Текст книги "Полное собрание рассказов в одном томе."

Автор книги: Василий Шукшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

полена. Но дров нету, он это знает.

Наташка уже не поет, а баюкает куклу.

Нудно течет пустое тоскливое время.

За окнами стало синеть.

Чтобы отвязаться от назойливой мысли о дровах, Ванька

потихоньку встал, подкрался к печке, вскочил и крикнул громко:

– А а!

– Ой!.. Ну что ты делаешь то! – Наташка заплакала. – Напужал,

прямо сердце упало…

– Нюня! – говорит Ванька. – Ревушка коровушка! Не принесу

тебе елку. А я знаю, где вот такие елочки!

– Не надо мне твою елочку. Мне мама принесет.

– А хочешь, я тебе «Барыню» оторву?

Ванька взялся за бока и пошел по избе, и пошел, высоко

подкидывая ноги в огромных валенках.

Наташка засмеялась.

– Ну и дурак ты, Ванька! – сказала она, размазывая по лицу

слезы. – Все равно скажу маме, как ты меня пужаешь.

Ванька подошел к окну и стал оттаивать кружок на стекле,

чтобы смотреть на дорогу.

В избе тихо, сумрачно и пусто. И холодно.

– Вань, расскажи, как вы волка видели? – попросила Наташка.

Ваньке не хочется рассказывать – надоело.

– Как… Видели, и все.

– Ну уж!

Опять молчат.

– Вань, ты бы сейчас аржаных лепешек поел? Горяченьких, –

спрашивает Наташка ни с того ни с сего.

– А ты?

– Ох, я бы поела!

Ванька смеется. Наташка тоже смеется.

В это время под окнами заскрипели легкие шаги. Ванька

вскочил и сломя голову кинулся встречать мать.

Наташка запуталась в фуфайке, как перепелка в силке, – никак

не может слезть с печки.

– Вань, ссади ты меня, а… Ва ань! – просит она.

Ванька пролетел мимо с криком:

– А я первый услыхал!

Мать в ограде снимала с веревки стылое белье. На снегу около

нее лежал узелок.

– Мам, чо эт у тебя?

– Неси в избу. Опять раздешкой выскакиваешь!

В избе Наташка колотит ножонкой в набухшую дверь и ревет –

не может открыть. Увидев Ваньку с узелком в руках, она перестает плакать и

пытается тоже подержаться за узел – помочь брату.

Вместе проходят к столу, быстренько развязывают узел – там

немного муки и кусок сырого мяса. Легкое разочарование – ничего нельзя есть

немедленно.

Мать со стуком свалила в сенях белье, вошла в избу. Она,

наверно, очень устала и намерзлась за день. Но она улыбается. Родной,

веселый голос ее сразу наполнил всю избу; пустоты и холода в избе как не

бывало.

– Ну, как вы тут?.. Таля? (Она так зовет Наташку.) Ну ка

расскажи, хозяюшка милая.

– Ох, мамочка мама! – Наташка всплескивает руками. – У

Ваньки в сумке бабки были. Он их считал.

Ванька смотрит в большие синие глаза сестры и громко

возмущается:

– Ну что ты врешь то! Мам, пусть она не врет никогда…

Наташка от изумления приоткрыла рот, беспомощно смотрит

на мать: такой чудовищной наглости она не в силах еще понять.

– Мамочка, да были же! Он их в сенцы отнес. – Она чуть не

плачет. – Ты в сенцы то кого отнес?

– Не кого, а чего, – огрызается Ванька. – Это же

неодушевленный предмет.

Мать делает вид, что сердится на Ваньку.

– Я вот покажу ему бабки. Такие бабки покажу, что он у нас до

олго помнить будет.

Но сейчас матери не до бабок – Ванька это отлично понимает.

Сейчас начнется маленький праздник – будут стряпать пельмени.

– У нас дровишек нисколько не осталось? – спрашивает она.

– Нету, – сказал Ванька и предупредительно мотнулся на

полати за корытцем. – В мясо картошки будем добавлять?

– Маленько надо.

Наташка ищет на печке скалку.

– Обещал завезти Филипп одну лесинку… Не знаю… может,

завезет, – говорит мать, замешивая в кути тесто.

Началась светлая жизнь. У каждого свое дело. Стучат, брякают,

переговариваются… Мать рассказывает:

– Едем сейчас с сеном, глядь: а на дороге лежит лиса. Лежит

себе калачиком и хоть бы хны – не шевелится, окаянная. Чуток конь не

наступил. Уж до того они теперь осмелели, эти лисы.

Наташка приоткрыла рот – слушает. А Ванька спокойно

говорит:

– Это потому, что война идет. Они в войну всегда смелые.

Некому их стрелять – вот они и валяются на дорогах. Рыжуха, наверно?

…Мясо нарублено. Тесто тоже готово. Садятся втроем

стряпать. Наташка раскатывает лепешки, мать и Ванька заворачивают в них

мясо.

Наташка старается, прикусив язык; вся выпачкалась в муке.

Она даже не догадывается, что вот эти самые лепешечки можно так поджарить

на углях, что они будут хрустеть и таять на зубах. Если бы в камельке горел

огонь, Ванька нашел бы случай поджарить парочку.

– Мама, а у ней детки бывают? – спрашивает Наташка.

– У кого, доченька?

– У лисы.

Ванька фыркнул.

– А как же они размножаются, по твоему? – спрашивает он

Наташку.

Наташка не слушает его – обиделась.

– Есть у нее детки, – говорит мать. – Ма аленькие… лисятки.

– А как же они не замерзнут?

Ванька так и покатился.

– Ой, ну я не могу! – восклицает он. – А шубки то у них для

чего!

– Ты тут не вякай, – говорит Наташка. – Лоботряс!

– Не надо так на брата говорить, доченька. Это нехорошо.

– Не выучится он у нас, – говорит Наташка, глядя на Ваньку

строгими глазами. – Потом хватится.

– Завтра зайду к учительше, – сказала мать и тоже строго

посмотрела на Ваньку, – узнаю, как он там…

Ванька сосредоточенно смотрит в стол и швыркает носом.

Мать посмотрела в темное окно и вздохнула:

– Обманул нас Филиппушка… образина косая! Пойдем в

березник, сынок.

Ванька быстренько достает с печки стеганые штаны, рукавицы

лохмашки, фуфайку. Мать тоже одевается потеплее. Уговаривает Наташку:

– Мы сейчас, доченька, мигом сходим. Ладно?

Наташка смотрит на них и молчит. Ей не хочется одной

оставаться.

Мать с Ванькой выходят на улицу, под окном нарочно громко

разговаривают, чтобы Наташка их слышала. Мать еще подходит к окну, стучит

Наташке:

– Таля, мы сейчас придем. Никого не бойся, милая!

Наташка что то отвечает – не разобрать что.

– Боится, – сказала мать. – Милая ты моя то… – Отвернулась и

вытерла рукавицей глаза.

– Они все такие, – объяснил Ванька.

…Спустились по крутому взвозу к реке. На открытом месте

гуляет злой ветер. Ванька пробует увернуться от него: идет боком, идет задом,

а лицо все равно жжет как огнем.

– Мам, посмотри! – кричит он.

Мать осматривает его лицо, больно трет шершавой рукавицей

щеку. Ванька терпит.

В лесу зато тепло и тихо. Удивительно тихо, как в каком то

сонном царстве. Стройные березки молча обступили пришельцев и ждут.

Ванька вылетел вперед по глубокому снегу и, облюбовав одну,

ударил обухом по ее звонкому крепкому телу. Сверху с шумом тяжко ухнула

туча снега. Ванька хотел отскочить, запнулся и угодил с головой в сугроб, как

в мягкую холодную постель. Мать смеется и говорит:

– Ну, вставай!

Пока Ванька отряхивается, мать утаптывает снег вокруг

березки. Потом, скинув рукавицы, делает первый удар, второй, третий…

Березка тихо вздрагивает и сыплет крохотными сверкающими блестками.

Сталь топора хищно всплескивает холодным огнем и раз за разом все глубже

вгрызается в белый упругий ствол.

Ванька тоже пробует рубить, когда мать отдыхает. Но после

десяти двенадцати ударов горячий туман застилает ему глаза. Гладкое

топорище рвется из рук.

Снова рубит мать.

Березка охнула и повалилась набок.

Срубили еще одну – поменьше – Ваньке и, взвалив их на плечи,

вышли на дорогу. Идти поначалу легко. Даже весело. Тонкий конец березки

едет по дороге, и березка глуховато поет около уха. Прямо перед Ванькой на

дороге виляет хвост березки, которую несет мать. Ванькой овладевает желание

наступить на него. Он подбегает и прижимает его ногой.

– Ваня, не балуй! – строго говорит мать.

Идут.

Березка гудит и гнется в такт шагам, сильно нажимая на плечо.

Ванька останавливается, перекладывает ее на другое плечо. Скоро онемело и

это. Ванька то и дело останавливается и перекладывает комель березы с плеча

на плечо. Стало жарко. Жаром пышет в лицо дорога.

– …Семисит семь, семисит восемь, семисит девять… – шепчет

Ванька.

Идут.

– Притомился? – спрашивает мать.

– Еще малость… Девяносто семь, девяносто восемь… – Ванька

прикусил губу и отчаянно швыркает носом. – Девяносто девять, сто! – Ванька

сбросил с плеча березку и с удовольствием вытянулся прямо на дороге.

Мать поднимает его. Сидят на березке рядом. Ваньке очень

хочется лечь. Он предлагает:

– Давай сдвинем обои березки вместе, и я на них лягу, если уж

так ты боишься, что я захвораю.

Мать тормошит его, прижимает к теплой груди.

– Мужичок ты мой маленький, мужичок… Потерпи маленько.

Большую мы тебе срубили. Надо было поменьше.

Ванька молчит. И молчит Ванькина гордость.

Мать думает вслух:

– Как теперь наша Талюшка там?.. Плачет, наверно?

– Конечно, плачет, – говорит Ванька. Он эту Талюшку изучил

как свои пять пальцев.

Еще некоторое время сидят.

– Отцу нашему тоже трудно там, – задумчиво говорит мать. –

Небось в снегу сидят, сердешные… Хоть бы уж зимой то не воевали.

– Теперь уж не остановются, – поясняет Ванька. – Раз начали –

не остановются, пока фрицев не разобьют.

Еще с минуту сидят.

– Отдохнул?

– Отдохнул.

– Пошли с богом.

Было уже совсем темно, когда пришли домой.

Наташка не плакала. Она наложила в блюдце сырых пельменей,

сняла с печки две куклы и усадила их перед блюдцем. Одну куклу посадила

несколько дальше, а второй, та, что ближе, говорила ласково:

– Ешь, доченька моя милая, ешь! А этому лоботрясу мы не

дадим сегодня.

…Ванька с матерью быстро распилили березки; Ванька

впотьмах доколол чурбаки, а мать в это время затопила камелек.

Потом Ванька с Наташкой сидят перед камельком.

Огонь весело гудит в печке; пятна света, точно маленькие

желтые котята, играют на полу. Ванька блаженно молчит. Наташка

пристроилась у него на коленях и тоже молчит. По избе голубыми волнами

разливается ласковое тепло. Наташку клонит ко сну. Ваньку тоже. А в чугунке

еще только только начинает «ходить» вода.

Мать кроит на столе материю, время от времени окликает

ребятишек и рассказывает:

– Вот придет Новый год, срубим мы себе елочку, хоро

ошенькую елочку… Таля, слышишь? Не спите, милые мои. Вот срубим мы эту

елочку, разукрасим ее всякими шишками да игрушками, всякими зайчиками –

до того она у нас будет красивая…

Ванька хочет слушать, но кто то осторожно берет его за плечи и

валит на пол. Ванька сопротивляется, но слабо. Голос матери доносится откуда

то издалека. Кажется Ваньке, что они опять в лесу, что лежит Ванька в снегу…

Мать ищет его по лесу, зовет. А Ванька лежит в снегу и помалкивает. Странно,

что в снегу тепло.

…Разбудить их, наверно, было нелегко. Когда Ванька всплыл

из тягучего сладкого сна на поверхность, мать говорила:

– …Это что же за сон такой, обломон… сморил моих

человечков. Ух он сон какой!..

Ванька, покачиваясь, идет к столу.

В тарелке на столе дымят пельмени, но теперь это уже не

волнует. Есть не хочется. Наташка, та вообще не хочет просыпаться. Хитрая,

как та лиса. Мать полусонную усаживает ее за стол. Она чихает и норовит

устроиться спать за столом. Мать смеется. Ванька тоже улыбается. Едят.

Через несколько минут Ванька объявляет, что наелся до отвала.

Но мать заставляет есть еще.

– Ты же себя обманываешь – не кого нибудь, – говорит она.

…После ужина Ванька стоит перед матерью и спит, свесив

голову. Материны теплые руки поворачивают Ваньку: полоска клеенчатого

сантиметра обвивает Ванькину грудь, шею – ему шьется новая рубаха.

Сантиметр холодный – Ванька ежится.

Потом Ванька лезет на полати и, едва коснувшись подушки,

засыпает. Наташка тоже спит. В одной руке у нее зажат пельмень.

В самый последний момент Ванька слышит стрекот швейной

машинки – завтра он пойдет в школу в новой рубахе.

Дядя Ермолай

Вспоминаю из детства один случай.

Была страда. Отмолотились в тот день рано, потому что

заходил дождь. Небо – синим сине, и уж дергал ветер. Мы, ребятишки, рады

были дождю, рады были отдохнуть, а дядя Ермолай, бригадир, недовольно

поглядывал на тучу и не спешил.

– Не будет никакого дождя. Пронесет все с бурей. – Ему охота

было домолотить скирду. Но… все уж собирались, и он скрепя сердце тоже

стал собираться.

До бригадного дома километра полтора. Пока добрались,

пустили коней и поужинали, густая синева небесная наползла, но дождя не

было. Налетел сильный ветер, поднялась пыль… Во мгле трепетно вспыхивали

молнии и гремел гром. Ветер рвал, носил, а дождя не было.

– Самая воровская ночь, – сказал дядя Ермолай. – Ну ка,

Гришка… – дядя Ермолай поискал глазами, я попался ему. – Гришка с

Васькой, идите на точку – там ночуете. А то как бы в такую то ночку не

подъехал кто да не нагреб зерна. Ночь то… самая такая.

Мы с Гришкой пошли на ток.

Полтора километра, которые мы давеча проскакали мигом,

теперь показались нам долгими и опасными. Гроза разыгралась вовсю:

вспыхивало и гремело со всех сторон! Прилетали редкие капли, больно били по

лицу. Пахло пылью и чем то вроде жженым – резко, горько. Так пахнет, когда

кресалом бьют по кремнию, добывая огонь.

Когда вверху вспыхивало, все на земле – скирды, деревья,

снопы в суслонах, неподвижные кони, – все как будто на миг повисало в

воздухе, потом тьма проглатывала все; сверху гремело гулко, уступами, как

будто огромные камни срывались с горы в пропасть, сшибались и прыгали.

Мы наконец заблудились. Сбились с дороги и потеряли ту

скирду, у какой молотили. Их было много. Останавливались, ждали, когда

осветит: опять все вроде подскакивало, короткий миг висело в воздухе, в

синем, резком свете, и все опять исчезало, и в кромешной тьме грохотало.

– Давай залезем в первую попавшую скирду и заночуем, –

предложил Гришка.

– Давай, конечно.

– А утром скажем, что ночевали на точке́, кто узнает?!

Залезли в обмолоченную скирду, в теплую пахучую солому.

Поговорили малость, наказали себе проснуться пораньше… И не заметили, как

и заснули, не слышали, как ночью шел дождь.

Утро раскинулось ясное, умытое, тихое. Мы проспали. Но так

как ночью хорошо промочило, наши молотить рано не поедут, мы знали. Мы

пошли в дом.

– Ну, караульщики, – спросил дядя Ермолай, увидев нас, мне

показалось, что он смотрит пытливо. – Как ночевали?

– Хорошо.

– Все там в порядке? На точке́ то?

– Все в порядке. А что?

– Ничего. Спрашиваю… Я посылал, я и спрашиваю. «А что?» –

А сам все смотрит. Мне стало не по себе. – Зерно то целое?

– Целое. – У Гришки круглые, ясные глаза; он смотрит не

мигая. – А что?

– Да вы были там?! На точке́ то?

У меня заныл кончик позвоночника, копчик. Гришка тоже

растерялся… Хлоп хлоп глазами.

– Как это «были»?..

– Ну да, были вы там?

– Были. А где же мы были?

Эх, тут дядя Ермолай взвился:

– Да не были вы там, сукины вы сыны! Вы где то под суслоном

ночевали, а говорите – на точке́! Сгребу вот счас обоих да носом – в точо́к то,

носом, как котов пакостливых. Где ночевали?

– От… Ты чо?

– Где ночевали?!

– На точке́. – Гришка, видно, решил стоять насмерть.

Мне стало легче.

– Васька, где ночевали?

– На точке́.

– Да растудыт вашу туда суда и в ребра!.. – Дядя Ермолай аж за

голову взялся и болезненно сморщился. – Ты гляди, что они вытворяют то! Да

не было вас на току, не бы ло о! Я ж был там! Ну?! Обормоты вы такие,

обормоты! Я ж следом за вами пошел туда – думаю, дошли ли они хоть? Не

было вас там!

Это нас не смутило – что он, оказывается, был на току.

– Ну и что?

– Что?

– Ну и… мы тоже были. Мы, значит, маленько попозже… Мы

блудили.

– Где попозже?! – взвизгнул дядя Ермолай. – Где попозже то?!

Я там весь дождь переждал! Я только к свету оттуда уехал. Не было вас там!

– Были…

Дядя Ермолай ошалел… Может быть, мы – в глазах его – тоже

на миг подпрыгнули и повисли в воздухе, как вчерашние скирды и кони, –

отчего то у него глаза сделались большие и удивленные.

– Были?

– Были.

Он схватил узду… Мы – в разные стороны. Дядя Ермолай

постоял с уздой, бросил, сморщился болезненно и пошел прочь, вытирая

ладошкой глаза. Он был не очень здоровый.

– Обормоты, – говорил он на ходу. – Не были же, не были – и в

глаза врут стоят. Штыбы бы вам околеть, не доживая веку! Штыбы бы вам…

жоны злые попались!.. Обормоты. В глаза врут стоят – и хоть бы что! О!.. –

Дядя Ермолай повернулся к нам. – Да ты скажи честно: испужались, можеть,

не нашли – нет, в глаза смотрют и врут. Обормоты… По пять трудодней

снимаю, раз вы такие.

Днем, когда молотили, дядя Ермолай еще раз подошел к нам.

– Гришка, Васьк… сознайтесь, не были на точке́? По пять

трудодней не сниму. Не были же?

– Были.

Дядя Ермолай некоторое время смотрел на нас… Потом позвал

с собой.

– Идите суда… Идите, идите. Вот тут вот я от дождя прятался.

– Показал. И посмотрел на нас с мольбой: – А вы где же прятались?

– А мы – с той стороны.

– С какой?

– Ну, с той.

– Да где же с той то?! Где с той то? – Он опять стал терять

терпение. – Я же шумел вас, звал!.. Я ее кругом всю обошел, скирду то. А

молонья такая резала, что тут не то что людей, иголку на земле найдешь. Где

были то?

– Тут.

Дядя Ермолай из последних сил крепился, чтоб опять не

взвиться. Опять сморщился…

– Ну, ладно, ладно… Вы, можеть, боитесь, что я ругаться буду?

Не буду. Только честно скажите: где ночевали? Не скину по пять трудодней…

Где ночевали?

– На току.

– Да где на току то, – сорвался дядя Ермолай. – Где на току то?!

Где, когда я… У у, обормоты! – Он заискал глазами – чем бы огреть нас.

Мы убежали.

Дядя Ермолай ушел за скирду… Опять, наверно, всплакнул. Он

плакал, когда ничего не мог больше.

Потом молотили. По пять трудодней он с нас не скинул.

Теперь, много много лет спустя, когда я бываю дома и прихожу

на кладбище помянуть покойных родных, я вижу на одном кресте: «Емельянов

Ермолай …вич».

Ермолай Григорьевич, дядя Ермолай. И его тоже поминаю –

стою над могилой, думаю. И дума моя о нем – простая: вечный был труженик,

добрый, честный человек. Как, впрочем, все тут, как дед мой, бабка. Простая

дума. Только додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и

книжками. Например: что́ был в этом, в их жизни, какой то большой смысл? В

том именно, как они ее прожили. Или – не было никакого смысла, а была одна

работа, работа… Работали да детей рожали. Видел же я потом других людей…

Вовсе не лодырей, нет, но… свою жизнь они понимают иначе. Да сам я ее

понимаю теперь иначе! Но только когда смотрю на эти холмики, я не знаю: кто

из нас прав, кто умнее? Не так – не кто умнее, а – кто ближе к Истине. И уж

совсем мучительно – до отчаяния и злости – не могу понять: а в чем Истина то?

Ведь это я только так – грамоты ради и слегка из трусости – величаю ее с

заглавной буквы, а не знаю – что она? Перед кем то хочется снять шляпу, но

перед кем? Люблю этих, под холмиками. Уважаю. И жалко мне их.

Микроскоп

На это надо было решиться. Он решился.

Как то пришел домой – сам не свой – желтый; не глядя на жену,

сказал:

– Это… я деньги потерял. – При этом ломаный его нос (кривой,

с горбатинкой) из желтого стал красным. – Сто двадцать рублей.

У жены отвалилась челюсть, на лице появилось просительное

выражение: может, это шутка? Да нет, этот кривоносик никогда не шутит, не

умеет. Она глупо спросила:

– Где?

Тут он невольно хмыкнул:

– Дак если б я знал, я б пошел и…

– Ну, не ет!! – взревела она. – Ухмыляться ты теперь до олго не

будешь! – И побежала за сковородником. – Месяцев девять, гад!

Он схватил с кровати подушку – отражать удары. (Древние

только форсили своими сверкающими щитами. Подушка!) Они закружились по

комнате…

– Подушку то, подушку то мараешь! Самой стирать!..

– Выстираю! Выстираю, кривоносик! А два ребра мои будут!

Мои! Мои!..

– По рукам, слушай!..

– От теньки коротеньки!.. Кривенькие носики!

– По рукам, зараза! Я ж завтра на бюлитень сяду! Тебе же хуже!

– Садись!

– Тебе же хуже…

– Пускай!

– Ой!

– От так!

– Ну будет?

– Нет, дай я натешусь! Дай мне душеньку отвести, скважина ты

кривоносая! Дятел… – Тут она наловчилась и больно достала его по голове.

Немножко сама испугалась…

Он бросил подушку, схватился за голову, застонал. Она

пытливо смотрела на него: притворяется или правда больно? Решила, что –

правда. Поставила сковородник, села на табуретку и завыла. Да с причетом, с

причетом:

– Ох, да за што же мне долюшка така ая а?.. Да копила то я их,

копила!.. Ох, да лишний то раз кусочка белого не ела а!.. Ох, да и детушкам

своим пряничка сладкого не покупала!.. Все берегла то я, берегла, скважина ты

кривоносая а!. Ох х!.. Каждую то копеечку откладывала да радовалась – будут

у моих детушек к зиме шубки теплые да нарядные!.. И будут то они ходить в

школу не рваные да не холодные!..

– Где это они у тебя рваные то ходют? – не вытерпел он.

– Замолчи, скважина! Замолчи. Съел ты эти денюжки от своих

же детей! Съел и не подавился… Хоть бы ты подавился имя, нам бы маленько

легче было…

– Спасибо на добром слове, – ядовито прошептал он.

– Мх х, скважина!.. Где был то? Может, вспомнишь?.. Может,

на работе забыл где нибудь? Может, под верстак положил да забыл?

– Где на работе!.. Я в сберкассу то с работы пошел. На работе…

– Ну, может, заходил к кому, скважина?

– Ни к кому не заходил.

– Может, пиво в ларьке пил с алкоголиками?.. Вспомни. Может,

выронил на пол… Беги, они пока ишо отдадут.

– Да не заходил я в ларек!

– Да где ж ты их потерять то мог, скважина?

– Откуда я знаю?

– Ждала его!.. Счас бы пошли с ребятишками, примерили бы

шубки… Я уж там подобрала – какие. А теперь их разберут. Ох, скважина ты,

скважина…

– Да будет тебе! Заладила: скважина, скважина…

– Кто же ты?

– Што теперь сделаешь?

– Будешь в две смены работать, скважина! Ты у нас худой

будешь… Ты у нас выпьешь теперь читушечку после бани, выпьешь! Сырой

водички из колодца…

– Нужна она мне, читушечка. Без нее обойдусь.

– Ты у нас пешком на работу ходить будешь! Ты у нас

покатаешься на автобусе.

Тут он удивился:

– В две смены работать и – пешком? Ловко…

– Пешком! Пешком – туда и назад, скважина! А где, так ишо

побежишь – штоб не опоздать. Отольются они тебе, эти денюжки, вспомнишь

ты их не раз.

– В две не в две, а по полторы месячишко отломаю – ничего, –

серьезно сказал он, потирая ушибленное место. – Я уж с мастером

договорился… – Он не сообразил сперва, что проговорился. А когда она

недоуменно глянула на него, поправился: – Я, как хватился денег то, на работу

снова поехал и договорился.

– Ну ка дай сберегательную книжку, – потребовала она.

Посмотрела, вздохнула и еще раз горько сказала: – Скважина.

С неделю Андрей Ерин, столяр маленькой мастерской при

«Заготзерне», что в девяти километрах от села, чувствовал себя скверно. Жена

все злилась; он то и дело получал «скважину», сам тоже злился, но обзываться

вслух не смел.

Однако дни шли… Жена успокаивалась. Андрей ждал. Наконец

решил, что – можно.

И вот поздно вечером (он действительно «вламывал» по

полторы смены) пришел он домой, а в руках держал коробку, а в коробке,

заметно, что то тяжеленькое. Андрей тихо сиял.

Ему нередко случалось приносить какую нибудь работу на дом,

иногда это были небольшие какие нибудь деревянные штучки, ящички,

завернутые в бумагу, – никого не удивило, что он с чем то пришел. Но Андрей

тихо сиял. Стоял у порога, ждал, когда на него обратят внимание… На него

обратили внимание.

– Чего эт ты, как… голый зад при луне, светисся?

– Вот… дали за ударную работу… – Андрей прошел к столу,

долго распаковывал коробку… И наконец открыл. И выставил на стол…

микроскоп. – Микроскоп.

– Для чего он тебе?

Тут Андрей Ерин засуетился. Но не виновато засуетился, как он

всегда суетился, а как то снисходительно засуетился.

– Луну будем разглядывать! – И захохотал. Сын пятиклассник

тоже засмеялся: луну в микроскоп!

– Чего вы? – обиделась мать.

Отец с сыном так и покатились.

Мать навела на Андрея строгий взгляд. Тот успокоился.

– Ты знаешь, что тебя на каждом шагу окружают микробы? Вот

ты зачерпнула кружку воды… Так? – Андрей зачерпнул кружку воды. – Ты

думаешь, ты воду пьешь?

– Пошел ты!!.

– Нет, ты ответь.

– Воду пью.

Андрей посмотрел на сына и опять невольно захохотал:

– Воду она пьет!.. Ну не дура?..

– Скважина! Счас сковородник возьму.

Андрей снова посерьезнел.

– Микробов ты пьешь, голубушка, микробов. С водой то.

Миллиончика два тяпнешь – и порядок. На закуску! – Отец и сын опять не

могли удержаться от смеха. Зоя (жена) пошла в куть за сковородником.

– Гляди суда! – закричал Андрей. Подбежал с кружкой к

микроскопу, долго настраивал прибор, капнул на зеркальный кружок капельку

воды, приложился к трубе и, наверно, минуты две, еле дыша, смотрел.

Сын стоял за ним – смерть как хотелось тоже глянуть.

– Пап!..

– Вот они, собаки!.. – прошептал Андрей Ерин. С каким то

жутким восторгом прошептал: – Разгуливают…

– Ну, пап!

Отец дрыгнул ногой.

– Туда суда, туда суда!.. Ах, собаки!

– Папка!

– Дай ребенку посмотреть! – строго велела мать, тоже явно

заинтересованная.

Андрей с сожалением оторвался от трубки, уступил место

сыну. И жадно и ревниво уставился ему в затылок. Нетерпеливо спросил:

– Ну?

Сын молчал.

– Ну?!

– Вот они! – заорал парнишка. – Беленькие…

Отец оттащил сына от микроскопа, дал место матери.

– Гляди! Воду она пьет…

Мать долго смотрела… Одним глазом, другим…

– Да никого я тут не вижу.

Андрей прямо зашелся весь, стал удивительно смелый.

– Оглазела! Любую копейку в кармане найдет, а здесь микробов

разглядеть не может. Они ж чуть не в глаз тебе прыгают, дура! Беленькие

такие…

Мать, потому что не видела никаких беленьких, а отец с сыном

видели, не осердилась.

– Вон, однако… – Может, соврала, у нее выскакивало. Могла

приврать.

Андрей решительно оттолкнул жену от микроскопа и прилип к

трубке сам. И опять голос его перешел на шепот:

– Твою мать, што делают! Што делают!..

– Мутненькие такие? – расспрашивала сзади мать сына. – Вроде

как жиринки в супу?.. Они, што ли?

– Ти ха! – рявкнул Андрей, не отрываясь от микроскопа. –

Жиринки… Сама ты жиринка. Ветчина целая. – Странно, Андрей Ерин

становился крикливым хозяином в доме.

Старший сынишка пятиклассник засмеялся. Мать дала ему

подзатыльник. Потом подвела к микроскопу младших.

– Ну ка, ты, доктор кислых щей!.. Дай детям посмотреть.

Уставился…

Отец уступил место у микроскопа и взволнованно стал ходить

по комнате. Думал о чем то.

Когда ужинали, Андрей все думал о чем то, поглядывал на

микроскоп и качал головой. Зачерпнул ложку супа, показал сыну:

– Сколько здесь?.. Приблизительно?

Сын наморщил лоб:

– С полмиллиончика есть.

Андрей Ерин прищурил глаз на ложку.

– Не меньше. А мы их – ам! – Он проглотил суп и хлопнул себя

по груди. – И – нету. Сейчас их там сам организм начнет колошматить. Он то с

имя управляется!

– Небось сам выпросил? – Жена с легким неудовольствием

посмотрела на микроскоп. – Может, пылесос бы дали. А то пропылесосить – и

нечем.

Нет, бог, когда создавал женщину, что то такое намудрил.

Увлекся творец, увлекся. Как всякий художник, впрочем. Да ведь и то – не

Мыслителя делал.

Ночью Андрей два раза вставал, зажигал свет, смотрел в

микроскоп и шептал:

– От же ж собаки!.. Што вытворяют. Што они только

вытворяют! И не спится им!

– Не помешайся, – сказала жена, – тебе ведь немного и надо то

– тронешься.

– Скоро начну открывать, – сказал Андрей, залезая в тепло к

жене. – Ты с ученым спала когда нибудь?

– Еще чего!..

– Будешь. – И Андрей Ерин ласково похлопал супругу по

мягкому плечу. – Будешь, дорогуша, с ученым спать…

Неделю, наверно, Андрей Ерин жил, как во сне. Приходил с

работы, тщательно умывался, наскоро ужинал… Косился на микроскоп.

– Дело в том, – рассказывал он, – что человеку положено жить

сто пятьдесят лет. Спрашивается, почему же он шестьдесят, от силы семьдесят

– и протянул ноги? Микробы! Они, сволочи, укорачивают век человеку.

Пролезают в организм, и, как только он чуток ослабнет, они берут верх.

Вдвоем с сыном часами сидели они у микроскопа, исследовали.

Рассматривали каплю воды из колодца, из питьевого ведра… Когда шел

дождик, рассматривали дождевую капельку. Еще отец посылал сына взять для

пробы воды из лужицы… И там этих беленьких кишмя кишело.

– Твою мать то, што делают!.. Ну вот как с имя бороться? – У

Андрея опускались руки. – Наступил человек в лужу, пришел домой,

наследил… Тут же прошел и ребенок босыми ногами и, пожалуйста, подцепил.

А какой там организьм у ребенка!

– Поэтому всегда надо вытирать ноги, – заметил сын. – А ты не

вытираешь.

– Не в этом дело. Их надо научиться прямо в луже уничтожать.

А то – я вытру, знаю теперь, а Сенька вон Маров… докажи ему: как шлепал,

дурак, так и впредь будет.

Рассматривали также капельку пота, для чего сынишка до

изнеможения бегал по улице, потом отец ложечкой соскреб у него со лба влагу

– получили капельку, склонились к микроскопу…

– Есть! – Андрей с досадой ударил себя кулаком по колену. –

Иди проживи сто пятьдесят лет!.. В коже и то есть.

– Давай спробуем кровь? – предложил сын.

Отец уколол себе палец иголкой, выдавил ярко красную ягодку

крови, стряхнул на зеркальце… Склонился к трубке и застонал.

– Хана, сынок, – в кровь пролезли! – Андрей Ерин распрямился,

удивленно посмотрел вокруг. – Та ак. А ведь знают, паразиты, лучше меня

знают – и молчат!

– Кто? – не понял сын.

– Ученые. У их микроскопы то получше нашего – все видят. И

молчат. Не хотят расстраивать народ. А чего бы не сказать? Может, все вместе

то и придумали бы, как их уничтожить. Нет, сговорились и молчат. Волнение,

мол, начнется.

Андрей Ерин сел на табуретку, закурил.

– От какой мелкой твари гибнут люди! – Вид у Андрея был

убитый.

Сын смотрел в микроскоп.

– Друг за дружкой гоняются! Эти маленько другие…

Кругленькие.

– Все они – кругленькие, длинненькие – все на одну масть.

Матери не говори пока, што мы у меня их в крове видели.

– Давай у меня посмотрим?

Отец внимательно поглядел на сына… И любопытство и страх

отразились в глазах у Ерина старшего. Руки его, натруженные за много лет –

большие, пропахшие смольем… чуть дрожали на коленях.

– Не надо. Может, хоть у маленьких то… Эх, вы! – Андрей

встал, пнул со зла табуретку. – Вшей, клопов, личинок всяких – это научились

выводить, а тут каких то… меньше же гниды самой маленькой – и ничего

сделать не можете! Где же ваша ученая степень?!

– Вшу видно, а этих… Как ты их?

Отец долго думал.

– Скипидаром?.. Не возьмет. Водка то небось покрепче… я ж

пью, а вон, видел, што делается в крови то!

– Водка в кровь, что ли, поступает?

– А куда же? С чего же дуреет человек?

Как то Андрей принес с работы длинную тонкую иглу…

Умылся, подмигнул сыну, и они ушли в горницу.

– Давай попробуем… Наточил проволочку – может, сумеем

наколоть парочку.

Кончик проволочки был тонкий тонкий – прямо волосок.

Андрей долго ширял этим кончиком в капельку воды. Пыхтел… Вспотел даже.

– Разбегаются, заразы… Нет, толстая, не наколоть. Надо

тоньше, а тоньше уже нельзя – не сделать. Ладно, счас поужинаем, попробуем

их током… Я батарейку прихватил: два проводка подведем и законтачим.

Посмотрим, как тогда будут…

И тут то во время ужина нанесло неурочного: зашел Сергей

Куликов, который работал вместе с Андреем в «Заготзерне». По случаю

субботы Сергей был под хмельком, потому, наверно, и забрел к Андрею –

просто так.

В последнее время Андрею было не до выпивок, и он с