Текст книги "Не та сторона любви (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

41. Лора!!!

– Ты зачем приперся? – хрипло спросила женщина, обхватывая себя руками, будто сдерживая внутреннюю дрожь. – Зачем? Что тебе еще от нас надо?

– Хочу… узнать… – голос Романа был глухим, сорванным, – за что… за что она так со мной? Пусть… пусть мне в глаза скажет…

Марина резко вскинула голову, и ее взгляд обжег его.

– Она не сможет, – отрезала она. – Она уехала. И никогда больше не вернется. Никогда, Роман! Она не хочет тебя слышать, видеть, помнить! Она верила тебе… доверяла… восхищалась тобой… а ты!..

– Я любил ее! – вырвалось у Демьянова. – А она… она собирала сведения обо мне… о моей семье… она вошла в наш дом… она меня подставила!

Марина истерически расхохоталась – смех ее был сиплым, обжигающим, больше похожим на рыдание.

– Чем? Чем она тебя подставила? – выкрикнула она, ударяя кулаком по земле. – Тем, что жила? Тем, что хотела быть рядом? Она что, сама захотела, чтобы ты ее насиловал? Чтобы ты разнес ее жизнь к чертям? Чтобы разрушил ее до основания?

Роман замер, дыхание сбилось.

– Это… это она тебе рассказала? – едва выдавил он.

Марина резко подалась вперед, глаза ее метали искры ненависти.

– А мне и рассказывать не надо! – рявкнула она. – Я все видела сама! Ты такой же ублюдок, как и твой тесть, Демьянов! Для вас обоих женщины – только игрушки. Ты хоть раз спросил у нее, чего она хочет? Хоть раз посмотрел на нее по-настоящему? Ты называешь это любовью? Это твоя любовь?

Она буквально плевала словами ему в лицо, каждое слово болью отдавалось в висок.

– Тебе сколько лет, а? – ее голос стал ломким, но еще страшнее от этого. – Ты что, пубертатный пацан? Ты не видел, что девочка в шоке, что она напугана? Что ей страшно? Ты ее когда в номере насиловал, не видел, что она не отвечает? Или что, алкоголь и гребаное самомнение полностью ослепили? Ты что, не понял, что она никогда в жизни не связалась бы с женатым мужиком? Да еще с тобой, Демьянов! С тобой! Ты для нее вообще табу был, под самым большим запретом! Собирала сведения, говоришь, да? Про тебя, про Лизу… про Елену, так?

Мужчина молча кивнул, чувствуя, как бешено колотится сердце и в висках гудит кровь. Он уже не понимал – злость это или ужас. Вспомнилось вдруг, как целовал ее, а она только глаза закрыла. Думал – от смущения и неопытности….

– Собирала, Демьянов… – Марина вдруг опустила голову, волосы роскошной волной закрыли лицо, и голос ее сломался. – Собирала… и это моя вина… Будь я проклята вместе с тобой… моя… вина.

Роман непонимающе покачал головой, будто пытался вытрясти из ушей страшные слова.

– Не ты ей был нужен, Демьянов, – выдохнула она. – Не ты… Лиза, Лена… они… и только они.

– О чем вы…? – прошептал мужчина, чувствуя, как железные когти сдавили сердце, не давая вздохнуть.

Марина задрожала крупной дрожью, словно в ознобе.

– Я не хотела… не хотела, чтобы она знала, – слова рвались наружу, и унять их она уже не могла. – Не хотела, чтобы чувствовала свою вину… И врала ей. Врала всю ее жизнь. Я говорила, что ее отец – замечательный человек. Что обстоятельства сложились против нас. Что он оставил нас потому что боялся за нас.

Она закрыла лицо ладонями, всхлипнула, но продолжила, срываясь на крик:

– Не хотела, чтобы моя девочка знала, что она – не плод любви, а плод насилия! Не хотела, чтобы она жила с этим грузом, с этим клеймом!

Роман отшатнулся.

– Что… – у него пересохло во рту, губы еле слушались. – Что вы сказали?..

– А в прошлом году… – Марина прижала кулаки к груди и закачалась вперед-назад, не видя его. – Откуда я могла знать, что она услышит… что подслушает? Одну фразу… всего лишь… брякнула… в больнице, подруге... А она услышала, сопоставила, поняла, моя слишком умная, слишком закрытая девочка. Услышала, кто ее отец...

Роман замер.

– Нашла информацию из открытых источников, узнала.... перевелась в университет – ее взяли с удовольствием, с ее-то способностями. Подружилась... защищала, помогала... Не тебя, Демьянов, она искала... а свою семью. Свою сестру и свою племянницу... – Марина зарыдала, уткнув лицо в колени.– Хотела познакомиться, хотела узнать их. И познакомиться со своим отцом...ведь в ее мире он был добрым и любящим... мудрым...

У Романа все плыло перед глазами, мир кружился вокруг, к горлу подкатывала тошнота, сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу.

А Марина не замолкала, точно прорвало плотину:

– Она и от меня все скрыла… и фамилию твою поганую тоже – я ведь смутно тебя помнила. Я ее под сердцем носила, когда ты с Ленкой начал встречаться. Лизке помогала, порой в ущерб себе… защищала ее, прощала, тащила на себе весь этот сраный год. Я все гадала, зачем ей эта дружба с твоей эгоистичной тварью, а она ее любила. А ты… – она подняла заплаканное лицо, и глаза ее полыхали ненавистью. – Думаешь, она бы посмотрела на мужа сестры, а? Думаешь, Демьянов, она могла? Да для нее это все было под запретом, под самым большим запретом! Откуда моя девочка могла знать, что отец ее – зверь. Чудовище... думаешь, я одна такая была, а Роман? Пока умирала его жена от онкологии, он трахал своих работниц. Выбирал тех, кто покрасивее и беззащитнее, вроде меня – нет семьи, нет защиты, нет связей. Горничная, почти уборщица.

Она схватилась руками за голову, но слова лились дальше, как раскаленный поток:

– Он и имени моего не помнил, Роман! Ни имени, ни лица! Просто схватил за шею и оттрахал, оставив потом на полу загибаться от боли… как мусор, как грязь под ногами. А когда я забеременела – уволил. Без жалости. Бросил только: ему щенята не нужны!

Романа трясло не меньше Марины, руки сами собой обхватили голову, рвали волосы от ужаса. Теперь он отчетливо понял, почему спутал Алору с Леной, вспомнил, сколько раз Алора мягко и ненавязчиво расспрашивала его о тесте, о Лизе, о Лене. Как радостно улыбалась его гордым рассказам о дочери.

– Поэтому я молчала… столько лет молчала…. Дочка – моя и только моя, нет в ней крови этого мерзавца… она – как лучик для меня… а ты… ты… ее погасил…Мстил ты ей что ли, Роман, за то, что Ленка тебя никогда не любила? За то, что замуж за тебя пошла по приказу отца? Да, Роман, да, слышала я их разговоры тогда – я же не человеком в их глаза была – мебелью! Ты травил Лори, Роман! Ты устроил ей ад на земле! Ты преследовал ее! Ты убил то, что она любила! Мало того, что ты изнасиловал ее, ты ее же и виноватой сделал!

– Нет… – прошептал Демьянов, – нет….

– Твои люди весь подъезд изгадили, – хмуро бросил Владимир, – шлюха, проститутка…. Из университета девочку выжили…. Твой цербер ей угрожал в открытую, так, что следачка испугалась ее одну от твоего дома отпускать. Приют, дело, которое она боготворила, закрывают из-за твоих науськиваний. А кошку, которую твои братки убили… Кошку, мужик! Распотрошили и напротив дверей у Лорки повесили! Она в аду жила весь месяц… по твоему приказу!

– Я не…. – слова не шли, от чудовищности картины, которую он только что узнал. – Я не… давал такого…. Я… отправил его с деньгами…

Марина расхохоталась, и в ее смехе слышалась истерика.

– С какими, Демьянов? С твоим сраным полумиллионом, к которому Лора не прикоснулась? Не нужны нам твои поганые бабки…. Подавись ими, тварь!

– Полмиллиона? – прошептал Демьянов холодными губами, – я… это бред…. Я больше…. Больше отправил. Чтоб ей было…. на что жизнь начать. К пяти еще два добавил….

Женщина смеялась, качая головой.

– Тогда задумайся, – зло бросила она, – на тебя ли твои люди работают?

– Я… – Роман открыл рот, но горло свело, дыхание рвалось наружу хрипами. В голове точно прорвало лавину: один за другим хлынули счастливые кадры – ее улыбка, блеск глаз, сочувственное прикосновение, бутерброд и кола на ярмарке, солнечные блики на русых волосах. Все – то, что он хотел помнить, что он ценил в ней… и то, что сам же уничтожил.

И вдруг – обрушилось, коротко, беспощадно:

– Я… – он вдохнул с болью, – я изнасиловал ее.

Слова обожгли язык, но вырвались. И в тот же миг грудь пронзила адская боль, словно что-то внутри разорвалось. Воздуха не хватало, он хватал его ртом, но легкие отказывались слушаться.

– Лора… – Зрение поплыло, мир стал серым, чужим, и наконец тьма сомкнулась над ним, поглотив все.

42. Карусель жизни

Тихо шумел ветер в кронах все еще зеленых каштанов и лип, легкий балтийский бриз приносил в Калининград прохладу и солоноватый запах моря, напоминал о близости горизонта и гнал по узким улочкам янтарного города опавшие золотистые листья. Шуршали мостовые, выложенные старой плиткой и булыжником, и этот шорох переплетался с музыкой – одинокий уличный музыкант на площади у кафедрального собора выводил на баяне «Карусель жизни». Негромкая, но пронзительная мелодия удивительно подходила к этому городу, где каждый камень хранил следы войны и памяти, а каждый двор умел рождать тихую надежду.

Калининград дышал особенной жизнью – северной, прохладной даже в самое жаркое лето, морской солью, старой историей и рекой Преголей, и казалось, умел залечивать раны, бережно прикрывать трещины прошлого новой листвой, новой брусчаткой, музыкой, которой он дышал и жил.

Роман любил этот город. Три проведенных здесь месяца словно вдохнули в него новые силы после того ужасающего года, что он не столько пережил, сколько пересуществовал: год выживания в полной тьме, в липкой грязи, что сжимала его со всех сторон.

Даже здесь, на улицах, где воздух пах янтарем и морем, в ушах все еще звучали истерики Лизы, резкие угрозы Рублева, проклятия Лены. Он помнил, как молча, не сказав им ни слова, собрал вещи и ушел. Уехал из дома, сразу по возвращении из больницы, подав документы на развод.

Рублев, взбешенный и униженный, устроил бойню за компанию – но Роману было все равно. Он молча отдал все, что создавал годами, все, чем гордился, оставив себе только тщательно спрятанные «черные резервы» – то, что умел хранить от чужих глаз. Лена плакала, понимая, что без него останется наедине с отцом, и ее страх только холодил его сердце. Шалохин позволил себе попытаться образумить хозяина – и Роман уничтожил его: не угрозами и не пафосом, а буднично, спокойно, достал из рукава все, что имел на Игоря. Удар был точным и безжалостным. И когда спустя неделю ему сообщили, что Шалохин застрелился, Роман даже не вздрогнул – туда и дорога.

И только слова Лизы – ее истеричный крик, что она ненавидит его, что он разрушил ее жизнь, – все еще отзывались в нем болью. Тяжелой, мучительной, но молчаливой.

И откровение Лоры. Тот самый протокол опроса, который он прочел лишь после выхода из больницы. Каждое ее слово, пропитанное слезами боли и унижения, жгло его точно клеймо. Клеймо, смыть которое невозможно – насильник. Это слово навсегда врезалось в него, стало его синонимом, преследовало во снах. И Роман жил с этим, осознавая, что ничего не исправить. Выживал. Искал спасения в мелочах.

Он много гулял, позволяя себе после работы не спешить домой, а просто идти по старым улицам, по мощеным тротуарам, где каждый камень хранил следы чужих шагов, и наслаждаться теплом, которое в Калининграде никогда не превращалось в изнуряющую жару. Он наблюдал, как один за другим вспыхивали фонари, как в мягком желтом свете оживали кварталы с их кафешками и маленькими магазинами, как воздух наполнялся запахом уличной еды – пряных сосисок, жареной рыбы, свежей выпечки. Иногда задерживался у уличных музыкантов, слушал скрипку или саксофон, глядел, как художники быстрыми штрихами выводят лица прохожих на ватмане.

Иногда выбирался к морю. Там, на берегу, он мог сидеть часами, слушая, как кричат чайки, как гулко бьются волны о пирс. Смотрел, как дети роются в песке в поисках маленьких кусочков янтаря – символов золотого города, – и ловил себя на мысли, что впервые за долгие годы не чувствует на плечах каменной тяжести. Простая жизнь. Простая работа. Впервые за всю карьеру Роман трудился не на себя, не строил империю, а был частью небольшой, но стремительно развивающейся логистической компании. И находил в этом странное, почти детское удовольствие: помогать, подсказывать, направлять – но не владеть.

Генеральный директор Калининградского филиала латвийской фирмы, молодой и слишком амбициозный, поначалу встретил Демьянова в штыки, видя в нем угрозу и прямого конкурента. Но вскоре все изменилось. Роман своей спокойной уверенностью, умением слушать и точным взглядом на цифры заставил того иначе взглянуть на «старшего коллегу». И теперь директор сам бегал к нему советоваться по каждому мало-мальски важному вопросу. Роман не возражал, спокойно уступив пальму первенства молодому руководителю. Ему не нужна была власть, ему нужно было время.

Время, которое он проводил, наблюдая.

Каждое утро перед работой, наблюдал как открывается маленькая кофейня в одном из переулков города. Как выходит на улицу тонкая фигурка, потягиваясь и зевая, в небрежно наброшенной рубашке, с волосами, длинной косой падающими на спину. Как подметает улицу около кафе, как кормит кошек, которые уже с утра выстраивались перед заведением. Иногда, думая, что ее никто не видит, она поднимала лицо к небу и улыбалась солнцу и новому дню – улыбалась так просто, что у него внутри что-то щелкало. Роман ловил себя на том, что сам начинает улыбаться, сам – без привычной маски, без усилий.

А потом появлялся парень из соседней пекарни – тащил тяжелые коробки с еще теплыми булочками. Девушка принимала часть ноши, отставляла ее на прилавок, а потом варила для него кофе в маленькой турке. И каждый раз он уходил, унося с собой ее неизменный поцелуй в щеку, легкий и привычный, как дыхание.

Роман завидовал ему с такой острой болью, что по утрам невольно касался собственной щеки ладонью – словно проверял, может ли там сохраниться чужое тепло. Он мечтал ощутить хоть раз такой поцелуй. Пусть дружеский, пусть будничный, лишенный страсти, – он согласен был даже на это. Но пока у него оставалось только одно: одинокое, мучительное наблюдение за чужой, простой и счастливой жизнью, в которую его никто не звал.

Но он научился ценить то, что имел – маленькие отрезки чужой жизни, украденные глазами.

После обеда, когда поток туристов редел и кофейня пустела, он иногда замедлял шаг и наблюдал издалека: девушка садилась за маленький столик у окна, склонялась над заготовками и начинала рисовать. Долго, сосредоточенно, будто забывала обо всем вокруг.

Он уже знал – позади кофейни у нее была маленькая мастерская. Там появлялись глиняные фигурки и заготовки, которые потом оживали в ее руках. Он видел, как она выбирает краски, как терпеливо смешивает оттенки, добиваясь нужного тона, как тонкой кисточкой выводит контуры. С ее легких движений рождались смешные котики с круглым пузом, толстые нерпы, нежные мышки, алые маки, дикие розы, расписные чайные чашки, которые тянуло взять в руки, как нечто теплое и живое.

Ему нравилось видеть, как редкие посетители выходят из кофейни, прижимая к груди яркую акварельную открытку или тут же прикрепляя к рюкзаку значок с веселым Тоторо. Он даже ловил себя на том, что радуется вместе с ними – будто и сам причастен к их маленькой радости.

В такие минуты он чувствовал странное облегчение: мир не окончательно рухнул, жизнь продолжается – простая, доброжелательная, почти детская в своей искренности. И эта жизнь была там, за стеклом, в руках девушки, которая раскрашивала мир вокруг себя красками, тогда как он сам давно жил в серых, выцветших тонах.

Он никогда не заходил в кофейню, никогда не попадался на глаза девушке, понимая, что не имеет на это права, но не мог заставить себя перестать наблюдать. Мечтал видеть ее счастливой, улыбался, когда улыбалась она, чувствовал тоску, когда она грустила или была уставшей. Порой ему невыносимо хотелось подойти, особенно когда она вечерами закрывала заведение, забрать из тонких ладоней метлу и тряпку и самому навести порядок, давая отдых хрупкой фигурке. Поймать на себе взгляд глубоких синих, как северное море, глаз. Упасть на колени перед ней, вымаливая прощение.

Но он молча стоял, прячась в тени раскидистого вяза, и жадно вдыхал теплый воздух, понимая, что не в праве снова вторгаться в ее мир. Единственное, что он теперь может – это любить ее издалека. Пока хватает дыхания. Радоваться ее улыбке, надеяться на ее счастье.

Она вышла из кофейни и быстро протерла уличные столики, готовясь принимать вечерних гостей. Знакомым движением поправила русую прядь, выбившуюся из причудливо заплетенной косы – такую прическу она стала носить только здесь – и Роману это нравилось. Едва не запнулась о толстого кота, вольготно лежавшего едва ли на пороге, но только наклонилась и почесала его рыжее пузо, которое он сразу подставил тонким пальцам испачканным краской. Засмеялась этому абсолютному доверию, мурлыкая себе под нос тихую мелодию.

Роман завороженно наблюдал, не в силах уйти, хотя время уже поджимало – нужно было вернуться на работу после обеденного перерыва. А она присела, наглаживая рыжего нахала.

Внезапно рядом с ним раздался тихий стон. Роман мотнул головой, отвлекая свой взгляд от Алоры, и увидел молодую женщину, стоящую около дерева и с трудом на него опирающуюся.

– Что с вами? – он стремительно вышел из машины и подбежал к той.

– Голова…. – женщина стала медленно оседать в его руках, – кружится… не могу….

Она словно стекала вниз по стволу дерева, и в следующий миг оказалась в его руках – безвольно легкая, с закрывающимися глазами. Роман почувствовал, как ее волосы, пахнущие шампунем и пылью улицы, коснулись его подбородка, а сердце забилось так, будто сейчас выскочит наружу.

– Черт! – вырвалось у него. Он огляделся по сторонам, но редкие прохожие вокруг только оборачивались, не спеша вмешиваться: кто-то замер с телефоном в руках, кто-то просто остановился, нерешительно глядя на них.

– Сюда! – крикнула Алора, перебегая дорогу. Она почти скользила по асфальту, не глядя по сторонам, и через секунду уже оказалась рядом. Роман замер, будто ударенный током, забыв как дышать. Но девушка даже не взглянула на него – все ее внимание было сосредоточено на женщине в его руках.

– Голова… – снова прошептала та, еле двигая губами.

Алора без промедления сунула ей в рот кусочек сахара, ловко вытащенный из маленького пакетика в кармане фартука.

– Грызи, – приказала коротко неожиданно решительным, даже властным тоном. – Держите ее крепче, и несите ко мне.

Они втроем пересекли улицу. Машины сигналили, кто-то ругался из окна, но Роман этого не слышал – он ощущал только, как легкое тело в его руках становится все безвольнее.

Через секунду он шагнул в прохладный полумрак кофейни. Здесь пахло кофе, корицей и чуть влажным деревом – запахи резко контрастировали с теплотой улиц. Сердце Романа гулко стучало в груди, отдаваясь в висках, пока он украдкой осматривался: маленький зал с аккуратными деревянными столиками, расписанная вручную стойка, полки с банками кофе и расписными чашками, полочка с сувенирами и подвесками, которые делала сама Алора. Уютное пространство, которое вдруг стало похожим на маленький госпиталь.

Алора уже действовала. Словно подготовленная заранее, она вытащила из-под стойки пенковый туристический коврик – зеленый, со следами краски на углу – и ловким движением расстелила его прямо на полу между столиками.

– Сюда! Осторожно! – она указала место.

Роман присел рядом, осторожно укладывая женщину на коврик. Алора быстро опустилась рядом – он почувствовал тепло ее плеча своим – подложила ей свернутый в рулон плед под голову, а потом, не теряя ни секунды, расстегнула на ней воротник блузки, чтобы облегчить дыхание.

Женщина тихо застонала, веки дрогнули.

– Все нормально, – Алора говорила мягко, держа в руках бутылку с водой и обтирая лицо женщины. – Это гипогликемия или перегрев, бывает.... Вы быстро среагировали, – она повернулась к нему и замерла. Глаза враз потемнели от узнавания и неожиданности. Роман облизал пересохшие губы и, не зная, зачем, медленно снял солнечные очки.

Алора смотрела прямо на него. Лицо мгновенно закаменело, словно высеченное из мрамора. В ее взгляде не было ни страха, ни удивления – только холод, за которым угадывалась ненависть. Губы плотно сжались в тонкую линию.

И в этот миг Роману отчетливо показалось, что она ударит его мокрым полотенцем, которое сжимала в руке. Не метафорически – по-настоящему, с яростью, со всей накопленной болью.

Женщина открыла глаза и постанывая села на коврике.

– Вызови скорую, – ледяным тоном распорядилась девушка, поддержав невольную гостью за плечи.

– Не надо… – вяло возразила женщина, чуть смущенно улыбнувшись сквозь слабость. – Это… бывает. У меня давление и сахар… – она прикрыла глаза и глубоко вдохнула. – Мужу… позвоните, пожалуйста. Он задержался в аптеке… – взгляд ее упал на Романа, и в этом взгляде было все: благодарность, смущение и женская беспомощность, от которой у него что-то болезненно сжалось в груди. – Надо сказать, где я…

– Конечно, – Роман взял у нее из рук телефон и быстро набрал номер, не глядя на Лору.

Та поднялась и поспешила за барную стойку, возясь со стеклянным чайником, а после, налила женщине янтарный чай с лимоном и сахаром.

– Пейте… станет лучше….

– Спасибо, – вяло ответила та, и снова улыбнулась Роману, вернувшему ей телефон.

– Ваш муж уже идет, – ровно сообщил он. – Извините, мне пора, – усилием воли заставил себя не посмотреть на Лору, застывшую рядом.

– Подождите! – запротестовала незнакомка, – я даже не успела сказать спасибо. Я хоть чаем вас угощу….

– Не надо, – Роман отрицательно покачал головой, машинально улыбнувшись. – Все в порядке, я пойду.

– Но….

Мужчина не стал ждать больше, кивнул и быстро вышел на улицу, ощущая спиной взгляд Лоры: злой, ошеломленный, яростный. Быстро дошел до машины и скользнул внутрь салона, отгораживаясь от мира темными стеклами окон. И только тогда позволил себе выдохнуть, на несколько секунд откинувшись на спинку сидения. Сердце гулко стучало, на висках выступил холодный пот, руки слегка вздрагивали.

А плечо все еще сохраняло ощущение ее тепла рядом.