Текст книги "Мажор. Тихоня, я выбрал тебя (СИ)"

Автор книги: Валерия Блэк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Глава 4

Глава 4

Глава 4

Я смотрю на Данила, не сразу понимая, что он говорит серьёзно.

Мы стоим возле его мотоцикла во дворе моего дома. После дождя асфальт блестит под фонарями, на краю детской площадки ветер раскачивает пустые качели, а в окнах нашей квартиры по-прежнему горит свет. Настя наверняка наблюдает за нами из-за занавески и уже придумывает, чем будет отбиваться, если Громов решит подняться следом.

– Я не стану раздеваться перед тобой, – произношу я тихо.

Данил убирает палец от моих губ.

– Станешь.

– Ты сказал, что не заставишь меня…

– Трахаться, – заканчивает он без всякого стеснения. – И не заставляю. Завтра я буду только смотреть.

От последнего слова по коже проходит неприятная дрожь. В его исполнении даже обещание не трогать звучит не как ограничение, а как временная отсрочка.

– Это слишком.

– Это желание.

Он не спорит, не объясняет и не пытается убедить. Просто напоминает об условии, под которым хранится моя фотография.

– Возьми бельё с собой, – добавляет Данил. – После последней пары поедем ко мне.

– Я могу переодеться дома.

– Нет.

Я сжимаю ремень сумки.

– Почему?

– Потому что отсюда ты не выйдешь.

Он говорит спокойно, глядя мне прямо в глаза. Не угрожает физически удерживать. Ему это не понадобится: я сама запрусь в ванной, спрячусь в спальне или попытаюсь потянуть время до тех пор, пока он не потеряет терпение.

Данил уже достаточно хорошо меня изучил, чтобы понимать это.

– У тебя будет ванная с замком, – продолжает он. – Переоденешься одна.

– А потом?

Его взгляд медленно опускается к груди, скрытой пальто.

– Потом выйдешь ко мне.

Я чувствую, как снова вспыхивают щёки.

– И сколько должна буду так стоять?

– Пока не насмотрюсь.

– Это может занять час.

– Может.

Он подходит ближе, поправляет выбившуюся из-под воротника прядь моих рыжих волос и наматывает её на палец.

– И не заплетай завтра косу.

– Это тоже часть желания?

– Нет. Просто хочу видеть тебя с распущенными волосами.

– Тогда я сама решу.

Глаза Данила слегка сужаются.

Я опускаю взгляд, но сказанного не забираю. Условия сделки и без того позволяют ему слишком многое. Если начать подчиняться во всём, через неделю он станет выбирать, что мне надеть, с кем разговаривать и в какую сторону смотреть.

Хотя последнее, кажется, он уже делает.

– Решай, – произносит Громов. – А я всё равно распущу.

Он наклоняется и коротко целует меня. Не так, как несколько минут назад, но тоже без разрешения: касается губ, чуть прикусывает нижнюю и отстраняется раньше, чем я успеваю упереться ладонями ему в грудь.

– До завтра, тихоня.

Данил надевает шлем и садится на мотоцикл.

Я отхожу к подъезду. Дверь открывается после первого прикосновения ключа, хотя обычно тяжёлую створку приходится дёргать на себя. Проскользнув внутрь, я понимаю причину.

Настя стоит за дверью в пуховике, надетом поверх пижамы. В правой руке у неё швабра.

– Ты собралась им полы мыть? – спрашиваю я.

– В глаз тыкать. – Она выглядывает во двор. – Почему он всё ещё там?

Я оборачиваюсь.

Данил действительно не уехал. Он сидит на мотоцикле и смотрит на подъезд. Только убедившись, что дверь закрылась за мной, заводит двигатель.

Через несколько секунд красный задний фонарь исчезает за углом дома.

– Ну? – Настя ставит швабру к стене. – Что произошло на гонке? Почему ты вернулась в его куртке? Он тебя трогал? Ты плакала? Почему у тебя губы такие, будто тебя полчаса целовали?

– Можно хотя бы подняться в квартиру?

– Можно. Отвечать будешь по дороге.

К моменту, когда мы оказываемся на кухне, Настя знает почти всё.

О гонке. Об Арсене. О ноже у его горла. О тренировочной трассе и втором желании.

Не рассказываю только о том, что почувствовала, сидя перед Данилом на мотоцикле. Даже мысленно возвращаться к этому неловко, а произнести вслух я точно не смогу.

Настя ставит передо мной кружку чая и садится напротив. На ней розовая пижама с белыми облаками, светлые волосы собраны на макушке в небрежный пучок. Обычно при виде подруги в таком наряде трудно воспринимать её угрозы всерьёз, но сейчас лицо у Насти мрачное.

– Значит, завтра он хочет, чтобы ты разделась.

– До белья.

– Прозрачного.

– Да.

– В его квартире.

– Да.

Она поджимает губы.

– А первое желание уже точно выполнено?

– Он сам сказал.

– Хорошо. Значит, после завтра останется одно. Нужно заставить его назвать третье заранее.

– Громова невозможно заставить.

– Тогда хотя бы спроси.

Я обхватываю кружку ладонями. Чай слишком горячий, но мне всё равно холодно.

– Он сказал, что завтра будет только смотреть.

– И ты ему веришь?

– Нет.

Настя отодвигает телефон и внимательно рассматривает меня.

– Не ходи.

– Он отправит фотографию.

– А если завтра сделает что-то хуже фотографии?

Это самый неприятный вопрос.

На гонке Данил прижал нож к чужому горлу из-за одного взгляда. Потом целовал меня во дворе так, словно имеет полное право. Он не слышит слово «нет», потому что заранее считает любое моё сопротивление временным.

И всё же в аудитории Данил сам отделил желания от секса. Не из уважения ко мне – скорее, потому что уверен, что получит всё и без шантажа.

– Я включу геолокацию, – говорю я. – Пришлю тебе адрес. Если перестану отвечать, вызывай полицию.

– Того самого, которого полиция отпускает за два часа?

– Если я не пойду, проблему это всё равно не решит.

Настя молчит.

Я понимаю, что она хочет возразить, но подходящего безопасного варианта у неё нет. У меня тоже.

Телефон на столе вибрирует.

Данил: Дома?

Он видел, как я вошла в подъезд. Вопрос нужен не для информации, а для проверки, отвечу ли я.

Мира: Да.

Данил: Поешь и ложись спать.

Я не отвечаю.

Через несколько секунд приходит новое сообщение:

Данил: Завтра надень юбку.

Настя читает через моё плечо.

– Может, ему ещё цвет трусов согласовать?

Телефон снова вибрирует.

Данил: И не слушай омегу. Цвет трусов я уже выбрал.

Мы обе смотрим на экран.

Потом Настя медленно переводит взгляд на окно.

– Он точно уехал?

Я встаю, подхожу к занавеске и осторожно отодвигаю край.

Во дворе пусто.

– Уехал.

– Тогда откуда…

– Он знает, что я расскажу тебе про желание.

– И что я скажу про трусы?

– Это было предсказуемо.

Настя берёт мой телефон и печатает:

Иди к чёрту.

Я успеваю выхватить аппарат до отправки.

– Ты что делаешь?

– Проверяю, умеет ли он читать нормальные ответы.

– После этого он приедет и отправит фотографию.

– Не отправит, – уверенно заявляет она. – Он слишком жадный. Посмотри, что устроил из-за того, что Арсен на тебя посмотрел. Громов скорее отрежет себе руку, чем покажет кому-то твою грудь.

Я тоже об этом думала.

Данил угрожает распространить снимок, но на гонке едва не зарезал человека за один взгляд в мою сторону. Эти поступки плохо сочетаются.

Возможно, фотографию он действительно никому не отправит.

Но проверять догадку ценой собственной репутации я не готова.

Я стираю Настино сообщение и пишу:

Спокойной ночи.

Ответ приходит почти сразу:

Данил: Спокойной, моя рыжая.

Почему-то именно от этих двух слов внутри становится особенно неспокойно.

Утром я долго стою перед открытым шкафом.

Выбирать одежду обычно просто. В университете я ношу юбки до колен, брюки, блузки и свободные свитеры. Всё удобное, спокойных цветов и достаточно закрытое, чтобы никто не задерживал взгляд ниже лица.

Сегодня обычная одежда кажется бессмысленной.

В рюкзаке всё равно будет лежать прозрачное бельё, а после занятий Данил повезёт меня в свою квартиру, где прикажет снять всё остальное.

Я достаю тёмно-зелёную юбку с высокой талией и кремовую водолазку. Юбка подчёркивает бёдра сильнее, чем хотелось бы, но доходит ниже колен. Сверху надеваю свободный серый жакет. Получается строго и женственно.

Рыжие волосы собираю в толстую косу.

Данил предупредил, что распустит её сам. Это не значит, что я обязана облегчать ему задачу.

Комплект лежит на кровати.

При дневном свете тёмно-винная сетка выглядит ещё прозрачнее. Чашечки бюстгальтера ничего не скрывают, тонкие трусики кажутся декоративными и совершенно бесполезными.

Я складываю бельё в непрозрачный косметический мешочек и убираю на дно рюкзака между конспектами.

Настя появляется в дверях спальни уже одетая. На ней голубые джинсы, белая толстовка и короткая куртка. Она смотрит на мою косу.

– Он же велел распустить волосы.

– Именно поэтому я их заплела.

– Одобряю. Маленькое сопротивление тоже сопротивление.

Она подходит к кровати и протягивает мне компактный внешний аккумулятор.

– Телефон должен быть заряжен. Адрес отправишь сразу. Через каждые полчаса пишешь любое слово. Если сообщение не приходит, я звоню сначала тебе, потом в полицию.

– Хорошо.

– И ещё.

Настя достаёт из кармана небольшой перцовый баллончик.

– Против альфы он почти бесполезен, но хотя бы выиграет несколько секунд.

Я смотрю на красный корпус.

Если Данил найдёт его, последствия могут оказаться хуже, чем отсутствие защиты. Но идти совсем без неё тоже страшно.

Прячу баллончик во внутренний карман жакета.

– Спасибо.

– Не благодари. Лучше вернись домой и больше никогда не отправляй голые фотографии мужчинам.

– Это я и без тебя поняла.

– Не уверена. У тебя в телефоне по-прежнему два Данила.

После расставания Серов остался в контактах. Я не писала ему и не отвечала на вчерашнее сообщение с просьбой поговорить.

Наверное, стоит удалить номер.

Но не сейчас.

Первая пара проходит в большой лекционной аудитории на втором этаже.

Здесь шесть широких рядов, поднимающихся амфитеатром к задней стене. Тёмные деревянные столы исписаны фамилиями и датами, между ними тянутся узкие ступени с потёртым линолеумом. На кафедре гудит старый проектор, от батарей возле окон идёт сухой жар, поэтому студенты снимают куртки и вешают их на спинки кресел.

Мы с Настей сидим в третьем ряду ближе к центру. Она занимает место справа, я раскладываю перед собой конспект, две ручки и распечатку задания. Слева остаётся свободное кресло.

За пять минут до звонка аудитория почти заполнена. Настя с Артуром сидят ряд выше, двое парней с параллельной группы спорят возле окна. Когда в дверях появляется Данил, разговоры становятся тише.

После вчерашнего все смотрят на него особенно внимательно.

На Громове чёрные брюки и тёмная рубашка, верхние пуговицы расстёгнуты. Костяшки правой руки покрыты свежими ссадинами после драки с Арсеном. Альфа-блокатор на левом запястье сегодня новый – матовый металлический браслет вместо привычного чёрного.

Данил оглядывает ряды.

Замечает меня сразу.

Вместо своего обычного места позади он спускается по центральным ступеням и останавливается возле свободного кресла слева.

Я смотрю в конспект.

Громов садится рядом, кладёт телефон на стол и касается моей косы. Медленно проводит ладонью по плетению до самого конца.

– Я сказал распустить.

– Я помню.

– Тогда почему заплела?

– Мне так удобно.

Он смотрит на мой профиль. Под этим взглядом пальцы сильнее сжимают ручку.

– Повернись.

Я поворачиваю голову.

Данил берётся за тонкую резинку на конце косы и снимает её. Потом начинает расплетать волосы.

– Не надо, – прошу я тихо.

– Не мешай.

Настя рядом напрягается, но я едва заметно качаю головой. Устраивать сцену при всей аудитории не хочется. Тем более Данил всё равно не остановится.

Его пальцы медленно разделяют пряди. Освобождённые волосы ложатся на спину и плечи, несколько рыжих локонов падают на грудь. Громов проводит ладонью по всей длине и остаётся доволен результатом.

– Так лучше.

– Резинку верни.

Он надевает её себе на запястье рядом с блокатором.

– Потом.

Преподаватель входит в аудиторию, и разговоры прекращаются. На экране появляется тема лекции: «Оценка инвестиционных рисков».

Я начинаю записывать.

Данил тетрадь не достаёт. Первые десять минут он смотрит на слайды, потом его ладонь опускается мне на колено.

Я замираю.

Юбка закрывает ноги, однако пальцы медленно сжимают ткань и сдвигаются выше.

Я накрываю его руку своей.

– Убери, пожалуйста.

Данил поворачивает голову.

– Мешаю?

– Да.

Он оставляет ладонь на месте, но больше не двигает. Забрать её у меня не получается: даже расслабленная рука кажется тяжёлой.

– Мне нужно писать.

– Пиши.

– Я не могу сосредоточиться.

– Привыкай сосредотачиваться рядом со мной.

Данил снова смотрит на экран.

Я понимаю, что продолжать спор бессмысленно. Его рука остаётся на моём колене до конца первой половины лекции. Только когда преподаватель просит открыть таблицу в электронной системе, Громов убирает ладонь и достаёт телефон.

Возможностью я пользуюсь сразу: поправляю юбку и немного придвигаюсь к Насте.

Данил замечает, но возвращать меня не пытается.

Через несколько минут на мой телефон приходит сообщение.

Данил: Что в рюкзаке?

Я не отвечаю.

Он наклоняется к моему уху.

– Взяла?

– Да.

– Покажи.

Я резко поворачиваюсь.

– Здесь?

– Пакет.

Щёки вспыхивают. Сидящий впереди парень оглядывается на шорох, но сразу возвращается к лекции, встретившись с взглядом Громова.

Я достаю со дна рюкзака косметический мешочек и показываю его под столом.

Данил забирает.

– Отдай.

Он расстёгивает молнию ровно настолько, чтобы увидеть тёмно-винную сетку, затем закрывает и убирает мешочек в карман своей куртки, висящей на спинке кресла.

– Зачем ты его забрал?

– Чтобы ты не передумала и не выбросила бельё.

– Я не собиралась.

– Собиралась.

Он вновь поворачивается к экрану.

К концу лекции я почти не запоминаю материал. В конспекте остаются аккуратные записи, формулы и дважды переписанный вывод, но мысли постоянно возвращаются к мешочку в кармане его куртки.

После звонка преподаватель просит меня задержаться. Нужно уточнить списки на предстоящую конференцию, распределить темы докладов и передать группе новые требования к оформлению.

Данил остаётся возле третьего ряда.

Он стоит, прислонившись бедром к столу, и ждёт, пока я закончу разговор. Не торопит и не вмешивается. Настя складывает вещи медленнее обычного, поглядывая то на меня, то на него.

Когда преподаватель уходит, подруга подходит ближе.

– Мир, можно тебя на минуту?

– Она будет на следующей паре, – отвечает Данил.

– Я её спрашиваю.

Он переводит на Настю холодный взгляд.

Я быстро беру подругу за локоть и отвожу к окну. Расстояние до Громова всего несколько метров, поэтому говорю тихо:

– Всё нормально.

– Он забрал бельё.

– Чтобы я не оставила его здесь.

– Ты уверена, что хочешь ехать?

– Нет. Но поеду.

– Адрес сразу.

– Обязательно.

Настя смотрит мне за спину.

– Если он тебя обидит…

– Я напишу.

Она обнимает меня. Коротко, но крепко.

Когда отстраняется, Данил уже стоит рядом. Он забирает мой рюкзак со стола и закидывает себе на плечо.

– Пойдём.

– Следующая пара в триста пятой, – напоминаю я.

– Знаю.

Он берёт меня за руку.

Я невольно оглядываюсь. В аудитории ещё остаются несколько студентов. Настя делает вид, что рассматривает телефон, хотя экран погас. Артур смотрит прямо на наши сцепленные пальцы.

Данил тоже замечает.

Поднимает мою руку и касается губами костяшек.

У Артура сразу находится очень важное дело в рюкзаке.

Громов ведёт меня к выходу.

До конца занятий Данил не отпускает меня одну.

Он сидит рядом на всех парах, идёт следом в столовую и ждёт у двери, когда я захожу в женский туалет. Не потому, что боится моего побега. Скорее, хочет, чтобы весь университет за один день привык видеть нас вместе.

За обедом он ставит передо мной тарелку горячего супа и салат, хотя я собиралась взять только чай.

– Я сама могу выбрать еду.

– Можешь. Но выбрала бы чай.

Возражать не получается, потому что он прав.

Сам Данил берёт мясо с овощами и чёрный кофе. Ест быстро, почти не разговаривая. Девушки за соседним столом несколько раз смотрят в нашу сторону. Одна из них – светловолосая омега с юридического факультета – явно знает Громова. Она улыбается ему, но Данил даже не поворачивает головы.

Его внимание остаётся на моей тарелке.

– Доедай.

– Я наелась.

– Половину.

– Больше не хочу.

Он смотрит на меня несколько секунд, затем забирает тарелку и доедает сам, пользуясь моей ложкой.

Я отвожу взгляд.

Почему-то это кажется слишком личным.

Будто настоящий парень действительно может взять мою тарелку, не задумываясь, что мы только изображаем отношения.

– В половине пятого у главного входа, – говорит Данил, закончив.

– Я помню.

– Хорошо.

Он проводит большим пальцем по моему нижнему краю губ, убирая каплю чая.

Я замираю.

– Не пугайся каждого прикосновения, Мира.

– Тогда предупреждай.

– Нет.

Одно короткое слово.

Без объяснений и обещаний постараться. Данил не собирается спрашивать разрешения сейчас и не считает, что должен делать это в будущем.

После последней пары я выхожу из университета вместе с Настей.

На улице морознее, чем утром. Тонкая ледяная корка блестит на ступенях, небо уже потемнело, а возле фонарей кружатся редкие снежинки. Студенты расходятся к остановке и парковке.

Данил ждёт возле чёрного спортивного купе.

Мотоцикл после вчерашней гонки остался на трассе или в гараже. Сегодня Громов одет в короткую чёрную куртку, тёмные волосы растрёпаны ветром. При нашем появлении он отталкивается от машины.

Его взгляд сначала скользит по Насте, потом останавливается на мне.

– Садись.

Я достаю телефон.

– Сначала отправлю адрес.

– Отправляй.

Он не пытается скрыть, куда меня везёт. Диктует улицу и номер дома, дожидается, пока сообщение уйдёт Насте.

– Через полчаса она должна написать, – предупреждаю я.

– Пусть пишет.

Настя смотрит на него с явным недоверием.

– Если Мира перестанет отвечать…

– Не перестанет.

Он открывает передо мной пассажирскую дверь.

Я прощаюсь с подругой и сажусь. Внутри машины пахнет кожей и Данилом. Салон тёмный, без лишних вещей. На центральной панели лежат ключи, упаковка жевательной резинки и складной нож.

Громов закрывает дверь, обходит капот и занимает водительское место. Мой рюкзак кладёт назад, косметический мешочек с бельём оставляет в кармане куртки.

Мы выезжаем с парковки.

Данил ведёт уверенно и быстро, но после мотоцикла машина кажется почти безопасной. За окнами проплывают освещённые витрины, автобусные остановки и серые жилые дома. Через десять минут мы сворачиваем к новому высотному комплексу недалеко от университета.

Три башни из стекла и тёмного камня окружены закрытым двором. Охранник у шлагбаума узнаёт машину и сразу открывает проезд.

Данил оставляет купе на подземной парковке. Здесь тихо, холодный белый свет отражается от бетонных колонн. Несколько автомобилей закрыты серыми чехлами.

Он забирает мой рюкзак и ведёт к лифту.

– На каком этаже ты живёшь?

– На двадцать втором.

– Один?

– Да.

Лифт поднимается почти бесшумно. Одна его стена зеркальная, и в отражении мы выглядим странно. Я – в зелёной юбке, сером жакете и с распущенными рыжими волосами. Данил рядом – высокий, весь в чёрном, с моим рюкзаком на одном плече и пакетом с бельём в руке.

Возле цифры «двадцать два» раздаётся тихий сигнал.

За дверями находится небольшой холл всего на две квартиры. Громов прикладывает палец к панели замка и пропускает меня внутрь.

Первое, что я замечаю, – тишина.

В просторной прихожей горят встроенные светильники. На полу тёмный камень, вдоль стены стоит узкая банкетка, напротив – закрытый шкаф до потолка. Ни женских сапог, ни второго пальто, ни случайно забытой сумочки.

Данил действительно живёт один.

За прихожей начинается большая гостиная, объединённая с кухней. Панорамные окна занимают почти всю дальнюю стену. Внизу горят огни вечернего города, машины кажутся маленькими светящимися точками. В центре стоит низкий серый диван, напротив – телевизор и тёмная деревянная панель. На кухне чёрные матовые фасады, каменная столешница и всего одна кружка возле кофемашины.

Квартира дорогая, но необжитая.

В ней нет фотографий, сувениров, комнатных растений или случайных мелочей. Только несколько книг на полке, мотошлем возле окна и кожаные перчатки на столе.

Данил снимает куртку и вешает в шкаф.

– Разувайся.

Я снимаю сапоги и остаюсь в тонких колготках. Он ставит их ровнее, затем забирает мой жакет.

Под ним кремовая водолазка сильнее подчёркивает грудь и талию. Взгляд Данила сразу меняется.

– Ванная там.

Он показывает на дверь справа от коридора и протягивает косметический мешочек.

Я беру его.

– Ты сказал, что не будешь заходить.

– Не буду.

– И дверь закроется?

– Изнутри.

– Телефон останется у меня.

– Оставляй.

Его спокойствие не успокаивает. Данил уверен, что никакой замок не помешает ему, если он решит войти.

– Мира.

Я поднимаю глаза.

– Не заставляй меня ждать долго.

Он не называет точного времени. Только предупреждает.

Я прохожу в ванную и закрываю дверь.

Помещение оказывается больше нашей кухни. Светлый камень на стенах, стеклянная душевая, широкая раковина, зеркало с подсветкой. На полке стоят мужской гель, шампунь и один флакон парфюма. Ничего женского.

Я проверяю замок.

Работает.

Телефон вибрирует.

Настя: Ты где?

Мира: Уже у него. Адрес верный. Всё нормально.

Слова выглядят не слишком убедительно, но других у меня нет.

Я кладу мобильный возле раковины и открываю мешочек.

Руки дрожат, когда расстёгиваю юбку. Аккуратно складываю её на закрытую крышку корзины, сверху кладу водолазку. Снимать колготки приходится сидя на краю ванны, иначе ноги не держат.

Оставшись в обычном хлопковом белье, я несколько секунд смотрю на своё отражение.

Медно-рыжие волосы лежат по плечам, зелёные глаза кажутся темнее обычного, веснушки особенно заметны на побледневшем лице. Моё тело никогда не было худым. Большая грудь, узкая талия, мягкий живот, округлые бёдра. Я не считала себя некрасивой и не пряталась из-за стыда. Просто не хотела, чтобы мужчины решали, будто формы дают им право смотреть или прикасаться.

Данил этого права не спрашивает.

Я надеваю винные трусики, потом застёгиваю бюстгальтер. Прозрачная сетка ложится на кожу, почти не скрывая соски. Грудь в тонких чашечках кажется ещё полнее, бёдра – круглее.

На фотографии я видела себя только через экран. Сейчас отражение выглядит намного откровеннее.

За дверью тихо.

Данил не торопит и не стучит. Это значит, что он знает: рано или поздно я выйду сама.

Я беру одежду, но не понимаю, куда её деть. Вынести в руках – значит прикрыться. Оставить здесь – потом придётся возвращаться.

Одежду оставляю на крышке корзины.

Телефон беру с собой.

Пальцы несколько секунд лежат на замке.

Три недели. Второе желание. После сегодняшнего останется только одно.

Я открываю дверь.

В коридоре пусто.

Из гостиной льётся приглушённый свет. Данил сидит на краю дивана, широко расставив ноги. Рукава чёрной рубашки закатаны до локтей, верхние пуговицы расстёгнуты сильнее, чем в университете. В правой руке он держит стакан воды.

При звуке двери поднимает голову.

Я останавливаюсь в коридоре.

Его рука замирает.

Данил не пьёт и не ставит стакан. Просто смотрит.

Впервые за три месяца я не могу определить, что происходит у него в голове. Обычно Громов контролирует каждое выражение, каждое движение. Сейчас его лицо остаётся неподвижным, но пальцы сжимаются на стекле так сильно, что белеют костяшки.

Я инстинктивно прикрываю грудь свободной рукой.

– У-убери.

Голос звучит ниже обычного.

– Мне неловко.

– Руки опусти, Мира.

Я не двигаюсь.

Он медленно ставит стакан на стол и поднимается.

Расстояние между нами около пяти метров. Данил проходит его не торопясь и останавливается в нескольких шагах.

Теперь я вижу, как тяжело он дышит.

Металлический браслет блокатора на его запястье мигает красным. В воздухе становится больше терпкого запаха дыма и горькой древесины.

– Это желание, – напоминает он.

Я опускаю руки.

Взгляд Данила проходит по груди, талии, мягкому животу и бёдрам. Медленно, без стеснения. Словно он запоминает каждый участок кожи и сравнивает с фотографией.

– Повернись.

Я сглатываю и поворачиваюсь к нему спиной.

Прозрачная ткань трусиков почти не прикрывает ягодицы. Мне не нужно зеркало, чтобы знать, что именно он видит.

Несколько секунд ничего не происходит.

Потом Данил приближается.

Я слышу шаги по деревянному полу, чувствую тепло его тела за спиной. Он не касается, но останавливается так близко, что его дыхание шевелит волосы на моей шее.

– Волосы убери.

Я собираю их и перекидываю через плечо.

Данил проводит пальцем вдоль позвоночника. От затылка вниз, до застёжки бюстгальтера. Прикосновение лёгкое, но я всё равно вздрагиваю.

– Ты сказал, что будешь смотреть.

– Я смотрю.

Его ладонь ложится на талию.

– Не надо.

Пальцы только сильнее сжимаются.

– Я не спрашивал.

Данил разворачивает меня лицом к себе.

Теперь между нами почти нет расстояния. Его взгляд опускается на грудь. От напряжения соски стали твёрже и ещё отчётливее проступают под винной сеткой.

Я скрещиваю руки, но он перехватывает оба запястья одной ладонью и удерживает передо мной.

– Не прячься.

– Ты уже увидел.

– Недостаточно.

– Прошло несколько минут.

– Я предупреждал, что буду смотреть, пока не насмотрюсь.

Он поднимает мою руку и касается губами внутренней стороны запястья. Потом ведёт носом выше, к сгибу локтя, будто пытается уловить запах.

– Я бета, – говорю я, не понимая, что он делает. – От меня почти не пахнет.

– Для меня пахнет.

– Чем?

Данил поднимает глаза.

– Тёплой кожей. Яблоками. И страхом.

– Страх не пахнет яблоками.

– Яблоками пахнешь ты. Страх – иначе.

Он отпускает мои руки.

Я сразу закрываю грудь, но Данил не успевает возразить.

Из его правой ноздри начинает течь кровь.

Сначала появляется тонкая красная линия. Она касается верхней губы и опускается ниже.

– У тебя кровь.

Он проводит большим пальцем под носом, смотрит на красный след и мрачно выдыхает.

– Вижу.

– Нужно сесть.

– Не нужно.

– Это может быть давление.

– Это и есть давление.

Я забываю о своей наготе и подхожу к кухонной стойке, где лежит коробка бумажных салфеток. Вытаскиваю несколько, возвращаюсь и протягиваю Данилу.

Он не берёт.

– Прижми к носу, – говорю я. – И наклони голову немного вперёд. Не назад.

– Знаю.

– Тогда сделай.

На несколько мгновений в его глазах появляется что-то похожее на недоверие. Наверное, за всё время знакомства я впервые говорю с ним таким тоном.

Он забирает салфетки и прижимает к носу.

Кровь быстро пропитывает белую бумагу.

– У тебя такое часто бывает?

– Нет.

– Может, нужно вызвать врача?

– Мира.

– Что?

– Я перевозбудился.

До меня не сразу доходит смысл.

Потом взгляд сам опускается ниже.

Чёрные брюки не скрывают его возбуждения. Ткань натянулась так заметно, что я мгновенно отворачиваюсь.

– Я просто стояла.

– В этом и проблема.

Несмотря на страх и неловкость, внутри поднимается нервный смех. Я пытаюсь его сдержать, но короткий звук всё равно вырывается.

Данил убирает от носа салфетку.

– Тебе смешно?

– Нет.

– Смеёшься.

– Я не ожидала, что нижнее бельё способно причинить настоящую травму.

Он смотрит на меня несколько секунд.

Потом выбрасывает окровавленную салфетку в урну и берёт новую.

– Подойди.

Улыбка сразу исчезает.

– Зачем?

– Покажу, насколько мне смешно.

Я остаюсь на месте.

Данил подходит сам.

Его ладонь ложится на мой затылок. Второй рукой он берёт моё запястье и прижимает ладонь к выпуклости под брюками.

Я резко втягиваю воздух.

Под пальцами твёрдо и горячо даже через ткань.

– Данил…

– Чувствуешь?

Я пытаюсь вырвать руку.

Он не позволяет.

– Отпусти.

– Ты хотела знать, почему пошла кровь.

– Я не хотела это трогать.

– Теперь знаешь.

Он проводит моей ладонью вдоль напряжённого члена. Всего один раз, после чего отпускает.

Я тут же прижимаю руку к себе.

Лицо горит так сильно, что становится больно.

Данил смотрит на мою реакцию внимательнее, чем прежде смотрел на тело.

– Ты никогда член не трогала.

Это не вопрос.

Я молчу.

– Серову тоже не давала?

– Это не твоё дело.

– Моё.

Он наклоняется, всматриваясь в лицо.

– Он видел тебя голой?

– Нет.

– Трогал грудь?

Вопрос слишком прямой. Я отрицательно качаю головой.

– Кто-нибудь трогал?

– Данил, хватит.

Он берётся за мой подбородок.

– Ты девственница?

Я не отвечаю.

Не нужно. По моему лицу и так всё понятно.

Взгляд Данила меняется.

Сначала в нём появляется удивление. Настоящее, почти человеческое. Затем оно исчезает, уступая чему-то настолько тёмному и собственническому, что мне хочется отступить.

Но его ладонь на затылке не позволяет.

– Сколько тебе лет? – спрашивает он.

– Ты знаешь.

– Скажи.

– Двадцать.

– И ни разу?

Я качаю головой.

Из носа Данила снова выступает кровь.

Он коротко ругается, прижимает салфетку и отворачивается к окну.

На этот раз я не смеюсь.

– Это ненормально, – говорю я. – Тебе действительно нужен врач.

– Мне нужно, чтобы ты оделась.

Я удивлённо смотрю на него.

– Желание выполнено?

– Да.

Он стоит ко мне спиной, упираясь ладонью в кухонную стойку. Плечи напряжены, пальцы сжимают край столешницы.

– Иди в ванную, Мира.

– Ты же хотел…

– Я знаю, чего хотел. – Данил поворачивает голову. – Если не оденешься сейчас, я забуду, что обещал только смотреть.

В его голосе нет шутки.

Я быстро ухожу.

Закрываю дверь ванной и только тогда позволяю себе выдохнуть. Ноги дрожат. Кожа всё ещё помнит прикосновения, а правая ладонь – твёрдое давление под его брюками.

Больше всего пугает собственная реакция.

Я должна испытывать только отвращение. Вместо этого низ живота тянет тем же незнакомым теплом, которое появилось после первого поцелуя. Серов целовал меня десятки раз, обнимал, пытался залезть под одежду – и я никогда не чувствовала ничего подобного.

Данилу даже не пришлось снять рубашку.

Я быстро надеваю обычное бельё, колготки, юбку и водолазку. Волосы оставляю распущенными, потому что резинка по-прежнему находится у него на запястье. Жакет застёгиваю на все пуговицы.

Когда выхожу, Данил стоит возле панорамного окна.

Крови больше нет. На кухонной стойке лежит смятая салфетка, рядом открытая бутылка воды. Он успел умыться и застегнул верхние пуговицы рубашки, но напряжение никуда не исчезло.

Я забираю телефон.

От Насти пришло два сообщения.

Настя: Полчаса прошло.

Настя: Мира???

Я быстро отвечаю:

Мира: Всё нормально. Второе желание выполнено. Скоро поеду домой.

– Нормально? – спрашивает Данил за спиной.

Я поворачиваюсь.

– Она волнуется.

– Я не про омегу.

– А про что?

Он подходит к дивану и берёт моё пальто.

– Ты сказала, что всё нормально.

– Я не стану объяснять ей подробности.

– Правильно.

– Почему?

– Потому что никто не должен знать, какой я тебя видел.

Снова это болезненное собственничество.

Фотография для Данила – оружие против меня, но одновременно нечто, что он считает только своим. Настя была права: он, вероятно, и правда не собирался никому её показывать.

Осознание ничего не меняет. Шантаж остаётся шантажом, даже если угроза была ложной.

Данил помогает мне надеть пальто. Когда я просовываю руки в рукава, его ладони ложатся на плечи и разворачивают меня.

– Ты не потому девственница, что тебя никто не хотел.

Я поднимаю глаза.

– Я знаю.

– Хорошо.