Текст книги "Полное собрание рассказов в одном томе."

Автор книги: Василий Шукшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

удивлением обнаружил, что брезгует пьяными. Очень уж они глупо ведут себя

и говорят всякие несуразные слова.

– Садись с нами, – без всякого желания пригласил Андрей.

– Зачем? Мы вот тут… Нам што? Нам – в уголку!.. «Ну чего вот

сдуру сиротой казанской прикинулся?»

– Как хочешь.

– Дай микробов посмотреть?

Андрей встревожился.

– Каких микробов? Иди проспись, Серега… Никаких у меня

микробов нету.

– Чего ты скрываешь то? Оружию, што ли, прячешь? Научное

дело… Мне мой парнишка все уши прожужжал: дядя Андрей всех микробов

хочет уничтожить. Андрей! – Сергей стукнул себя в грудь кулаком, устремил

свирепый взгляд на «ученого». – Золотой памятник отольем!.. На весь мир

прославим! А я с тобой рядом работал!.. Андрюха!

Зое Ериной, хоть она тоже не выносила пьяных, тем не менее

лестно было, что по селу говорят про ее мужа – ученый. Скорей по привычке

поворчать при случае, чем из истинного чувства, она заметила:

– Не могли уж чего нибудь другое присудить? А то –

микроскоп. Свихнется теперь мужик – ночи не спит. Што бы – пылесос какой

нибудь присудить… А то пропылесосить и нечем, не соберемся никак купить.

– Кого присудить? – не понял Сергей.

Андрей Ерин похолодел.

– Да премию то вон выдали… Микроскоп то этот…

Андрей хотел было как нибудь – глазами – дать понять Сергею,

что… но куда там! Тот уставился на Зою как баран.

– Какую премию?

– Ну премию то вам давали!

– Кому?

Зоя посмотрела на мужа, на Сергея…

– Вам премию выдавали?

– Жди, выдадут они премию! Догонют да ишо раз выдадут.

Премию…

– А Андрею вон микроскоп выдали… за ударную работу… –

Голос супруги Ериной упал до жути – она все поняла.

– Они выдадут! – разорялся в углу пьяный Сергей. – Я в

прошлом месяце на сто тридцать процентов нарядов назакрывал… так? Вон

Андрей не даст соврать…

Все рухнуло в один миг и страшно устремилось вниз, в

пропасть.

Андрей встал… Взял Сергея за шкирку и вывел из избы. Во

дворе стукнул его разок по затылку, потом спросил:

– У тебя три рубля есть? До получки…

– Есть… Ты за што меня ударил?

– Пошли в лавку. Кикимора ты болотная!.. Какого хрена

пьяный болтаешься по дворам?.. Эх х… Чурка ты с глазами.

В эту ночь Андрей Ерин ночевал у Сергея. Напились они с ним

до соплей. Пропили свои деньги, у кого то еще занимали до получки.

Только на другой день, к обеду, заявился Андрей домой…

Жены не было.

– Где она? – спросил сынишку.

– В город поехала, в эту… как ее… в комиссионку.

Андрей сел к столу, склонился на руки. Долго сидел так.

– Ругалась?

– Нет. Так, маленько. Сколько пропил?

– Двенадцать рублей. Ах, Петька… сынок… – Андрей Ерин, не

поднимал головы, горько сморщился, заскрипел зубами. – Разве же в этом

дело?! Не поймешь ты по малости своей… не поймешь…

– Понимаю: она продаст его.

– Продаст. Да… Шубки надо. Ну ладно – шубки, ладно.

Ничего… Надо: зима скоро. Учись, Петька! – повысил голос Андрей. – На

карачках, но ползи в науку – великое дело. У тя в копилке мелочи нисколь

нету?

– Нету, – сказал Петька. Может, соврал.

– Ну и ладно, – согласился Андрей. – Учись знай. И не пей

никогда… Да они и не пьют, ученые то. Чего им пить? У их делов хватает без

этого.

Андрей посидел еще, покивал грустно головой… И пошел в

горницу спать.

Непротивленец Макар Жеребцов

Всю неделю Макар Жеребцов ходил по домам и обстоятельно,

въедливо учил людей добру и терпению. Учил жить – по возможности весело,

но благоразумно, с «пониманием многомиллионного народа».

Он разносил односельчанам письма. Работу свою ценил, не

стыдился, что он, здоровый, пятидесятилетний, носит письма и газетки. Да

пенсию старикам.

Шагал по улице – спокойный, сосредоточенный.

Его окликали:

– Макар, нету?

– Ты же видишь – мимо иду, значит, нету.

– Чего же нету то? Пора уж. Черти окаянные.

Макар подходил к пряслу, вешал свою сумку на колышек,

закуривал.

– Сколько у нас, в СССР, народу?

Старуха не знала.

– Дьявол их знает, сколько? Много небось.

– Много. – Макар тоже точно не знал сколько. – И всем надо

выдать пенсию…

– Чего же всем то? Все – зарплату получают.

– Ну, я неправильно выразился. Кто заслужил. Так?

– Ну? Чего ты опять?

– Спокойно. Тебе государство задержало пенсию на один день,

и ты уже начинаешь возвышать голос. Сама злишься, и на тебя тоже глядеть

тошно. А у государства таких, как ты, – миллионы. Спрашивается, совесть то у

вас есть или нету? Вы что, не можете потерпеть день другой? Вы войдите тоже

в ихное то положение.

Старухи обижались. Старики посылали Макара… дальше.

Макар шел дальше.

– Семен, ездил к сыну то?

– Ездил…

– Ну, как?

– Никак. Как пил, так и пьет. С работы опять прогнали,

свистуна.

– Ну, ты, конечно, коршуном на него. Такой сякой разэдакый!

– А как же мне с им? Петя, сынок, уймись с пьянкой?

– Да где там! Ты и слов то таких не знаешь. Ты привык языком

то, как оглоблей, ломить… Самого, дурака, с малых лет поленом учили, ты

думаешь, и всегда так надо. Теперь совсем другая жизнь…

– Раньше так пили, как он заливается? Другая жизнь…

– А ты войди в его положение. Он – молодой, дорвался до

вольной жизни, деньжаты появились… Ведь тут какую силу воли надо иметь,

чтоб сражаться? Кониную. С другой стороны, его тоска гложет – оторвался от

родительского дома. Ты вон в город то на неделю уедешь, и то тебя домой

манит, а он сколько уж лет там. Он небось сходит в кино, поглядит про

деревню – и пойдет выпьет. Это же все понимать надо.

– Ты, лоботряс, только рассуждать умеешь. А коснись самого,

не так бы запел. Ходишь по деревне, пустозвонишь… Пустозвон. Чего ты

лезешь не в свое дело?

– Я вас учу, дураков. Ты приехай к нему, к Петьке то, да сядь

выпей с ним…

– У тебя прям не голова, а сельсовет.

– Да. Выпей. А потом к нему потихоньку в душу: сократись,

сынок, сократись, милый. Ведь мы все пьем по праздникам… Праздничек

подошел – выпей, прошел праздничек – пора на работу, а не похмеляться. Та

ак. А как же? Поговорить надо, убедить человека. Да не матерным словом, а

ласковым, ласковым, оно, глядишь, скорей дойдет.

– Его надо поленом по башке, а не ласковым словом.

– Во от. Я и говорю: бараны. Рога на лбу выросли – и

довольные: бодаться можно. А ты же человек, тебе разум даден, слово

доходчивое…

– Иди ты!..

– Эх, вы.

Макар шагал дальше, и сердце его сосала, сладко прикусывая,

жирная, мягкая змея, какая сосет сердца всех оскорбленных проповедников.

Иногда дело доходило до оплеух.

У Ивана Соломина жена Настя родила сына. Иван заспорил с

Настей – как назвать новорожденного. Иван хотел – Иваном: Иван Иванович

Соломин. Настя хотела, чтоб был – Валерик. Супруги серьезно поссорились. И

в это то самое время Макар принес им письмо от сестры Настиной, которая

жила с мужем в Магадане и писала в письмах, что живут они очень хорошо,

что у них в доме только одной живой воды нет, а так все есть, «но, сами

понимаете, – в концервах, так как климыт здесь суровый».

Макар посмотрел красный безымянный комочек, поздравил

родителей… И те, конечно, схватились перед ним – каждый свое доказывать.

– Иван!.. Иванов то нынче осталось – ты да Ваня дурачок в

сказке. Умру – не дам Ванькой назвать! Сам как Ваня дурачок…

– Сама ты дура! Счас в этом деле назад повернули, к старому.

Посмотри в городах…

Макар весь подобрался, накогтился – почуял добычу.

– Спокойно, Иван, – сказал он хозяину. – Не обзывайся. Даже

если она тебе законная жена, все равно ты ее не имеешь права дурачить. Она

тебе – «Ваня дурачок», допустим, а ты ей – «несмышленыш мой» или еще как

нибудь. Ласково. Ей совестно станет, она замолчит. А не замолчит – сам

замолчи. Скрепись и молчи.

– Иди отсюда, миротворец!

– И меня не надо посылать. Зачем меня посылать? Ты меня

послушай, постарайся сперва понять, а потом уж посылай. Ведь я к тебе не с

войной пришел, не лиходей я тебе, а по новым законам – твой друг и товарищ.

И хочу вам подать добрый совет: назови ка ты сынка своего Митей – в честь

свояка магаданского. Ведь они вам и посылки шлют, и деньжат нет нет

подкинут… А напиши ка ему, что вот, мол, своячок, в честь тебя сына назвал –

Митрием. Он бы где – одну посылку, а тут подумает подумает да две ахнет. А

как же: в честь меня сына назвали, это бо оль шое уважение. За уважение люди

тоже уважением плотют.

Иван чего то озверел.

– Иди отсюда, гад подколодный! Чего ты лезешь не в свое

дело?!

Макар посмеялся кротко, снисходительно, ласково. Он знал

драчливый характер Ивана.

– Ах, пошуметь бы?.. Ах бы да сейчас развоеваться бы?.. Эх,

ты. Ваня и есть.

Иван и в самом деле взял почтальона за шкирку, подвел к двери

и дал пинка под зад.

– За совет!

Макар пошагал дальше по улице. Потирал ушибленное место и

шептал:

– Нога у дьявола – конская.

И начинал рассказывать встречным:

– Иван Соломин… Зашел к нему, у них пыль до потолка: не

могут имя сыну придумать. Я и подскажи им: Митрий. У него свояк в

Магадане – Митрий…

Но Макара не хотели слушать – некогда. Да и мало на селе в

летнюю пору встречных.

И вот наступало воскресенье. В воскресенье Макар не работал.

Он ждал воскресенья. Он выпивал с утра рюмочку две, не больше, завтракал,

выходил на скамеечку к воротам… Была у него такая скамеечка со столиком,

аккуратная такая скамеечка, он удобно устраивался – нога на ногу, закуривал и,

поблескивая повлажневшими глазами, ждал кого нибудь.

– Михеевна!.. Здравствуй, Михеевна! С праздничком!

– С каким, Макар?

– А с воскресеньем.

– Господи, праздник!..

– Сын то не пишет? Что то давненько я к тебе не заходил.

– Некогда, поди ка, расписываться то. Тоже не курорт – шахты

то эти.

– Всем им, подлецам, некогда. Им водку литрами жрать – на

это у них есть время. А письмо матери написать – время нет. Пожалуйся на

него директору шахты. Хошь, я сочиню? Заказным отправим…

– Ты что, сдурел, Макар? На родного сына стану директору

жалиться!

– Можно хитрей сделать. Можно послать телеграмму: мол,

беспокоюсь, не захворал ли? Его все равно вызовут…

– Тьфу, дьявол! Тебе что, делать, что ль, нечего, –

выдумываешь сидишь?

– А учить подлецов надо, учить.

Старуха, злая, обиженная за сына, шла дальше своей дорогой.

– Боров гладкий, – бормотала она, – ты их нарожай сперва

своих, потом жалься. Подымется ли рука то?

– Человека – пока не стукнет, до тех пор он не поймет, –

говорил сам с собой Макар. – На судьбу обижаемся, а она учит, матушка. Учит.

Проходили еще люди. Макар заговаривал со всеми, и все в

таком же духе – в воскресном. Подсказывал, как можно теще насолить, как

заставить уважать себя дирекцию совхоза. Надо только смелей быть.

Выступать подряд на всех собраниях и каждый раз – против. Они сперва

окрысятся, попробуют ущемить как нибудь, а ты на собрании и про это. Важно

– не сдаваться. Когда они поймут, что с тобой ничего нельзя сделать, тогда

начнут уважать. А то еще и побаиваться станут – грешки то есть. У кого их

нету?

– Дак ведь возьмут да выгонют.

– А куда выгонять то? Дальше то?.. Это ж не с завода.

Где нибудь часа так в два пополудни к Макару выходил дед

Кузьма, выпивоха и правдолюб. Опохмелиться у него никогда денег не было.

– Дай на бутылку. Во вторник поплывем с зятем рыбачить,

привезу рыбки.

Макар давал рубль двадцать – на плодово ягодную. Только

просил:

– Приходи здесь пить. А то поговорить не с кем.

Дед приносил бутылку плодово ягодной, выпивал стакан, и ему

сразу легчало.

– Вчерась перебрали с зятем. Тоже лежит мается.

– Отнеси стаканчик.

– Ничо, оклемается – молодой. Мне этой самому – только

только.

– Жадный.

– Нет, – просто говорил дед.

– А взять то тоже не на что? Зятю то.

– Да есть у Нюрки… Она рази даст. Тут хоть подохни. Как

жена то?

– Хворает.

– Ты ее, случаем, не поколачиваешь тайком? – чего она у тебя

все время хворает?

– Ни разу пальцем не тронул. Так – организм слабый.

– Чудной ты мужик, Макар. Не пойму тебя. Нашенских, кто на

глазах рос, всех понимаю, а тебя никак не пойму.

– Чем же я кажусь чудной? – искренне интересовался Макар.

– Ну как же? Подошло воскресенье – ты сидишь день деньской

сложа ручки. Люди ждут не дождутся этого воскресенья, чтоб себе по

хозяйству чего нибудь сделать, а тебе вроде и делать нечего.

– А на кой оно мне… хозяйство то?

– Вот то и чудно то. Ты из каких краев то? Или я уж

спрашивал?

– Недалеко отсюда. Что мне его, хозяйство то, в гроб с собой?

– Ну, тебе до гроба ишо… Поживешь. Работа – не бей

лежачего. И не совестно ведь! – искренне изумлялся дед. – Неужель не

совестно? На тебе же пахать надо, а ты…

– Ни на вот эстолько. – Макар показывал кончик мизинца.

– А пошто, например, ты то одно людям говоришь, то другое –

совсем наоборот? Чего ты их путаешь то?

Макар глубокомысленно думал, глядя в улицу, потом говорил.

Похоже, всю правду, какую знал про себя.

– Не для этой я жизни родился, дед… Для этой, но гораздо

круче умом замешан.

– Для какой же ты жизни?

– Сам не знаю. Вот говоришь – путаю людей. Я сам не знаю,

как мне их: жалеть или надсмехаться над ними. Хожу, гляжу – охота помочь

советом каким нибудь. Потом раздумаешься: да пошли вы все!.. Как жили, так

и живите – кроты.

– Хм.

– Так вот ходишь неделю, тыкаешься в ихные дела… Потом

придет воскресенье, и я вроде отдыхаю. Давайте, думаю, черти, – гните

дальше. А я еще какую нибудь пакость подскажу.

– Во стерьва то!

– Ей богу! А завтра опять пойду по домам, опять полезу с

советами. И знаю, что не слушают они моих советов, а удержаться не могу.

Мне бы – в большом масштабе советы то давать, у меня бы вышло. Ну,

подучиться, само собой… У меня какой то зуд на советы. Охота учить, и все,

хоть умри.

– Да и учил бы одному чему, а то, как…

– Да я и хочу! Но ведь я им одно, они меня по матушке. А то и

– по загривку. Ванька вон Соломин… так и пустил с крыльца.

– Ххэ!.. У того не заржавит.

– А я для его же пользы – назови, мол, сыночка то Митей, в

честь свояка, свояк то в лепешку расшибется – будет посылки слать. Какая ему,

дураку, разница – Митя у него будет расти или Ваня? А жить все же маленько

полегче было бы – свояк то на Севере тыщи ворочает… А так то я их не

презираю, людей то. Наоборот, мне их жалко.

Старик допивал остатки вина, поднимался.

– И все таки стерьва ты, – говорил беззлобно. – Путаешь людей.

– Что, пошел?

– Пойду… Зять теперь очухался, погреб небось копает. Он с

похмелья злой на работу. Помочь надо. Рыбки то занесу килограмма два. Во

вторник.

– Ладно, сгодится. Я до ухи любитель.

– Спасибо, что выручил.

– Не за что.

Дед уходил. А Макар оставался сидеть на скамеечке, глядел на

село, курил.

Иногда из дома выходила больная жена – к теплу, к солнышку.

Присаживалась рядышком.

– Вот ведь сколько домов!.. – раздумчиво, не глядя на жену,

говорил Макар. – И в каждом дому – свое. А это – только одна деревня. А их,

таких деревень то, по России – оё ёй сколько!..

– Много, – соглашалась жена.

– Много, – вздыхал Макар. – Много. Где же всем поможешь!

Завязнешь к чертям… Или – пристукнут где нито насовсем. А все же жалко,

дураков…

Материнское сердце

Витька Борзенков поехал на базар в районный городок, продал

сала на сто пятьдесят рублей (он собирался жениться, позарез нужны были

деньги), пошел в винный ларек «смазать» стакан другой красного. Пропустил

пару, вышел, закурил… Подошла молодая девушка, попросила:

– Разреши прикурить.

Витька дал ей прикурить от своей папироски, а сам с интересом

разглядывал лицо девушки – молодая, припухла, пальцы трясутся…

– С похмелья? – прямо спросил Витька.

– Ну, – тоже просто и прямо ответила выпивоха, с

наслаждением затягиваясь «беломориной».

– А похмелиться не на что, – стал дальше развивать мысль

Витька, довольный, что умеет понимать людей, когда им худо.

– А у тебя есть?

(Никогда бы, ни с какой стати не влетело в лоб Витьке, что

девушка специально наблюдала за ним, когда он продавал сало, и что у ларька

она его просто подкараулила.)

– Пойдем, поправься. – Витьке понравилась девушка –

миловидная, стройненькая… А ее припухлость и особенно откровенность, с

какой она призналась в своей несостоятельности, даже как то взволновали.

Они зашли в ларек… Витька взял бутылку красного, два

стакана… Они тут же, в уголке, раздавили бутылочку. Витька выпил полтора

стакана, остальное великодушно налил девушке. Они вышли опять на крыльцо,

закурили. Витьке стало хорошо, девушке тоже полегчало. Обоим стало

хорошо.

– Здесь живешь?

– Вот тут, недалеко, – кивнула девушка. – Спасибо, легче стало.

– Врезала вчера? – Витьке было легко и просто с девушкой,

удивительно.

– Было дело.

– Может, еще хочешь?

– Можно вообще то… Только не здесь.

– Где же?

– Можно ко мне пойти, у меня дома никого нет…

В груди у Витьки нечто такое – сладостно скользкое – вильнуло

хвостом. Было еще рано, а до деревни своей Витьке ехать полтора часа

автобусом – можно все успеть сделать.

Они взяли бутылку белой и пару бутылок красного.

– У меня там еще подружка есть, – подсказала девушка, когда

Витька соображал, сколько взять. Он поэтому и взял: одну белую и две

красных.

– С закусом одолеем, – решил он. – Есть чем закусить?

– Найдем.

Пошли с базара как давние друзья.

– Чего приезжал?

– Сало продал. Деньги нужны – женюсь.

– Да?

– Женюсь. Хватит бурлачить. – Странно, Витька даже и не

подумал, что поступает нехорошо в отношении невесты – куда то идет с

незнакомой девушкой, и ему хорошо с ней, лучше, чем с невестой, –

интересней.

– Хорошая девушка?

– Как тебе сказать?.. Домовитая. Хозяйка будет хорошая.

– А насчет любви?

– Как тебе сказать?.. Такой, как раньше бывало, – здесь вот

кипятком подмывало чего то такое, – такой нету. Так… Надо же когда нибудь

жениться.

– Не промахнись. Будешь потом… Не привязанный, а визжать

будешь.

– Да я уж накобелился на свой век – хватит.

В общем, поговорили в таком духе, пришли к дому девушки.

(Ее звали Рита.) Витька и не заметил, как дошли и как шли – какими

переулками. Домик как домик – старенький, темный, но еще будет стоять

семьдесят лет, не охнет.

В комнатке (их три) чистенько, занавесочки, скатерочки на

столах – уютно. Витька вовсе воспрянул духом.

«Шик блеск тру ля ля», – всегда думал он, когда жизнь сулила

скорую радость.

– А где же подружка?

– Я сейчас схожу за ней. Посидишь?

– Посижу. Только поскорей, ладно?

– Заведи вон радиолу, чтоб не скучать. Я быстро.

Ну почему так легко, хорошо Витьке с этой девушкой? Пять

минут знакомы, а… Ну, жизнь! У девушки грустные, задумчивые, умные глаза.

Когда она улыбается, глаза не улыбаются, и это придает ее круглому личику

необъяснимую прелесть – маленькая, усталая женщина. Витьке то вдруг

становится жалко девушку, то до боли охота стиснуть ее в объятиях, измять,

куснуть ее припухшие, влажные губы.

Рита ушла. Витька стал ходить по комнате – радиолу не завел:

без радиолы сердце млело в радостном предчувствии.

Потом помнит Витька: пришла подружка Риты – похуже,

постарше, потасканная и притворная. Затараторила с ходу, стала рассказывать,

что она когда то была в цирке: «работала каучук». Потом пили… Витька прямо

тут же, за столом целовал Риту, подружка смеялась одобрительно, а Рита слабо

била рукой Витьку по плечу, вроде отталкивала, а сама льнула тугой грудью и

другой рукой обнимала за шею.

«Вот она – жизнь! – ворочалось в горячей голове Витьки. – Вот

она – зараза кипучая, желанная. Молодец я!»

Потом Витька ничего не помнит – как отрезало. Очнулся

поздно вечером под каким то забором… Долго и мучительно соображал, где

он, что произошло. Голова гудела, виски вываливались от боли. Во рту

пересохло все, спеклось. Кое как припомнил он девушку Риту, губы ее мягкие,

послушные… И понял: опоили чем то, одурманили и, конечно, забрали деньги.

Мысль о деньгах сильно встряхнула. Он с трудом поднялся, обшарил карманы:

да, денег не было. Витька прислонился к забору, осмотрелся… Нет, ничего

похожего на дом Риты поблизости не было. Все другое, совсем другие дома.

У Витьки в укромном месте, в загашнике, был червонец – еще

на базаре сунул туда на всякий случай. Пошарил – там червонец. Витька пошел

наугад – до первого встречного. Спросил у какого то старичка, как пройти к

автобусной станции. Оказалось, не так далеко: прямо, потом налево переулком

и вправо по улице – опять прямо. «И упретесь в автобусную станцию». Витька

пошел… И пока шел до автобусной станции, накопил столько злобы на

городских прохиндеев, так их возненавидел, паразитов, что даже боль в голове

поунялась, и наступила свирепая ясность, и родилась в груди большая

мстительная сила.

– Ладно, ладно, – бормотал он, – я вам устрою… Я вам тоже

заделаю бяку.

Что он собирался сделать, он не знал, знал только, что добром

все это не кончится.

Около автобусной станции допоздна работал ларек, там всегда

толпились люди. Витька взял бутылку красного, прямо из горлышка осаденил

ее, всю, до донышка, запустил бутылку в скверик… Ему какие то

подвыпившие мужики, трое, сказали:

– Там же люди могут сидеть.

Витька расстегнул свой флотский ремень, намотал конец на

руку – оставил свободной тяжелую бляху, как кистень. Эти трое подвернулись

кстати.

– Ну?! – удивился Витька. – Неужели люди? Разве в этом

вшивом городишке есть люди?

Трое переглянулись.

– А кто ж тут, по твоему?

– Суки!

Трое пошли на него, Витька пошел на трех… Один сразу

свалился от удара бляхой по голове, двое пытались достать Витьку ногой или

руками, берегли головы. Потом они заорали:

– Наших бьют!

Еще налетело человек пять… Бляха заиграла, мягко, тупо

шлепалась в тела. Еще двое трое свалилось… Попадало и Витьке: кто то сзади

тяпнул бутылкой по голове, но вскользь – Витька устоял. Оскорбленная душа

его возликовала и обрела устойчивый покой.

Нападавшие матерились, бестолково кучились, мешали друг

другу, советовали – этим пользовался Витька и бил.

– Каучук работали?! – орал он. – В цирке работали?!

Прибежала милиция… Всем скопом загнали Витьку в угол –

между ларьком и забором. Витька отмахивался. Милиционеров пропустили

вперед, и Витька сдуру ударил одного по голове бляхой. Бляха Витькина

страшна еще тем, что с внутренней стороны, в изогнутость ее, был налит

свинец. Милиционер упал… Все ахнули и оторопели. Витька понял, что

свершилось непоправимое, бросил ремень… Витьку отвезли в КПЗ.

Мать Витькина узнала о несчастье на другой день. Утром ее

вызвал участковый и сообщил, что Витька натворил в городе то то и то то.

– Батюшки святы! – испугалась мать. – Чего же ему теперь за

это?

– Тюрьма. Тюрьма верная. У милиционера тяжелая травма,

лежит в больнице. За такие дела – только тюрьма. Лет пять могут дать. Что он,

сдурел, что ли?

– Батюшка, андел ты мой господний, – взмолилась мать, –

помоги как нибудь!

– Да ты что! Как я могу помочь?..

– Да выпил он, должно, он дурной выпимши…

– Да не могу я ничего сделать, пойми ты! Он в КПЗ, на него

уже наверняка завели дело.

– А кто же мог бы помочь то?

– Да никто. Кто?.. Ну, съезди в милицию, узнай хоть

подробности. Но там тоже… Что они там могут сделать?

Мать Витькина, сухая, двужильная, легкая на ногу, заметалась

по селу. Сбегала к председателю сельсовета – тот тоже развел руками:

– Как я могу помочь? Ну, характеристику могу написать… Все

равно, наверно, придется писать. Ну, напишу хорошую.

– Напиши, напиши, как получше, разумная ты наша головушка.

Напиши, что – по пьянке он, он тверезый то мухи не обидит…

– Там ведь не станут спрашивать – по пьянке он или не по

пьянке. Милиционера изувечил… Ты вот что: съезди к тому милиционеру,

может, не так уж он его и зашиб то. Хотя вряд ли…

– Вот спасибо то тебе, андел ты наш, вот спасибочко то.

– Да не за что.

Мать Витькина кинулась в район. Мать Витьки родила пятерых

детей, рано осталась вдовой (Витька еще грудной был, когда пришла

похоронка об отце в сорок втором году), старший сын ее тоже погиб на войне в

сорок пятом году, девочка умерла от истощения в сорок шестом году,

следующие два сына выжили, мальчиками еще, спасаясь от великого голода,

ушли по вербовке в ФЗУ и теперь жили в разных городах. Витьку мать

выходила из последних сил, все распродала, осталась нищей, но сына выходила

– крепкий вырос, ладный собой, добрый… Все бы хорошо, но пьяный – дурак

дураком становится. В отца пошел – тот, царство ему небесное, ни одной драки

в деревне не пропускал.

В милицию мать пришла, когда там как раз обсуждали

вчерашнее происшествие на автобусной станции. Милиционера Витька угостил

здорово: тот правда лежал в больнице и был очень слаб. Еще двое алкашей

тоже лежали в больнице – тоже от Витькиной страшной бляхи.

Бляху с интересом разглядывали.

– Придумал, сволочь!.. Догадайся: ремень и ремень. А у него

тут целая гирька. Хорошо еще не ребром угодил.

И тут вошла мать Витьки… И, переступив порог, упала на

колени и завыла, и запричитала:

– Да анделы вы мои милые, да разумные ваши головушки!.. Да

способитесь вы как нибудь с вашей обидушкой – простите вы его, окаянного!

Пьяный он был… Он тверезый последнюю рубашку отдаст, сроду тверезый

никого не обидел…

Заговорил старший, что сидел за столом и держал в руках

Витькин ремень. Заговорил обстоятельно, спокойно, попроще – чтобы мать все

поняла.

– Ты подожди, мать. Ты встань, встань – здесь не церква. Иди,

глянь…

Мать поднялась, чуть успокоенная доброжелательным тоном

начальственного голоса.

– Вот гляди: ремень твоего сына… Он во флоте, что ли,

служил?

– Во флоте, во флоте – на кораблях то на этих…

– Теперь смотри: видишь? – Начальник перевернул бляху,

взвесил на руке: – Этим же убить человека – дважды два. Попади он вчера

кому нибудь этой штукой ребром – конец. Убийство. Да и плашмя троих

уходил так, что теперь врачи борются за их жизни. А ты говоришь – простить.

Ведь он же трех человек, можно сказать, инвалидами сделал, действительно. А

одного – при исполнении служебных обязанностей. Ты подумай сама: как же

можно прощать за такие дела, действительно?

Материнское сердце, оно – мудрое, но там, где замаячила беда

родному дитю, мать не способна воспринимать посторонний разум, и логика

тут ни при чем.

– Да сыночки вы мои милые! – воскликнула мать и заплакала. –

Да нешто не бывает по пьяному делу?! Да всякое бывает – подрались…

Сжальтесь вы над ним!..

Тяжело было смотреть на мать. Столько тоски и горя, столько

отчаяния было в ее голосе, что счужу становилось не по себе. И хоть

милиционеры – народ тертый, до жалости неохочий, даже и они – кто

отвернулся, кто стал закуривать.

– Один он у меня – при мне то: и поилец мой, и кормилец. А

ишо вот жениться надумал – как же тогда с девкой то, если его посадют?

Неужто ждать его станет? Не станет. А девка то добрая, из хорошей семьи,

жалко…

– Он зачем в город то приезжал? – спросил начальник.

– Сала продать. На базар – сальца продать. Деньжонки то

нужны, раз уж свадьбу то наметили – где их больше возьмешь?

– При нем никаких денег не было.

– Батюшки святы! – испугалась мать. – А иде ж они?

– Это у него надо спросить.

– Да украли небось! Украли!.. Да милый ты сын, он оттого,

видно, и в драку то полез – украли их у него! Жулики украли…

– Жулики украли, а при чем здесь наш сотрудник – за что он

его то?

– Да попал, видно, под горячую руку…

– Ну, если каждый раз так попадать под горячую руку, у нас

скоро и милиции не останется. Слишком уж они горячие, ваши сыновья! –

Начальник набрался твердости. – Не будет за это прощения, получит свое – по

закону.

– Да анделы вы мои, люди добрые, – опять взмолилась мать, –

пожалейте вы хоть меня, старуху, я только теперь маленько и свет то

увидела… Он работящий парень то, а женился бы, он бы совсем справный

мужик был. Я бы хоть внучаток понянчила…

– Дело даже не в нас, мать, ты пойми. Есть же прокурор! Ну,

выпустили мы его, а с нас спросят: на каком основании? Мы не имеем права.

Права даже такого не имеем. Я же не буду вместо него садиться.

– А может, как нибудь задобрить того милиционера? У меня

холст есть, я нынче холста наткала – пропасть! Все им готовила…

– Да не будет он у тебя ничего брать, не будет! – уже кричал

начальник. – Не ставь ты людей в смешное положение, действительно. Это же

– не кум с кумом поцапались, это – покушение на органы!

– Куда же мне теперь идти то, сыночки? Повыше то вас есть

кто или уж нету?

– Пусть к прокурору сходит, – посоветовал один из

присутствующих.

– Мельников, проводи ее до прокурора, – велел начальник. И

опять повернулся к матери, и опять стал с ней говорить, как с глухой или

совсем бестолковой: – Сходи к прокурору – он повыше нас! И дело уже у него.

И пусть он тебе там объяснит: можем мы чего сделать или нет? Никто же тебя

не обманывает, пойми ты!

Мать пошла с милиционером к прокурору. Дорогой пыталась

заговорить с милиционером Мельниковым:

– Сыночек, што, шибко он его зашиб то?

Милиционер Мельников задумчиво молчал.

– Сколько же ему дадут, если судить то станут?

Милиционер шагал широко. Молчал.

Мать семенила рядом и все хотела разговорить длинного,

заглядывала ему в лицо.

– Ты уж разъясни мне, сынок, не молчи уж… Мать то и у тебя

небось есть, жалко ведь вас, так жалко, што вот говорю – а кажное слово в

сердце отдает. Много ли дадут то?

Милиционер Мельников ответил туманно:

– Вот когда украшают могилы – оградки ставят, столбики,

венки кладут… Это что – мертвым надо? Это живым надо. Мертвым уже все

равно.

Мать охватил такой ужас, что она остановилась.

– Ты к чему это?

– Пошли. Я к тому, что – будут, конечно, судить. Могли бы,

конечно, простить – пьяный, деньги украли – обидели человека. Но судить все

равно будут – чтоб другие знали. Важно на этом примере других научить. Он

поднял руку на представителя власти – эт то…

– Да сам же говоришь – пьяный был!

– Это теперь не в счет. Теперь другая установка. Его насильно

никто не поил, сам напился. А другим это будет поучительно. Ему все равно

теперь сидеть, а другие – задумаются. Иначе вас никогда не перевоспитаешь.

Мать поняла, что этот длинный враждебно настроен к ее сыну,

и замолчала.

Прокурор матери с первого взгляда понравился –

внимательный. Внимательно выслушал мать, хоть она говорила длинно и

путано – что сын ее, Витька, хороший, добрый, что он трезвый мухи не обидит,

что – как же теперь одной то оставаться? Что девка, невеста, не дождется

Витьку, что такую девку возьмут с руками ногами – хорошая девка. Прокурор

все внимательно выслушал, доиграл пальцами на столе… Заговорил издалека,

тоже как то мудрено:

– Вот ты – крестьянка, вас, наверно, много в семье росло?

– Шестнадцать, батюшка. Четырнадцать выжило, двое

маленькие ишо померли. Павел помер, а за ним другого мальчика тоже Павлом

назвали…

– Ну вот – шестнадцать. В миниатюре – целое общество. Во

главе – отец. Так?

– Так, батюшка, так. Отца слушались…

– Вот! – поймал прокурор мать на слове. – Слушались! А

почему? Нашкодил один – отец его ремнем. А братья и сестры смотрят, как

отец учит шкодника, и думают: шкодить им или нет? Так в большом семействе

поддерживался порядок. Только так. Прости отец одному, прости другому –