что ли?!
Роман выскочил из машины и рванул к дверям подъезда.
– А ну стой, куда? – мужик враз перехватил его за локоть. – Ты, кто такой... куда прешь?
– Руки убрал, – лицо Демьянова перекосило злобой, зеленые глаза полыхали так, что мужик невольно отпустил руку, поняв, что этот человек сейчас может и ударить.
– Да подожди…. Не видишь, грузим мы… сейчас мои вытащат последние коробки и иди. Дай нам минуты три…. Маринка! – вдруг окликнул он, – ну зачем сама-то тащишь?
– Ничего, Вов, – к ним подошла тонкая, стройная женщина и поставила еще одну коробку у Газели. Перевела дыхание, вздохнула и подняла глаза на Романа.
Тот вздрогнул от неожиданности и растерянности. На него с чужого, взрослого лица посмотрели синие глаза Алоры.
– Ах ты выродок! – вырвалось у Марины и она, схватив из коробки сковородку, со всей силы приложила ею по предплечью Романа.
От боли потемнело в глазах, он пошатнулся, едва устояв на ногах, а женщина, с неожиданной для ее комплекции силы, ударила его, теперь уже по лицу.
– Сукин сын! Тварь! Мразь! – кричала она, вырываясь из рук грузчика, перехватившего ее за талию, и оттаскивающего от Романа, у которого дыхание перехватило, а по лицу потекло что-то горячее и красное.
– Я тебя убью! Убью! – кричала Марина, – слышишь, тварь, убью!
– Уходи, мужик, – перекрикивая женщину, приказал Владимир, – уходи, бога ради!
– Да вот хрен там! – рявкнул Роман, выпрямляясь, – где твоя дочь? Где сука, которая всю мою жизнь к хуям спустила?
– Она твою? – Марина полыхала ненавистью. – Она? Твою? Да чтоб ты сдох, тварина! Чтоб все твое блядское семейство сдохло в мучениях! И ты и тварь твоя – Рублев! Горите в аду оба, звери!
– Маринка! – тряхнул ее Владимир. – Успокойся! А ты, пошел отсюда, пока я тебя сам не переломал, и пусть потом судят твои ебучие церберы! Ты, гаденыш, мало девочке жизнь поломал? Мало ее изнасиловал? Тебе мало того, что она едва выжила?
– Что? – Роман моргнул. – Что… что с ней….?
Марина рвалась к нему, не обращая внимания на сильные руки, которые ее удерживали. А у него в голове билось только одно: едва выжила, едва выжила, едва выжила….
– Что с ней? – повторил громче, перекрикивая Марину.
– Будь ты проклят! – крикнула женщина, и вдруг опустилась на землю, обмякнув в руках Владимира. По лицу текли слезы, и Роман сам не удержался на ногах, тяжело опустившись на скамью напротив. В груди пульсировала тяжелая боль, в глазах темнело от крови, заливающей его щеку.
– Что с Алорой? – повторял как заведенный снова и снова.
– Уехала она, – наконец, хмуро отозвался Владимир. – Подальше и от тебя, и от твоих садюг. Убирайся…. Мы три дня не знали, придет она в себя или нет…. Убирайся….
Роман отрицательно крутил головой. Марина плакала на земле. Владимир достал сигарету и закурил.
