Текст книги "Мажор. Тихоня, я выбрал тебя (СИ)"

Автор книги: Валерия Блэк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Глава 21

Глава 21

Глава 21

Утром Данил пишет первым.

Данил: С девяти до десяти буду на перевязке. Охрана тебя пропустит. В квартиру никто не войдёт.

Я перечитываю сообщение, сидя на краю кровати в комнате Насти.

Он знает, что я собираюсь приехать за вещами.

Вчера я не называла время. Не прошу уходить из квартиры и не предупреждаю охрану. Значит, Данил сам выбирает час, когда меня там не будет ждать ни он, ни Макс.

Раньше Громов обязательно остался бы. Сел на диване, наблюдал, сколько одежды я складываю, и использовал каждую вещь как повод оставить меня ещё на одну ночь.

Сейчас он даёт возможность забрать всё без разговора.

Мира: Хорошо. Я приеду в девять пятнадцать.

Ответ появляется сразу.

Данил: Знаю.

Я хочу спросить откуда, но вовремя останавливаюсь. Данил может рассчитать дорогу от дома Насти, время на сборы и привычную задержку такси. Для этого ему не требуются камеры.

Мира: Не приезжай раньше десяти.

Три точки горят несколько секунд.

Данил: Не приеду.

Ни угрозы. Ни попытки сократить время до двадцати минут.

Я кладу телефон рядом и начинаю одеваться.

Настя появляется в дверях, когда я застёгиваю зелёную водолазку.

– Ты правда едешь одна?

– Да.

– Я могу поехать.

– Мне нужно самой.

– А если он там?

– У него перевязка.

– У Данила швы трижды расходились. Он может решить, что четвёртый раз ничего не изменит.

– Он обещал.

Настя прислоняется плечом к дверному косяку.

– Ты ему веришь?

Я поправляю воротник, закрывая метку.

– В этом – да.

– Уже прогресс.

– Или ошибка.

– Тогда напиши, когда войдёшь и когда выйдешь. Если пропадёшь больше чем на час, позвоню твоему отцу.

– Хорошо.

– И вещи забирай все.

– Я и собиралась.

– Не оставляй халат, тапочки или зубную щётку как символический повод вернуться.

Я смотрю на зелёный халат, лежавший на кресле. Он снова оказывается у Насти после насыщенного путешествия между квартирами.

– Его я уже забрала.

– Тогда остальное.

– Всё.

Настя кивает, но выражение остаётся недоверчивым.

Я вызываю такси и включаю для неё геолокацию.

Машина приезжает через шесть минут. Охрана Данила стоит возле подъезда, но никто не подходит и не сообщает ему номер автомобиля. По крайней мере, при мне.

До высотки я доезжаю за двадцать минут.

У входа дежурит другой мужчина. Он здоровается и сразу открывает дверь.

– Данил Романович предупредил, – говорит он. – Лифт разблокирован. На этаже никого нет.

– Спасибо.

– Вам помочь с вещами?

– Нет, я сама.

Он не настаивает.

В лифте метка начинает тянуть сильнее. Данил находится где-то в клинике, дальше обычного расстояния, а свежая связь всё ещё не привыкает. Я прижимаю ладонь к плечу и смотрю, как меняются цифры этажей.

На двадцать втором боль ослабевает.

В квартире остаётся достаточно его запаха, чтобы тело решило, будто Данил рядом.

Дверь открывается после отпечатка.

На панели появляется:

Мира Белова.

Он действительно исправляет фамилию.

Я вхожу и закрываю дверь.

Квартира встречает тишиной.

На кухонном острове лежат три мои резинки. Синяя, бордовая и бежевая. Рядом стоит небольшая стеклянная чашка, куда Данил сложил их вместо того, чтобы носить на запястье.

Под чашкой белеет лист бумаги.

Я подхожу.

Почерк у него оказывается ровным и крупным.

Это твоё. Забери всё, что считаешь своим. Код и доступ останутся.

Ни подписи, ни просьбы вернуться.

Я беру резинки и кладу в карман.

В гостевой комнате шкаф открыт. Одежда висит аккуратно, на верхней полке стоят коробки с обувью, которую Данил купил заранее. В ящиках лежат бельё, домашние брюки и футболки, ещё не снятые бирки.

Я достаю чемодан из нижнего отделения и начинаю складывать вещи.

Сначала свои.

Джинсы, водолазки, нижнее бельё, косметику, зарядки, университетские тетради.

Потом вещи Данила.

Точнее, вещи, которые он купил для меня.

Раньше я мысленно делила их. Моё – то, с чем приезжаю. Его – всё остальное.

Теперь не понимаю, имею ли право забрать свитер, который он выбирал по размеру, или новые сапоги, купленные до нашей сделки.

На кухне лежит записка: забери всё, что считаешь своим.

Я беру только то, чем уже пользуюсь.

Остальное оставляю в шкафу.

Тапочки кладёт в чемодан последними.

В ванной забираю зубную щётку, расчёску и уходовые средства. Бутылочки стоят в том же порядке, который Данил установил в первый вечер. Мой шампунь справа, его слева. Полотенце висит на отдельном крючке.

Я снимаю его.

Пустой крючок выглядит слишком заметно.

Вернувшись в спальню, останавливаюсь у двери.

Входить не требуется. Моих вещей там нет.

Я всё равно нажимаю ручку.

Кровать заправлена чистым серым покрывалом. Разбитую лампу заменяют. Кресло стоит на прежнем месте. На изголовье отсутствует металлическое кольцо, к которому Данил пристегнул наручник.

Я подхожу ближе.

Он снял крепление полностью. На мягкой обивке остаются два маленьких отверстия, но самого кольца больше нет.

Ящик тумбочки оказывается закрыт.

Проверять, выбрасывает ли он наручники, не становлюсь. Данил обещает не использовать их без согласия, а не избавиться от предмета, который ему нравится.

На краю шкафа лежит упаковка новых блокаторов и лист назначений врача. В графе утреннего антибиотика стоит отметка.

Данил выпивает лекарство до отъезда.

Мелочь.

Но я замечаю.

Возле кровати лежит моя чёрная резинка. Та самая, которую он отдал в клинике и которую я сняла перед сном у Насти. Видимо, она выпала из кармана зелёного халата, когда Макс снова привозил его сюда.

Я поднимаю резинку.

Теперь у меня все четыре.

Внутри становится пусто.

Я достаю телефон и пишу Насте:

Я собираю вещи. Всё спокойно. Данила нет.

Она отвечает:

Забирай халатную коллекцию и уходи.

Я невольно улыбаюсь.

На комоде лежит закрытая папка.

На обложке стоит моё имя.

Я не собираюсь открывать чужие документы, но папка явно предназначается мне.

Внутри находятся копии всех медицинских анализов, заключение врача по метке, полный договор Вольских и отдельный лист с короткими пояснениями Данила.

Результаты получил вчера утром. Омежий маркер обнаружен в одном из двенадцати образцов. Повторные анализы дали тот же результат. Врачи называют это генетическим мозаицизмом. Версия о подавлении статуса пока не подтверждена. Детские документы запросить без твоего согласия не позволил.

Ниже:

Соглашение с Вольскими приложено полностью. Других документов, связанных с помолвкой, нет.

И последняя строка:

Если найдёшь то, о чём я снова не сказал, сначала спроси.

Я провожу пальцем по бумаге.

Он пытается.

Неловко. Через папки, приложения и список фактов.

Но пытается дать мне всю информацию раньше, чем я потребую.

Я забираю документы.

Перед уходом прохожу на кухню и кладу электронный ключ-карту рядом со стеклянной чашкой.

Отпечаток всё равно остаётся в системе, но карта лежит у меня в кошельке с первого дня.

Под ней оставляю записку:

Вещи забираю. Доступ можешь удалить. Я не обещаю вернуться.

Долго смотрю на последнюю фразу.

Потом добавляю:

Но не хочу, чтобы ты считал это окончательным решением.

Так честно.

Я закрываю чемодан и вывожу в прихожую. Вторую сумку надеваю на плечо, рюкзак оставляет за спиной.

Охранник встречает у лифта.

– Всё сами?

– Да.

– Данил Романович приказал помочь, только если попросите.

– Тогда попрошу с чемоданом до такси.

Он берёт ручку и больше ничего не говорит.

На первом этаже мужчина ставит багаж рядом со мной и отходит.

Никто не фотографирует машину.

Никто не просит адрес.

Такси увозит меня в клинику, которую Ирина выбрала для независимого обследования.

Кабинет находится в другом конце города.

Ирина ждёт возле регистратуры. Она в сером пальто и держит тонкую папку с моими документами.

– Вещи забрали? – спрашивает она.

– Да.

– Данил помешал?

– Уехал специально.

– Хорошо.

Я не становлюсь объяснять, что это «хорошо» причиняет странную боль.

Врачом оказывается мужчина лет сорока пяти, специалист по нестандартным вторичным статусам. Он изучает анализы около двадцати минут, затем просит снять водолазку с плеча и осматривает метку.

– Связь стабильна, – говорит он. – Укус заживает нормально. Вторичный статус у вас бета.

– А омежий маркер?

– Это не подавленная омега. У вас мозаичный генетический профиль.

– Что означает?

Он разворачивает монитор.

На экране находится схема с цветными линиями и процентами.

– Большая часть клеток несёт бета-профиль. Небольшая группа – рецепторы, характерные для омеги. Они не создают цикл, не меняют ваш статус и не делают вас омегой в бытовом или медицинском смысле. Но могли принять связь с конкретным альфой при очень сильном феромональном и эмоциональном воздействии.

– Почему раньше никто не обнаружил?

– Стандартный анализ не ищет редкую клеточную линию, если нет симптомов. До метки её доля была слишком мала.

– Данил мог активировать маркер?

– Его гон, ваша физическая реакция и укус запустили механизм принятия. Это не означает, что любой альфа смог бы сделать то же самое.

– Только он?

– Вероятность повторной совместимости с другим человеком крайне низкая.

Я отвожу взгляд от схемы.

Даже моё тело выбирает Данила слишком конкретно.

– Родители не подавляли статус? – спрашивает Ирина.

– По этим данным вмешательство маловероятно, – отвечает врач. – Но медицинские карты детства всё равно стоит проверить. Иногда мозаицизм обнаруживают после курса гормональной стабилизации в младенчестве.

– Это могло произойти без ведома родителей?

– Лечение ребёнка без согласия законных представителей незаконно. Но в экстренных случаях решение принимают врачи и уведомляют позже.

Я вспоминаю, как мама побледнела при виде метки.

Она может знать о лечении и не понимать, что оно связано со вторичным статусом.

– Запрос уже подготовлен, – говорит Ирина.

Врач переключает экран.

– Теперь о подавителе связи. Это временный препарат. Он снижает передачу эмоций, болевой отклик и способность определять направление партнёра. Метку не разрушает.

– На сколько действует?

– От сорока восьми до семидесяти двух часов после первой дозы. Возможны слабость, тошнота, головная боль и чувство пустоты.

– Данил почувствует?

– Почувствует резкое снижение отклика.

– Это опасно для него?

– Физически нет. Психологическая реакция зависит от человека.

Ирина смотрит на меня.

– Решение ваше.

Я представляю, как связь замолкает.

Ни его раздражения, ни боли, ни напряжения.

Ни постоянного знания, что Данил находится где-то рядом и думает обо мне.

Именно этого я хочу.

Несколько дней тишины.

– Я согласна, – говорю я.

Врач достаёт форму.

– Прочитайте внимательно. Препарат нельзя сочетать с сильными блокаторами и повторять раньше чем через пять дней. Если температура поднимется выше тридцати восьми или появится резкая боль в груди, звоните.

Я читаю каждую строку и подписываю.

Укол делают в правое плечо.

Сначала ничего не меняется.

Через минуту метка становится холоднее.

Тепло, которое сопровождает меня с ночи гона, медленно отступает. Тяжёлое присутствие Данила в груди растворяется, словно между нами закрывают одну дверь за другой.

Я сижу на кушетке и слушаю собственное дыхание.

Только своё.

Через пять минут связь исчезает полностью.

Метка остаётся на коже, но Данила я больше не чувствую.

Пустота оказывается сильнее ожидаемого.

Мне становится страшно.

Телефон вибрирует в сумке.

Он звонит.

Я смотрю на имя и не могу заставить себя ответить.

Данил чувствует момент, когда связь обрывается.

Звонок заканчивается.

Начинается второй.

Ирина стоит рядом, не вмешиваясь.

– Я обещала не скрывать, – говорю я.

– Тогда ответьте. Адрес сообщать не обязаны.

Я принимаю вызов.

– Да?

– Ты приняла препарат.

Голос Данила звучит слишком спокойно.

– Да.

– Сейчас?

– Несколько минут назад.

– Почему не предупредила?

– Потому что знала, что попросишь отказаться.

– Я уже просил.

– И я решила иначе.

В трубке слышится резкий вдох.

– Где ты?

– В клинике.

– В какой?

Я молчу.

– Хорошо, – произносит он сам. – Не говори.

Первый импульс он останавливает без моего напоминания.

– Мне нужно было почувствовать тишину, – объясняю я.

– Чувствуешь?

– Да.

– И как?

Я смотрю на тёмную линию метки.

– Пусто.

– Мне тоже.

В его голосе на секунду появляется хриплая неровность.

Данил сразу возвращает контроль.

– Сколько действует?

– До трёх суток.

– Потом?

– Решу, что делать дальше.

– Повторять нельзя раньше пяти дней.

Я удивляюсь.

– Откуда знаешь?

– Уже прочитал инструкцию.

– Как?

– Врач говорил о препарате. Я нашёл список.

Он не спрашивает клинику. Не пытается определить производителя или фамилию специалиста.

Пока.

– Ты забрала вещи, – говорит Данил.

– Да.

– Карта осталась на кухне.

– Отпечаток можешь удалить.

– Не удалю.

– Это твоё решение.

– Ты оставила записку.

– Да.

– «Не обещаю вернуться».

Я закрываю глаза.

– И написала, что решение не окончательное.

– Вторую строку увидел.

– Тогда почему повторяешь только первую?

– Она сильнее.

Молчание затягивается.

– Ты сейчас на перевязке? – спрашиваю я.

– Уже закончил.

– Швы целы?

– Да.

– Лекарство выпил?

– Да.

– Хорошо.

– Заботишься даже без связи.

– Она не создавала мои чувства.

Данил замолкает.

Я понимаю, насколько близко подхожу к признанию.

– Какие чувства? – спрашивает он.

– Не сейчас.

– Мира.

– Ты обещал дать время.

– Помню.

– Тогда не дави.

– Хорошо.

Слово даётся тяжело.

– Ты в безопасности? – спрашивает он.

– Да.

– Одна?

– С Ириной.

– Крыловой?

– Да.

Раздражение я больше не чувствую, но слышу, как напрягается голос.

– Хорошо.

– Не очень убедительно.

– Я стараюсь.

– Получается.

– Нет.

Я невольно улыбаюсь.

– Я напишу вечером.

– Адрес не нужен.

– Правда?

– Нет. Но не спрашиваю.

– Спасибо.

– Прекрати благодарить.

– Хорошо.

– Мира.

– Что?

– Если станет плохо, позвони мне раньше врача.

– Почему?

– Потому что я приеду быстрее.

– Ты не знаешь куда.

Пауза.

– Тогда врачу.

Он сам отказывается от возможности потребовать адрес.

– До вечера, – говорю я.

– До вечера.

Связь обрывается.

Я продолжаю держать телефон возле уха.

Раньше Данил закончил бы разговор приказом. Назначил бы время следующего звонка, потребовал бы геолокацию или пообещал бы найти самостоятельно.

Сейчас отпускает.

И от этого хочется позвонить снова.

Безопасная квартира находится в двух часах езды от города.

Ирина не называет адрес, пока мы не садимся в машину центра. Водитель – женщина-бета лет пятидесяти. Она проверяет, что за нами никто не следует, дважды меняет маршрут и только потом выезжает на трассу.

Настя не знает, куда я еду.

Родителям я пишу, что нахожусь в безопасном месте с юристом и свяжусь вечером.

Телефон Данила молчит.

Он действительно не ищет.

Квартира находится в небольшом городе возле областного центра. Обычная девятиэтажка, двор с детской площадкой, продуктовый магазин на первом этаже. Внутри – две комнаты, простая мебель, чистая кухня и закрытые плотными шторами окна.

Никакой охраны в костюмах.

Никаких камер у лифта.

Ирина передаёт ключи.

– Адрес знают три сотрудника центра и водитель. В общей системе его нет. Завтра нотариус проведёт встречу по видеосвязи. Продукты в холодильнике, новая сим-карта на столе.

– Спасибо.

– Данилу сообщите только то, что считаете нужным.

– Он обещал не искать.

– Обещания проверяются возможностью нарушить.

– Знаю.

– Вы останетесь одна. Если передумаете, центр может прислать сотрудницу.

– Я справлюсь.

Она смотрит внимательно.

– Не геройствуйте. Просить о помощи можно до того, как дверь начнут ломать.

После квартиры тёти Насти совет звучит особенно уместно.

– Хорошо.

Ирина уезжает.

Я закрываю дверь, проверяю замки и прохожу по комнатам.

В спальне стоят кровать, шкаф и небольшой стол. На кухне – чайник, две чашки и пакет с продуктами. В гостиной находится диван и телевизор.

Ничего Данила.

Даже воздух обычный.

Я раскладываю вещи, ставлю косметичку в ванной и вешаю зелёный халат на дверь.

Потом садится на кровать.

Тишина давит.

Мне не нужно ждать, что дверь откроется без стука. Не требуется прятать телефон, следить за выражением лица или угадывать, какое решение Данил уже принимает за меня.

Я получаю пространство, о котором просила.

Через полчаса включаю телевизор только ради чужих голосов.

В новостях обсуждают заседание совета компании Громовых. Ведущая рассказывает о конфликте с Вольскими, возможной передаче пакета и заявлении Данила о расторжении помолвки.

Моё имя не произносят.

После официального требования юристов публикации становятся осторожнее.

Я выключаю телевизор.

В семь пишет Данилу:

Мира: Я добралась. Всё хорошо.

Ответ приходит сразу.

Данил: Температура?

Мира: Нормальная.

Данил: Голова?

Мира: Немного болит.

Данил: В инструкции допустимо. Поешь и выпей воды.

Я смотрю на сообщение.

Он заботится так, как умеет: через конкретные действия.

Мира: Плечо?

Данил: Чистая повязка.

Мира: Ты дома?

Данил: Да.

Мира: Один?

Пауза длится дольше.

Данил: Да.

Мне хочется спросить, ест ли он. Потом вспоминаю, что именно от этого пыталась отойти: постоянного ощущения ответственности за его состояние.

Телефон вибрирует.

Данил: Я поел.

Он знает.

Даже без метки.

Мира: Хорошо.

Данил: Код не поменял.

Мира: Я не просила оставлять.

Данил: Знаю.

На этом переписка заканчивается.

Ночью я долго не могу уснуть.

Подавитель убирает связь, но память о ней остаётся. Тело ждёт знакомого тепла в груди, тяжёлого раздражения или ровного присутствия Данила.

Ничего не приходит.

В два часа я открываю нашу переписку.

Последним остаётся его «знаю».

Я пишу:

Мира: Ты спишь?

Ответ приходит через несколько секунд.

Данил: Нет.

Мира: Почему?

Данил: Через стену опять плачет ребёнок.

Я прикусываю губу.

Мира: Ты знаешь, что это не я.

Данил: Теперь знаю.

Мира: Тогда спи.

Данил: Не получается.

Я долго смотрю на экран.

Мира: У меня тоже.

Данил: Вернись.

Пальцы замирают.

Он не добавляет угрозу.

Не пишет, что найдёт.

Просто просит.

Мира: Пока нет.

Ответа нет несколько минут.

Данил: Хорошо.

Я кладу телефон рядом с подушкой.

Засыпаю только под утро.

Следующие два дня проходят спокойно.

Ирина проводит нотариальную фиксацию моего рассказа. Все скриншоты, записи звонков, медицинские документы и свидетельства Насти с Антоном сохраняют в отдельном деле. Заявление в полицию я пока не подаю.

Из университета приходит подтверждение индивидуального графика до конца недели.

А вечером второго дня декан пишет, что заявление о переводе в областной филиал согласовано предварительно. Для завершения требуется моя электронная подпись.

Я открываю документ.

Срок перевода: один учебный семестр.

Обучение начинается через пять дней.

Филиал находится в другом городе. Общежитие предоставляют, предметы совпадают, проект можно защитить дистанционно.

Это реальный выход.

Не безопасная квартира на несколько дней.

Новая жизнь на полгода.

Я пишу Насте.

Она звонит сразу.

– Ты правда подпишешь?

– Не знаю.

– Мира, семестр – долго.

– Именно поэтому.

– А Данил?

– Что Данил?

– Ты собираешься сказать?

– Когда решу.

– Он узнает через систему группы. Преподавателям придёт уведомление.

– Знаю.

– И сорвётся.

– Тогда мы получим ответ.

Настя тяжело выдыхает.

– Ты всё превращаешь в проверку.

– Потому что иначе не понимаю, чему верить.

– А если он выдержит?

Я смотрю на документ.

– Тогда решу, хочу ли возвращаться.

– Любишь его и уезжаешь на полгода.

– Люблю его и не хочу потерять себя.

Она замолкает.

– Правильно, – говорю наконец. – Но мне это всё равно не нравится.

– Мне тоже.

После разговора я подписываю заявление.

Уведомление уходит декану.

Через двадцать минут телефон вибрирует.

Данил.

Я ожидала звонка раньше.

Он, видимо, узнаёт из университетской системы.

Отвечаю.

– Ты перевелась.

Голос звучит ровно.

– Подала окончательное согласие.

– На семестр.

– Да.

– В областной филиал.

Я замираю.

– Ты искал?

– Письмо пришло всей проектной группе. Крылов уже написал преподавателю про перераспределение частей.

– Понятно.

Он соблюдает обещание.

– Когда уезжаешь? – спрашивает Данил.

– Через несколько дней.

– Куда именно?

– Не скажу.

– Не спрашиваю адрес. Город указан в переводе.

Конечно.

Филиал нельзя скрыть.

– Я ещё не решила, буду ли жить в общежитии.

– Хорошо.

– Что именно хорошо?

– Что не врёшь.

Я сжимаю телефон.

– Ты злишься?

– Да.

Подавитель не позволяет чувствовать, но я слышу это в каждом звуке.

– Приедешь?

– Нет.

– Почему?

– Обещал.

– Ты говорил, что не знаешь, выдержишь ли.

– Теперь знаю.

Я закрываю глаза.

– И как?

– Плохо.

Тишина растягивается.

– Мира, – произносит он. – Это уход от меня?

– Это время.

– Полгода.

– Я могу вернуться раньше.

– А можешь не вернуться.

– Да.

Он тяжело вдыхает.

– Я думал, если буду держать достаточно крепко, ты привыкнешь.

– Я привыкла бояться, что любой мой выбор тебе не понравится.

– Знаю.

– Сейчас ты ведёшь себя иначе.

– Поздно?

Вопрос звучит просто.

Мне становится больно, хотя подавитель должен приглушить связь.

Эта боль принадлежит только мне.

– Не знаю.

– Честно.

– Ты сам требовал.

– Я требовал, когда ответ мог получить силой.

– А сейчас?

– Сейчас могу только ждать.

Я сажусь на край кровати.

– Данил, ты мог бы найти квартиру за час.

– Мог.

– Через университет, камеры, водителя.

– Да.

– Почему не ищешь?

Он молчит несколько секунд.

– Потому что, если найду сейчас, ты больше никогда не поверишь, что можешь уйти.

Ответ оказывается точнее любого признания.

Я прижимаю ладонь к губам.

– Ты это понял сам?

– Макс сказал грубее.

– Что именно?

– Что я построил клетку, а потом удивился, почему ты научилась искать двери.

Я невольно улыбаюсь сквозь подступившие слёзы.

– Макс разумный.

– Уволю.

– Не увольняй.

– Хорошо.

Мы оба замолкаем.

– Ты любишь меня? – спрашивает Данил.

Сердце ударяет сильнее.

Подавитель не передаёт ему реакцию.

Впервые я могла солгать, и он не почувствовал бы.

– Почему спрашиваешь сейчас?

– Потому что через метку больше не узнаю.

– Ты и раньше не знал точно.

– Чувствовал.

– И мог придумать удобный ответ.

– Мог.

– Тогда зачем?

– Хочу услышать правду перед тем, как ты уедешь.

Я закрываю глаза.

– Да.

В трубке становится тихо.

– Повтори, – произносит он.

Голос срывается на одном слове.

– Я тебя люблю.

Сказать оказывается легче, чем скрывать.

– Но этого недостаточно, Данил.

– Знаю.

– Любовь не отменяет принуждение, ложь и контроль.

– Знаю.

– Я могу любить тебя и всё равно не вернуться.

– Знаю.

На последнем ответе голос становится глухим.

– А ты? – спрашиваю я.

– Что?

– Ты меня любишь или только хочешь удержать?

Он отвечает не сразу.

– Я не знаю, как это разделить.

Честность снова причиняет боль.

– Тогда тебе тоже нужно время.

– Я знаю, что отдам компанию, сломаю любого, кто причинит тебе вред, и буду искать до конца жизни, если ты исчезнешь.

– Это одержимость.

– Знаю.

– А любовь?

– Наверное, это когда я могу найти тебя и не ищу.

Слёзы всё-таки выступают.

Я быстро вытираю щёку.

– Данил…

– Или когда хочу запретить перевод, но уже написал декану, что проектная группа не возражает.

Я замираю.

– Ты написал согласие?

– Да.

– Зачем?

– Без него преподаватель собирался задержать решение из-за общей защиты.

– Ты помог мне уехать.

– Да.

– Хотя не хочешь.

– Я вообще много делаю, чего не хочу.

В его голосе появляется сухая усталость.

– Учусь.

Я прижимаю телефон крепче.

– Спасибо.

– Не благодари.

– Сейчас буду.

– Тогда вернись.

– Это торговля.

– Попытался.

Я тихо смеюсь.

На другом конце он тоже выдыхает мягче.

– Что ты будешь делать дальше? – спрашиваю я.

– Завтра совет.

– С Вольскими?

– Да.

– Распоряжение точно отозвано?

– Да.

– Суд?

– Иск подан.

– Роман Сергеевич согласился?

– Нет.

– Вы поссорились?

– Мы всегда ссоримся.

– Из-за меня сильнее?

– Из-за того, что я отказался передать пакет и выполнить второй пункт.

– Он хотел, чтобы ты прекратил отношения?

– Хотел, чтобы я публично объявил метку ошибкой и уехал с Ариной на месяц, пока юристы оформят расторжение без скандала.

Внутри холодеет.

– Ты не говорил.

– Узнал сегодня.

– И сразу рассказываешь.

– Ты просила.

Он действительно учится.

– Что ответил?

– Что Арина может уехать куда угодно. Я не поеду.

– А отец?

– Сказал, что лишит меня места в совете и доступа к семейным активам.

– Данил.

– Я справлюсь.

– Не принимай решение только из-за меня.

– Принимаю из-за себя. Надоело, что отец до сих пор покупает мою свободу договорами.

В его голосе появляется знакомая холодная твёрдость.

– Завтра закончу.

– Что именно?

– Всё.

– Данил, это звучит тревожно.

– Для Вольских – да.

– Не делай ничего незаконного.

– Постараюсь.

– Мне нужно «не сделаю».

– Не сделаю.

– И отцу не угрожай.

– Это сложнее.

– Данил.

– Хорошо.

Я улыбаюсь.

– Напишешь после совета?

– Если захочешь знать.

– Хочу.

– Тогда напишу.

Мы прощаемся.

Он не просит адрес.

Не напоминает, что начнёт поиски на четвёртый день.

Не пытается отговорить от перевода.

После разговора я долго сижу на кровати, держа телефон в ладонях.

Я добиваюсь того, чего хотела.

Данил понимает, что может потерять меня.

Только вместе с ним это понимаю и я.

Утром действие подавителя начинает слабеть.

Сначала появляется лёгкое тепло в метке. Потом короткая тяжесть в груди, далёкая и приглушённая.

Данил находится где-то далеко.

Злится.

Сдерживается.

Связь возвращается медленно, поэтому его эмоции ощущаются отдельными толчками.

Я завтракаю на кухне, когда телефон звонит.

Роман Сергеевич.

Мы раньше почти не разговаривали без Данила.

Я отвечаю.

– Доброе утро.

– Мира, вы знаете о заседании?

– Данил сказал.

– Тогда понимаете, что происходит.

– Частично.

– Он собирается отказаться от места в совете, личной доли в семейном фонде и всех активов, которые защищены соглашением с Вольскими.

Я ставлю чашку.

– Зачем?

– Чтобы вывести себя из-под брачного договора. Если у него не останется доли, которую гарантировали Вольские, основание соглашения исчезнет.

– Он говорил, что подал иск.

– Иск останется. Но Данил решил не ждать.

– Компания?

– Контрольный пакет останется у семьи. Его личная доля перейдёт в независимый фонд сотрудников.

Я медленно выдыхаю.

– «Рубеж»?

– Отдельный фонд академии он забирает с собой. Юристы готовили структуру всю ночь.

– Значит, он не отдаёт компанию Вольским.

– Нет.

– И не выполняет пункт про прекращение отношений.

– Нет.

– Тогда чего хотите от меня?

Роман Сергеевич замолкает.

– Остановите его.

– Почему я?

– Потому что меня он не слушает.

– И правильно делает, если вы предлагали ему уехать с Ариной.

– Я предлагал временное публичное решение, которое сохранило бы активы.

– Ценой новой лжи.

– Ценой месяца.

– Для меня это выглядело бы так, будто он выбрал помолвку.

– Вам он мог объяснить.

– А остальным снова позволил бы считать Арину невестой, а меня любовницей.

– Бизнес редко строится на справедливых формулировках.

– Тогда пусть выстраивает другой.

Он тяжело выдыхает.

– Вы понимаете, что Данил отказывается от значительной части наследства?

– Да.

– Ради женщины, которая уехала и не обещает вернуться.

– Он делает это ради права выбирать самому.

Я повторяю слова Данила.

Роман Сергеевич молчит.

– Вы уже говорите одинаково.

– Это не означает, что я согласна со всем.

– Тогда попросите его отложить заседание.

– Я не буду использовать чувства, чтобы заставить его оставить договор, который он ненавидит.

– А он использовал ваши чувства много раз.

– Поэтому я не хочу становиться такой же.

На другом конце становится тихо.

– Заседание начнётся через двадцать минут, – произносит Роман Сергеевич. – Трансляция закрытая, но я отправлю вам ссылку.

– Зачем?

– Чтобы вы увидели последствия своего решения.

– Это его решение.

– Теперь они связаны.

Он завершает разговор.

Ссылка приходит через минуту.

Я открываю её на ноутбуке.

На экране появляется длинный зал с панорамными окнами. За овальным столом сидят девять человек. Роман Сергеевич находится во главе. Справа – Арина и высокий светловолосый мужчина, вероятно её отец.

Данил сидит напротив.

Один.

Без Макса.

На нём чёрный костюм, левая рука остаётся неподвижной возле корпуса. Перед ним лежит папка и телефон. Лицо выглядит спокойным.

Я включаю звук.

– Уведомление о расторжении помолвки нарушает пункт одиннадцать соглашения, – говорит отец Арины. – До решения суда наши гарантии сохраняются. Данил обязан либо выполнить условие об устранении причины, либо передать пакет.

– Я не обязан ничего, – отвечает Данил. – С сегодняшнего дня у меня нет пакета.

По столу проходит шум.

Роман Сергеевич наклоняется вперёд.

– Данил, документы ещё не подписаны.

– Подписаны пятнадцать минут назад.

Он открывает папку и раскладывает бумаги.

– Мои восемнадцать процентов переходят в фонд сотрудников. Доля в управляющей компании возвращается семейному трасту без права продажи Вольским. «Рубеж» и связанные с ним активы выделены в отдельную структуру, которая принадлежит мне.

– Ты не можешь вывести академию без решения совета, – произносит Роман Сергеевич.

– Могу. В приложении к соглашению она указана как мой личный проект и финансируется через отдельный счёт.

Отец Арины берёт документы.

– Это фиктивная передача.

– Проверяйте.

– Вы теряете право голоса в компании.

– Уже потерял.

Арина смотрит на Данила.

– Ты всё это сделал ради неё?

Он поворачивает голову.

– Ради себя.

– Ты никогда не хотел выходить из семейного бизнеса.

– Раньше не хотел.

– Что изменилось?

– Надоело, что мою жизнь считают приложением к акциям.

– А Мира?

Данил смотрит прямо в камеру.

Я замираю.

Он не может знать, что я смотрю.

И всё равно кажется, будто взгляд направлен на меня.

– Мира не причина, – произносит он. – Она первая потребовала, чтобы я выбирал честно.

В зале становится тихо.

Отец Арины резко закрывает папку.

– Тогда соглашение о помолвке теряет экономический предмет.

– Именно.

– Компенсацию вы всё равно выплатите.

– Выплачу.

– Семья потребует публичного заявления.

– Получит.

Арина снимает кольцо.

Медленно кладу на стол перед Данилом.

– Значит, всё?

– Всё закончилось в день подписания, – отвечает он. – Сегодня это оформлено.

Она смотрит несколько секунд, затем кивает.

– Хорошо.

Роман Сергеевич поднимается.

– Заседание не окончено.

– Для меня окончено, – говорит Данил.

Он закрывает папку и встаёт.

Отец преграждает путь.

– Выйдешь сейчас – больше не вернёшься в совет.

– Не собирался.

– Ты отказываешься от семьи.

Данил останавливается.

– Нет. От ваших решений за меня.

Метка вспыхивает горячо.

Я чувствую его боль. Сильную, но спокойную.

Он действительно уходит.

Не ради красивого жеста перед прессой.

Отказывается от системы, которая много лет давала деньги, влияние и возможность делать всё без последствий.

Потому что впервые понимает: власть, которой он пользовался, одновременно держит его самого.

Данил делает шаг к двери.

Роман Сергеевич поворачивается к камере.

На секунду наши взгляды встречаются через экран.

Он знает, что я смотрю.

– Данил, – произносит отец. – Если выйдешь, не проси вернуться.

Громов берётся за ручку.

– Я никогда не просил.

Дверь закрывается.

Трансляция обрывается.

Я остаюсь перед тёмным экраном.