Текст книги "Не та сторона любви (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

3 Ненавижу!

Легкий солнечный лучик скользнул по деревянному полу, окрасив тот в золотисто-медовый цвет, пробежался по теплым доскам, скользнул на кровать. Маленький и невесомый, которому места здесь не было, благодаря тяжелым шторам на окнах, но который вопреки всему игрался в комнате и, наконец, скользнул по лицу.

В первое же мгновение после пробуждения девушка ощутила странное, даже пугающее облегчение – будто вынырнула из долгого кошмара, который, возможно, был просто бредом.

Ещё не открывая глаз, она с удивительной ясностью поняла: она больна. Просто заболела.

Голова гудела, точно её сжимали с двух сторон. В теле – ломота, как после лихорадки, словно температура то поднималась, то падала всю ночь.

Во рту – сухо, губы слиплись. Казалось, что ночь прошла в мучительной борьбе с горячкой и дурными снами, а реальность ещё не торопилась возвращать ясность.

Она пошевелилась – сначала пальцами, осторожно, будто пробуя: работает ли тело? Боль, вялость и покалывание в суставах подтверждали – да, грипп. Обычный грипп, приносящий с собой боль, слабость и горячительный бред.

Но что-то было не так.

Лора глубоко вздохнула. Запахи.

Те запахи, что ее окружали запахами дома не были. Она привыкла к ним, знала их, они каждое утро дарили ей хорошее настроение и ощущение уюта: чуть тяжелый запах книг, которые в ее квартире были повсюду, едва ощутимый – плесени и влажности – сколько не борись с ними в старом фонде они невольные спутники каждой квартиры, лаванды – которую она так любила добавлять везде – от мыла, которое делала сама до постельного белья, куда клала маленькие саше.

Здесь запахи были другими: более холодными, чужими. Запах духов – мужской, тяжёлый, тягучий, с таким насыщенным шлейфом, что от него кружилась голова. Знакомый. Слишком знакомый. И вместе с ним в животе мгновенно возник липкий ком, плотный, ледяной, расползающийся страхом по внутренностям.

Аромат кофе – всё отчётливее, всё ближе, как будто кто-то варил его в другой комнате, и этот запах, привычный и домашний, здесь звучал как издевательство, потому что в её квартире он появлялся лишь тогда, когда она сама поднималась утром, включала турку и тянулась за любимой чашкой.

И – постельное бельё.

Свежее. Слишком свежее. Холодное, выстиранное до стерильности, без запаха тела, без следов сна. Так пахнет только гостиничное бельё – то, что она так хорошо знала, помогая когда-то матери, работавшей горничной в отеле у моря. Безликий запах обезличенного уюта, вычищенного до блеска, до потери всякой души.

Лора открыла глаза – и мир вокруг стал не просто чужим. Он стал страшным.

Воспоминания обрушились с ужасающей силой. То, что она считала бредом от горячки, внезапно стало ее реальностью.

Большая, светлая, уютная комната с огромным окном, задернутым шторами, а сквозь него – непрошенный лучик света. Огромная кровать, удобная, уютная в любое другое время, прикроватный столик на котором стоял стакан с водой, бутылочка с перекисью, ватные диски, марлевые тампоны… новое белье на кресле… еще не распакованное, дорогое, кружевное, с бирками…. Её взгляд отразился в большом телевизоре напротив – чужая, незнакомая девочка в огромной футболке, чужой, явно мужской, висевшей на ней, как одеяло на теле ребёнка. Лицо было распухшим, губы – воспалёнными, глаза – покрасневшими, волосы спутанными. На ключице, расползаясь лиловыми прожилками, распустился багрово-синий синяк – след, напоминавший клеймо. Между ног саднило, напоминая о том, что происходило с ней вчера вечером.

Лора чувствовала, как ее начинает трясти. От ужаса, от отвращения, от боли.

Но самое страшное она обнаружило, повернув голову. Постель на второй половине была смята. Подушка, простыня, одеяло еще носили следы того, кто делил эту ночь с ней. Несли его запах, его пот, его тело. Воспоминания о его ласках и его поцелуях на ее теле.

Девушку затошнило настолько сильно, что, прижав к распухшим губам тонкую ладонь, она метнулась к дверям уборной, плотно закрывая за собой двери.

Ее рвало, сильно, мощно, тяжело. Сначала водой, потом желчью, а потом просто спазмами. Скорчившись на холодном мраморном полу ванной, Лора ощущала себя грязной, жалкой, заклеймённой. Воспоминания приходили как волны, накатывали один за другим, не давая ей даже минуты на то, чтобы сделать выдох.

Вечер, на который она так хотела попасть, сделала все для этого, тонко подводя к этой мысли саму Лизу. Восторг от подаренных подругой вещей: платья, сумочки, туфелек. Осторожные шаги в большом особняке на окраине города, где все дышало роскошью, богатством и властью. Восторг наивной Золушки, смешанный с осознанием того, что всего этого она была лишена. И предчувствие скорого знакомства с….

А после…

Лора застонала на полу, не понимая, как могла оступиться настолько. Как позволила своим восторгу и восхищению, чувству ложной безопасности затуманить себе разум. Что могло произойти с ней плохого в этом доме, на этом празднике? В доме ее начальника, ее руководителя, которым она искренне восхищалась, и ее подруги? Без всякого страха она пошла за ним в кабинет, когда Роман Савельевич сказал, что хочет обсудить с ней вопрос постоянного трудоустройства в следующем году. А потом….

Слезы катились по бледному лицу со следами длинных ногтей Лизы. Сотрясаемая плачем, Лора переползла в душевую кабинку и открыла воду, стиснув зубы от боли, когда горячие струи ударили по избитому телу. Резко заболели мышцы, ссадины, синяки.

Но еще больше болело все внутри.

Грязь.

Мерзость.

Отвращение.

Она скрючилась на дне душевой, обхватывая голову руками.

Лора не хотела вспоминать, но воспоминания сами шли к ней, как череда ярких вспышек – распахнутая дверь, тёплый голос, шаги за спиной… А потом – непонимание, недоумение, паника. Его руки. Слова, которые сначала казались комплиментами и вызывали благодарную улыбку. Прикосновения, которые мозг ещё пытался объяснить как ошибку. И ступор – парализующее оцепенение, когда тело уже всё поняло, а разум ещё отказывался верить.

"Не со мной. Это не со мной. Это не я…"

А потом – тело отключилось. Перестало быть её. Стало чем-то, что можно использовать, удерживать, брать.

И именно это она не могла простить себе.

Она раскачивалась из стороны в сторону, не слыша как барабанят по ту сторону двери. Уже не просто стучат – почти выбивают двери.

Роман влетел в ванную, словно в пылающее здание, и, не тратя ни секунды, рывком распахнул стеклянную дверь душевой, грохочущей водопадом обжигающе-холодной воды. Его глаза метались, дыхание было сбито, голос хрипел от тревоги и паники.

– Лора… чёрт, что ты творишь? – с хрипотцой выдохнул он, наскоро схватив с вешалки большое махровое полотенце. Мокрая футболка моментально соскользнула с её плеч, прилипшая к телу ткань сопротивлялась, как кожа, – и всё же он снял её и аккуратно, с трясущимися руками, закутал девушку в мягкую ткань.

Запах. Резкий, плотный, обволакивающий – его запах: гель для душа, кожа, сигареты, что-то пряное и тяжёлое. Он накатил на неё мгновенно, будто ловушка, выстроенная из памяти и отвращения, вызвав новую, рефлекторную волну тошноты.

– Не трогай! – выкрикнула Лора, сорвавшись на крик, сиплый, надломленный, истеричный.

Резким движением она оттолкнула мужчину, и он, не ожидав такого напора, споткнулся, тяжело зацепился ногой за бортик, но устоял.

– Лора… – голос его теперь стал мягче, умоляющим, он протянул к ней руки, стараясь успокоить. – Лора, солнце моё, ты… послушай… пожалуйста… Вчера… – он сглотнул, поморщился то ли от боли, то ли от растерянности. – Прости. Прости меня. Я не должен был… не имел права. Всё пошло не так, но я… я…

Он запнулся. Пальцы сжимались и разжимались, взгляд метался – от мокрой плитки до её сгорбленной фигуры, прижатой к стене, от заплаканного лица до багровых следов на плечах.

Что он тут делает? Что он тут делает?– билось в голове.

– Не трогай…. Не трогай… – рыдала она, забиваясь от него в угол.

– Лора, – мужчина, весь мокрый от воды, пота и усталости, схватил ее за плечи и слегка тряхнул. – Знаю, все пошло не так…. Но послушай…. Я сделал свой выбор, слышишь, родная? Сделал! Я люблю Лизку…. Я виноват перед Леной, но не сожалею…. Понимаешь, маленькая моя?

О чем он говорит? Почему касается так? Так нежно….

Лора подняла голову и заглянула в зеленые глаза мужчины, так похожие на глаза его дочери.

Он судорожно сглотнул, одной рукой вслепую нащупав халат и заворачивая в него тонкой тело.

– Знаю… – продолжил уже спокойнее, – сначала должен был поговорить с Леной, сказать ей и Лизе о разводе, должен был…. Подождать….

О чем он говорит? Что имеет ввиду?

Лора судорожно пыталась понять, что происходит сейчас, и не могла. При чем здесь развод? Она сама причем? Почему он здесь? Что его держит? Вина? Страх? Желание замять?

– Уходите… – прошептала она обметанными губами. – Уходите…. Я…. ничего… не скажу….

– Лора, – он обхватил ее руками и прижал к себе. – Лора…. – прижался губами к виску, – ты не должна была пройти через такое…. Ленка и Лизка были в ярости, а я не смог предотвратить. Прости меня. Прости. Не думал, что Лизка способна на такое…

Лизка?

Лора забилась в его руках, вырываясь.

– Убирайся! – что есть силы закричала она, пятясь спиной прочь из ванной. – Пошел вон….. никогда, слышишь, никогда больше не трогай меня!

– Лора… – он устало закрыл красивое, породистое лицо рукой. – Все устаканится. Я тебе клянусь. Завтра подам на развод, поговорю с Леной. Будет не просто, родная, компания принадлежит нам двоим…. Ну и черт с этим. Как только развод будет подтвержден… Лора, -он шагнул к ней, вызвав новый приступ паники, – поверь, я смогу сделать тебя счастливой….

Синие глаза расширились. Лоре казалось, что кошмар, начавшийся вчера, продолжается. И она, как муха в паутине, намертво застряла в нем. Демьянов, человек, который разрушил ее суть, сейчас стоял перед ней и нес чушь. Откровенную чушь, точно они оба давным-давно были в отношениях. Она смотрела на него и не понимала ни слова.

Он говорил о разводе, о них, о чем-то еще, а она не понимала, как это вот все могло бы объяснить то, что произошло вчера, в его кабинете. Как это может оправдать тот момент, когда он сначала поцеловал её в шею – с нежностью, с лаской – а потом с силой уложил её на стол, не смотря на ее "нет" и сопротивление, на ее борьбу и отчаяние? Как это могло объяснить то, что сжал её запястья так, что на коже остались следы? Как это могло объяснить то, что пережал рукой ее горло, не позволяя кричать? Как это могло объяснить то, что без стеснения задрал ей платье, сорвал белье и вторгся в ее тело, не спрашивая ни ее желания, ни разрешения, не обращая внимания ни на слезы, ни на стоны?

Сейчас он смотрел на нее и в его глазах она видела обожание, страсть, желание. И не могла понять какое отношение имеет к этому она? Стажерка в его компании, подруга, даже скорее приятельница его дочери, девушка, которую он сам знал всего лишь два месяца! Девушка, которую его дочь привела в их дом, представила его жене! Лоре казалось, что она сейчас закроет глаза, тряхнет головой и все это разобьется на осколки, а сама она, наконец проснется от затянувшегося кошмара.

– Лора… – прошептал он, и всё-таки подошёл, протянул руки, заключив её в объятие, в которых не было ни вины, ни сомнения, – только упрямая, болезненная вера в собственное право на близость. – Хочешь… уедем? Поедем отдыхать. Просто ты и я. Никаких чужих, никакой суеты… Только мы.

Он говорил это так просто, так буднично, как будто она – женщина его жизни, с которой его связывает целая глава общего прошлого. И Лора, затаив дыхание, почти не дыша, слушала – и не понимала.

– Убирайся… – прошептала она, срываясь на хрип, на ярость, на то дикое, что копилось в груди с ночи. – Убирайся, слышишь? Сволочь.

Он замер, нахмурившись, не понимая – или делая вид, что не понимает.

– Лора… ты сейчас зла, я понимаю, я всё понимаю… – его голос был на пределе, но по-прежнему мягким. – Я виноват. Я должен был защитить, остановить всё, не допустить… но…

– Убирайся, ублюдок! – выкрикнула она, голос сорвался на визг, на шипение, как у зверя в ловушке. – Никогда… слышишь, никогда больше не смей ко мне прикасаться! Не вздумай подойти! Богом клянусь – я напишу на тебя заявление. Я добьюсь, чтобы тебя арестовали, Роман Савельевич! Чтобы ты больше никогда не смог…

Он выдохнул, чуть покачнулся, сжал челюсть, не отрывая от неё взгляда, в котором вдруг проступила не боль, не вина – недоумение. Почти обида.

– Лора… – произнёс он устало, по-мужски, с тем странным тоном, в котором ощущалась не вина, а раздражение, как будто она была несправедлива к нему. – О чём ты сейчас говоришь? Да, всё вышло не так. Это был сложный вечер. Лиза… ты же видела, в каком она была состоянии… Её можно понять…

– Лиза?! – пронзительно переспросила Лора, глядя на него, как на сумасшедшего. – Ты говоришь мне о Лизе?

Она качала головой, как будто пыталась вытряхнуть из себя всю эту абсурдную реальность, этот гул лжи, этот гнусный налёт самооправдания.

– Не она завалила меня на стол! Не она трахала меня, почти придушив! Это ты сделал! Ты!

– Лора… – он облизал губы, качая головой.

– Убирайся!!! – завыла она, кидая в него все, что попадалось под руку. – Уходи! Пропади ты пропадом! Будь ты проклят! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Роман молча опустил руки, не сопротивляясь ее ярости. Видел, что сделай к ней хоть еще один шаг, девушку хватит удар. Смотрел молча, а в глазах стояла обида и не понимание.

Молча кивнул, молча вышел из ванной, оставляя ее одну.

Через несколько минут Лора, дрожащая и обессиленная, услышала, как хлопнула входная дверь номера. Роман ушел, как она и просила, оставив ее одну разбираться с тем, во что превратилась ее жизнь.

4. Домой...

Слезы катились из глаз, затмевая разум и вытесняя боль. После ухода Романа, Лора едва выползла из ванной и упала на пол в спальне, застеленный пушистым ковром. Она плакала, сжимаясь в рыданиях, пытаясь сложиться внутрь самой себя, – и никак не могла вытащить из себя ту вязкую пустоту, которая поселилась в ней с прошлой ночью. Стоило лишь закрыть глаза – и в голову, как вспышки поломанной киноплёнки, врывались образы: омерзительно знакомый кабинет, книги на полках, срезанная темнота, вспышки фонариков и фейерверка, лицо Романа – нависающее, тяжёлое, непрошеное, его тяжелое, пахнущее алкоголем дыхание над ухом. Его больные слова: «Я люблю тебя». Потом – Елена Викторовна, с искажённым, звериным выражением, когда открыла дверь, и Лиза – с её бешеными глазами, в которых были только отвращение и ненависть.

И собственная заторможенность. Ступор, который не позволил ей ничего сделать, ничего сказать. Она не могла защищаться, не могла сопротивляться. Даже боль чувствовала притупленно, точно глядя на себя со стороны.

Почему она ничего не сказала? Что помешало ей вымолвить хоть слово?

Боль от вторжения? Но Роман был деликатен. Шок? Паника? Почему она молчала? Почему позволяла ему брать себя снова и снова как безвольную куклу? И уже здесь, в этом месте…. тоже...

Лора захлебывалась рыданиями в этом чужом мире, расположение которого она даже не знала. Потеряла счет времени, не чувствуя в себе сил встать.

И все же слезы прошли, уступив место полной опустошенности. Девушка поднялась на ноги, судорожно пытаясь сообразить, что делать дальше, куда идти, как жить.

От одного вида не убранной кровати ее снова и снова передергивало от отвращения. Его запах был повсюду – вонючий, въевшийся, вездесущий – табак, одеколон, кожа.

Сквозь полумрак она прошла в гостиную – ту самую, где он, очевидно, провёл утро. На журнальном столике стояла чашка с остатками кофе, уже остывшего, с жирной пенкой по краям. Кожа на диване, где он, видимо, сидел, была чуть примята. Хромированный пепельный столик, камин в углу, наполовину пустой графин с виски. Всё это – словно в музее чужой жизни.

Её затрясло. Она едва сдержалась, чтобы не разбить чашку, не швырнуть её в стену. Сдержалась – потому что не хотела оставлять ни крошки энергии в этом месте.

В мусорном ведре обнаружила изорванной, смятое, грязное платье и использованный презерватив, на столе в прихожей – сумочку, подаренную всего лишь сутки назад Лизой. Телефон сел полностью, в кошельке, который она взяла с собой было всего 500 рублей.

Она подняла взгляд на зеркало у выхода – и отшатнулась. Оттуда на неё смотрела не она. Не Лора.

Незнакомая, измятая, с побледневшей кожей, опухшим лицом, расцарапанными щеками и воспалёнными губами. Глаза – красные, потухшие, в них не было ничего, кроме остатка ужаса.

Это была она. Но будто другая версия её самой – та, которую вывернули наизнанку: бледная, жалкая, в одном халате и чужом номере.

Совсем не похожая на ту, которая с горящими глазами два месяца назад переступила порог дома Демьяновых, достигнув своей заветной цели. Дома, похожего на другой мир, о котором сама Лора только читала в книгах и видела в сериалах – мира богатых и могущественных людей. Огромный, безупречный, точно с обложки модного журнала, дорогая одежда, машины, аксессуары, новые знакомства, новые правила. Лора тогда дышать боялась, понимая, что совершенно не подходит этому миру, стыдилась своей простой одежды, того, что толком не знает, для чего предназначены все те приборы, что лежали перед ней на первом обеде с этой семьей – благо мать в свое время рассказала ей об этикете. Этот мир роскоши и власти манил ее как огонь мотылька, вызывал любопытство, желание понять, рассмотреть, почувствовать.

Воспоминания всплыли неожиданно ярко – жарким приливом стыда и растерянности. Она вспомнила, как горели уши от неловкости, как острым уколом кольнул холодный взгляд Елены, оценивающий и отстранённый, будто сканирующий её на предмет несоответствия. Презрение, едва скрытое приличиями, и недовольство видела она в глазах этой женщины, и сердце ее упало от разочарования. А потом – спасение: спокойная, ласковая улыбка Романа Савельевича. Он смотрел без осуждения, словно видел её – настоящую. Тогда это показалось Лоре невероятным чудом.

И, конечно, Лиза. Уверенная, быстрая, с той лёгкостью, которая даётся только тем, кто родился внутри этого мира. Её рука, крепко сжавшая Лорину ладонь, потянула вверх по лестнице, прочь от скованности и тревоги. И её слова, сказанные вскользь, но с добротой: "Мама всегда такая, не обращай внимания. Главное – ты понравилась папе"....

Да... понравилась... от горечи во рту захотелось сплюнуть прямо на пол.

Внезапно ее внимание привлек пакет, стоявший почти у самого выхода. Заглянув туда она с удивлением обнаружила одежду – еще с этикетками, очень дорогую, небольшого размера, явно предназначавшуюся для нее – мягкие брюки, простая футболка. Одежда для дома, но сейчас было все равно.

Девушка быстро переоделась, не желая оставаться в этом месте ни минутой дольше необходимого, на ногах оставила гостиничные тапочки , открыла дверь и шагнула в ослепительный свет.

Снаружи оказалось жарко, по-летнему сухо и ярко. Лучи солнца больно ударили по глазам, вызвав новую, непрошеную волну слёз. Лора зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Голова гудела, как после удара, но воздух – настоящий воздух, не кондиционированный – казался спасением.

Перед ней раскинулся небольшой дворик, огороженный аккуратным штакетником. Домик, в котором она провела ночь, оказался частью элитного комплекса – не гостиницы, а скорее закрытого загородного клуба. Всё вокруг было безупречно – дорожки из гравия, подстриженные кусты, цветущие розы вдоль изгороди, белые шезлонги у бассейна где-то вдали. Покой и тишина.

Она пошла, едва переставляя ноги, – прямо по дорожке, петлявшей между соснами. Кора деревьев была шероховатой, стволы уходили ввысь, резкий запах хвои ударил в нос – и от этого запаха ей вдруг захотелось сесть прямо здесь, у корня, и заплакать снова.

Но она продолжала идти, как заведенная кукла.

Подошла к высокому забору, оказавшись рядом с приоткрытой калиткой. Рядом – металлический щит с названием комплекса, вензелями, графиком работы и телефоном охраны. Лора даже не взглянула, а просто потянула за ручку – и вышла.

Оказавшись по ту сторону – остановилась.

Трассы видно не было. Вокруг – лишь лес и узкая просёлочная дорога, уходящая куда-то вдаль. Уединенной, спокойное место для отдыха.

Или для сокрытия улик.

На несколько секунд девушка прикрыла глаза, понимая, что сейчас пойдет неизвестно куда в гостиничных тапочках и дорогой одежде, сжимая в руках вечернюю сумочку. Но от одной мысли вернуться ее затрясло в ознобе, не смотря на жаркий день.

Тихий шорох раскрываемых ворот и колес, катящихся по гравию, заставил Лору дернуться всем телом. Она резко обернулась и с ужасом поняла, что к ней подъезжает рабочий автомобиль Демьянова.

Только невероятным усилием воли Лора заставила себя остаться на месте. Но когда тонированное стекло опустилось, она с облегчением увидела не Романа, а его водителя.

– Алора Викторовна, – вежливо поздоровался водитель, – прошу прощения, что не сразу вас увидел. Роман Савельевич приказал увезти вас домой, если вы захотите.

Лора смотрела на него молча, но у мужчины не дернулся ни один мускул на лице – Роман работал с профессионалами. Ровный тон, ровное, безучастное лицо, на котором ни грамма эмоций, хотя девушка была уверенна, что водитель прекрасно знает о том, что произошло вчера в доме Романа.

Хотелось отказаться, отшатнуться, убежать, но она заставила себя молча кивнуть и сесть в глубь черного Порше.

Машина двигалась плавно, за окнами по-прежнему тянулся редкий, пыльный лес, и каждый поворот гравийной дороги казался Лоре замкнутым кругом – как будто она ехала не прочь от того места, а всё глубже и глубже в его сердце, в его ядро, где дыхание становилось труднее, а разум – всё зыбче.

Заставила себя закрыть глаза, отрешиться от происходящего, выбросить из головы все мысли.

Главное сейчас добраться домой, туда, где она будет в безопасности, туда, где ее никто не тронет, туда, где ее ждут, пусть всего лишь серая безродная кошка вскормленная ею.

Лора не заметила как машина плавно въехала в город, промчалась по пустым улицам субботнего дня, затем свернула в знакомый квартал на окраине – туда, где, как и в десятках других провинциальных городов, раскинулись потемневшие от времени жёлтые кубики хрущевской эпохи. Трёхэтажные дома с облупленными фасадами, с подъездами, в которых пахло кошками, пылью и старостью, с хлипкими перилами и ржавыми почтовыми ящиками. Но даже в этих покосившихся домах – жизнь.

Двор, окружённый буйной зеленью – старые акации, липы, сирень, разросшиеся кусты жасмина. Здесь клумбы, посаженные руками бабушек. Крышки от унитазов, покрашенные в яркие цвета, служили бордюрами. И Лора впервые за последние сутки почувствовала: она дома.

Сколько бы не пахло здесь плесенью и котами – воздух здесь был её. Свой. Он не давил. Он не знал.

Машина остановилась у обшарпанного подъезда. Водитель, по-прежнему молчаливый, открыл ей дверь, чуть кивнув, и Лора, не глядя на него, вышла.

Не оглянувшись, зашла в подъезд, поднялась на свой третий этаж. Открыла дверь ключом и зашла домой.

А потом рухнула на колени прямо в прихожей, обняв невесть откуда взявшуюся Машку, которая точно почувствовала боль хозяйки. Зарылась лицом в теплую серую шерсть, жадно вдыхая кошачий запах и поняла, что ее трясет от накатывающей лихорадки.