Текст книги "Мажор. Тихоня, я выбрал тебя (СИ)"

Автор книги: Валерия Блэк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Мажор. Тихоня, я выбрал тебя.

Глава 1

В тот день, когда в нашей группе появляется Данил Громов, даже декан выглядит так, словно предпочёл бы находиться где-нибудь в другом месте.

Он входит первым, торопливо поправляя очки, останавливается возле преподавательского стола и только потом кивает человеку, оставшемуся в коридоре.

– Заходите.

В аудитории тихо. Третья пара ещё не началась, преподавателя нет, но разговоры обрываются один за другим, когда в дверях появляется высокий мужчина в чёрной куртке.

Сначала мне кажется, что он пришёл вместе с кем-то из администрации. Может, новый сотрудник службы безопасности или чей-нибудь охранник. Студенты так не выглядят. По крайней мере, у нас на экономическом факультете.

Ему явно больше двадцати. Чёрные волосы коротко подстрижены, на правой брови тонкий светлый шрам, лицо спокойное и жёсткое. Не злое – злость выглядела бы привычнее. Громов смотрит на заполненную аудиторию так, будто заранее знает: никто здесь не представляет для него интереса.

На его левом запястье закреплён широкий браслет альфа-блокатора. По правилам университета такие обязаны носить все совершеннолетние альфы, но даже исправное устройство не до конца скрывает тяжёлый запах дыма и горькой древесины.

Я бета и обычно почти не реагирую на чужие феромоны. Сейчас всё равно хочется незаметно отодвинуться от прохода.

– Познакомьтесь, – произносит декан, дождавшись, когда Громов встанет возле доски. – Данил Громов. С сегодняшнего дня он продолжит обучение в вашей группе.

По аудитории проходит тихий шелест. Кто-то шепчет за моей спиной:

– Это тот самый?

Я не оборачиваюсь.

Декан слышит, но делает вид, что нет. Зато Громов поворачивает голову на звук. Всего на секунду.

Шёпот тут же прекращается.

– Данил переведён на выпускной курс по индивидуальной программе, – продолжает декан. – Часть предметов ему зачтена, часть потребуется сдать отдельно. Белова, вы староста?

Я сжимаю ручку.

У декана лежит список группы. Он прекрасно знает, кто у нас староста. Вопрос нужен только для того, чтобы я сама себя выдала.

– Да, Олег Владимирович.

– После занятия передадите Громову расписание, добавите в общий чат и объясните, где находятся кафедры. Данил, по организационным вопросам можете обращаться к Мире Беловой.

Я чувствую на себе взгляд раньше, чем решаюсь поднять голову.

Громов смотрит прямо на меня.

Не скользит по лицам, пытаясь определить, кто отозвался. Он уже знает, где я сижу. Его взгляд медленно проходит от моего лица к белой блузке, задерживается ниже воротника и возвращается к глазам.

Под столом я одёргиваю край тёмно-синей юбки.

При росте сто шестьдесят пять и весе шестьдесят килограммов я никогда не считала себя толстой. У меня узкая талия, широкие бёдра и грудь, которую сложнее спрятать, чем хотелось бы. Особенно в университетских блузках. Настя называет мою фигуру песочными часами и возмущается, когда я надеваю свободные свитеры. Я же не вижу ничего плохого в одежде, которая не заставляет окружающих разглядывать мои формы.

Громову, похоже, одежда не мешает.

Я опускаю глаза первой.

– Понял, – коротко отвечает он декану.

Свободных мест в аудитории несколько. Одно возле окна, два в среднем ряду и ещё одно позади меня.

Громов выбирает последнее.

Когда он проходит мимо, разговоры окончательно стихают. На несколько мгновений запах альфы становится сильнее, а затем Данил садится за моей спиной. Стул скребёт по полу. На стол ложится телефон, больше ничего у него с собой нет.

Ни тетради, ни ручки, ни сумки.

Декан торопливо желает нам успешной учёбы и уходит.

Стоит двери закрыться, как Настя наклоняется ко мне.

– Ты знаешь, откуда его перевели?

Я отрицательно качаю головой.

– Из закрытого центра, – едва слышно произносит она. – Мой брат с ним в одном клубе тренировался. Говорит, Громов там почти три года провёл.

– В каком центре?

– Для молодых правонарушителей. Не колония, но почти. Там обучение, режим, охрана. Просто его отец всё устроил так, чтобы в настоящую колонию сын не попал.

Я стараюсь не смотреть назад.

– За что?

Настя ещё сильнее понижает голос:

– Он человека ножом ударил.

По спине проходит неприятный холод.

– Насмерть?

– Не знаю. Одни говорят, тот выжил. Другие – что нет. В документах вроде написали про превышение самообороны, но ты же понимаешь, кто его отец.

Понимаю.

Фамилию Громовых в нашем городе знают даже те, кто не интересуется бизнесом. Громов-старший владеет транспортными компаниями, частными охранными предприятиями, сетью автосервисов и половиной складов на промышленной окраине. Официально.

Неофициальную часть его деятельности обсуждают намного тише. Говорят о собственной группировке, подпольных гонках, выбивании долгов и людях, которые исчезают после слишком серьёзных конфликтов с его семьёй.

До звонка остаётся меньше минуты, но преподавателя всё ещё нет.

Я открываю журнал старосты, чтобы записать нового студента. Имя уже напечатано в дополнительном листе.

Громов Данил Романович. Двадцать три года. Альфа.

Он на три года старше меня и почти на четыре – некоторых одногруппников.

– Белова.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь.

Данил сидит, откинувшись на спинку стула. Куртку он не снял. Вблизи становится заметно, что костяшки на его правой руке сбиты, а возле большого пальца тянется свежая царапина.

– Да?

– Расписание.

– Я отправлю вам после пары.

Он чуть склоняет голову.

– На «вы» со мной будешь разговаривать?

Я не понимаю, что нужно ответить. Он старше, но теперь учится в нашей группе. Можно обращаться на «ты», как ко всем. Просто язык не поворачивается.

– Если хотите, буду на «ты».

В его глазах на мгновение появляется что-то странное. Не улыбка. Скорее, слабый интерес.

– Хочу.

Я киваю и быстро отворачиваюсь.

Настя рядом больше не шепчет. Она сидит прямо, глядя на дверь, словно надеется, что преподаватель войдёт раньше, чем Громов снова к кому-нибудь обратится.

Ждать приходится ещё две минуты.

Все эти две минуты я чувствую его взгляд у себя между лопаток.

После пары мне не удаётся уйти вместе со всеми.

Я складываю бумаги в папку, проверяю, не забыл ли кто-нибудь студенческий билет, и отвечаю преподавателю на вопрос по спискам. Когда аудитория пустеет, Громов остаётся на последнем ряду.

Он не торопит. Просто наблюдает.

И от этого я начинаю двигаться быстрее.

– Готово, – говорю я, отправляя расписание на номер, указанный в журнале. – Я добавила тебя в чат. Там закреплены учебный план и список преподавателей.

На его телефоне загорается экран. Данил смотрит на сообщение, потом переводит взгляд на мою аватарку.

Я стою там на фоне моря, в светлом летнем платье. Фотография обычная, но сейчас мне хочется немедленно её удалить.

– Покажешь корпуса, – напоминает он.

– Да. Конечно.

Папка не помещается в сумку. Я прижимаю её к груди и выхожу в коридор. Данил идёт следом.

Наш университет занимает четыре здания, соединённые переходами. В главном корпусе находятся деканат, библиотека и большая часть аудиторий. До кафедры физического воспитания нужно пройти через внутренний двор, а лаборатории экономической безопасности расположены в старом кирпичном крыле.

Обычно дорога туда занимает минут семь. Сегодня я дохожу за пять.

– Ты всегда так быстро ходишь? – спрашивает Громов.

Я невольно замедляюсь.

– Следующая пара скоро.

– Через двадцать минут.

Значит, он уже изучил расписание.

– Мне ещё нужно отнести документы в деканат.

Данил ничего не отвечает. Его шаги звучат позади тяжело и ровно. Он не пытается идти рядом, но расстояние между нами не увеличивается, как бы я ни прибавляла скорость.

В переходе почти никого нет. За высокими окнами моросит дождь, ветер бросает мокрые листья на стекло. Где-то внизу хлопает дверь.

Я сильнее прижимаю папку к груди.

– Здесь лаборатории, – говорю, остановившись возле лестницы. – На втором этаже спортивная кафедра. Столовая в главном корпусе, возле библиотеки. Остальное есть на схеме в общем чате.

– Всё?

– Да.

Я собираюсь уйти, но Данил делает шаг и оказывается между мной и коридором.

Он не прижимает меня к стене, не касается, даже не подходит вплотную. Просто встаёт так, что пройти можно только попросив его отойти.

Под кожаной курткой у него чёрная футболка. На поясе с правой стороны виден металлический зажим складного ножа.

Я опускаю взгляд.

– Можно пройти?

– Ты меня боишься, Мира?

Он впервые называет меня по имени.

В его голосе нет насмешки. Кажется, ему действительно интересно услышать ответ.

– Нет.

Ложь получается слишком быстрой.

Данил смотрит на меня долго и холодно. Под этим взглядом я чувствую, как начинают гореть щёки.

– Врёшь.

Я не знаю, нужно ли оправдываться. Наверное, лучше промолчать.

– Мне правда нужно в деканат, – тихо говорю я.

Он отходит.

Я прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом.

– Мира.

Приходится остановиться.

– Да?

– Беги.

Я не сразу понимаю, серьёзно ли он говорит. Обернуться не решаюсь, только крепче сжимаю папку и ухожу.

Не бегу, конечно.

Но шаг прибавляю так сильно, что возле лестницы едва не сталкиваюсь с преподавателем.

К концу первого дня о Даниле Громове знает весь наш курс.

Через неделю – половина университета.

Сначала с ним пытаются подружиться. Сын Романа Громова, дорогой автомобиль, отдельная квартира в центре, приглашения в закрытые клубы – для некоторых это звучит намного громче слухов об исправительном учреждении.

Артур с нашей группы предлагает показать ему городские бары. Данил смотрит на него несколько секунд и отвечает:

– Зачем?

– Ну… потусить. Познакомиться.

– Не хочу.

На этом разговор заканчивается.

Две омеги с юридического подсаживаются к нему в столовой. Одна кладёт ладонь на его предплечье, что-то шепчет и улыбается. Данил опускает взгляд на её пальцы.

Девушка убирает руку раньше, чем он успевает что-либо сказать.

Постепенно желающих общаться становится меньше.

Желающих переспать с ним меньше не становится.

Громов красивый. Опасной, тяжёлой красотой, от которой не хочется подойти ближе, зато трудно перестать смотреть. Девушки провожают его глазами, перешёптываются, но сами больше не подходят.

Он тоже ни к кому не подходит.

Кроме меня.

За три месяца Громов шесть раз попадает в деканат. Дважды приезжает полиция. Один раз занятия отменяют, потому что возле корпуса происходит драка.

Я вижу только конец.

На мокром асфальте лежит старшекурсник-альфа, из разбитого носа течёт кровь. Данил сидит на нём сверху и методично бьёт по лицу. Без криков, ругани и угроз. Спокойно, будто выполняет привычную работу.

Двое парней пытаются его оттащить.

Громов сбрасывает их одним движением.

Останавливается только после того, как охранник университета направляет на него электрошокер.

Через несколько часов Данил возвращается на последнюю пару. Костяшки заклеены пластырем, на чёрной рубашке нет ни одной капли крови.

Будто ничего не произошло.

– Его же забрали полицейские, – шепчет Настя, когда Громов садится за мной.

– Видимо, отпустили.

– За два часа?

Я не отвечаю.

Отец Данила приезжал в университет лично. Его чёрный внедорожник стоял возле деканата, а двое мужчин в одинаковых тёмных пальто ждали у дверей. После их отъезда старшекурсник забрал заявление.

На следующий день его перевели на заочное отделение.

Никто не знает, за что Громов его избил.

Спрашивать не решаются.

Данил не стал общительнее. Не завёл друзей, не начал ходить на студенческие вечеринки. Он появляется на занятиях, сдаёт все работы раньше срока и смотрит на людей так, будто видит их насквозь.

Но чаще всего смотрит на меня.

Я чувствую его взгляд на лекциях. В столовой. Возле библиотеки. Если поворачиваюсь случайно, наши глаза встречаются сразу, словно он и не пытался скрыться.

Первое время я убеждаю себя, что мне кажется.

Потом Данил начинает подходить.

– Тихоня, подвезти?

Он сидит на чёрном мотоцикле возле главного входа, упираясь тяжёлым ботинком в асфальт. На втором сиденье лежит шлем. Вокруг толпятся студенты, но Громов смотрит только на меня.

Я останавливаюсь в нескольких шагах.

– Нет, спасибо.

– Дождь начинается.

– Я на автобусе.

– Я быстрее.

– Меня Настя ждёт.

Это неправда. Настя уже уехала с альфой, с которым встречается второй месяц.

Данил переводит взгляд на пустую остановку за моей спиной, потом снова на меня.

– Конечно, – произносит он.

Я киваю и ухожу.

Мне кажется, он поедет следом, поэтому всю дорогу до остановки лопатки неприятно покалывает. Однако мотоцикл проносится мимо только через несколько минут. Данил не поворачивает головы.

В другой раз он встречает меня возле библиотеки.

– Дай сумку.

Я прижимаю ремень к плечу.

– Не надо, спасибо.

Он смотрит на мои пальцы, затем на лицо.

Я уже готова отдать сумку, лишь бы он перестал так смотреть, но из-за угла появляется преподавательница. Пользуясь моментом, я говорю, что опаздываю, и быстро ухожу.

После этого Громов не предлагает помощь целую неделю.

Он просто сверлит меня взглядом.

Я не знаю, зачем ему это нужно. Возможно, его забавляет моя реакция. Данил видит, что рядом с ним я говорю тише, стараюсь не делать резких движений и никогда не остаюсь в пустой аудитории. Видит и продолжает.

С остальными он холодный.

Со мной – внимательный.

И это пугает намного сильнее.

Через три месяца после появления Громова меня бросает парень.

Его тоже зовут Данил.

Данил Серов – бета, учится на факультете управления и не имеет ничего общего с Громовым. Мы встречаемся пять месяцев. Он спокойный, вежливый и никогда не попадал в полицию. Именно поэтому, когда он пишет, что хочет поговорить, я не жду ничего страшного.

Мы сидим в маленьком кафе через дорогу от университета. За окном идёт мокрый снег, люди торопятся по тротуару, пряча лица от ветра. Внутри пахнет кофе и корицей, но мой латте остывает нетронутым.

– Я больше так не могу, – говорит Данил.

Он не смотрит на меня. Крутит в пальцах бумажную салфетку, разрывая её на узкие полоски.

– Как?

– Будто я тебе чужой.

Неприятное предчувствие сжимает желудок.

– Ты не чужой.

– Тогда почему ты меня к себе не подпускаешь?

– Я подпускаю.

– Мира, мы пять месяцев встречаемся. Пять. Я даже твою грудь ни разу не видел.

Я быстро оглядываюсь. За соседним столом сидят две женщины, но они увлечены разговором.

– Можно тише?

– Вот опять. – Данил бросает разорванную салфетку на стол. – Я не могу с тобой ни о чём поговорить. Ты сразу краснеешь, закрываешься или переводишь тему.

– Потому что не хочу обсуждать свою грудь в кафе.

– А где ты хочешь её обсуждать? У меня дома ты не остаёшься. К себе не зовёшь. Фотографию отправить отказываешься.

– Я сказала, что мне это неприятно.

– Тебе всё неприятно, что связано с близостью.

Я сцепляю пальцы под столом.

Мне двадцать лет, и я всё ещё девственница. Не потому, что берегу себя до свадьбы или считаю секс чем-то грязным. Просто сначала не было человека, с которым мне захотелось бы это сделать, а с Данилом я слишком долго ждала чувства полной безопасности.

Возможно, оно так и не появилось.

– Мне нужно больше времени.

– Сколько? Ещё пять месяцев? Год?

– Я не знаю.

– Вот именно. Ты ничего не знаешь. – Он наконец поднимает глаза. – Я устал чувствовать себя извращенцем только потому, что хочу свою девушку.

– Я никогда тебя так не называла.

– Не называла. Ты просто каждый раз убираешь мою руку, словно я делаю что-то мерзкое.

– Я убираю её, когда не хочу, чтобы ты меня трогал.

– А ты вообще когда-нибудь хочешь?

Я не успеваю ответить.

В кармане вибрирует телефон. На экране появляется уведомление из чата нашей группы. Громов присылает фотографию задания, которое преподаватель написал на доске.

Серов замечает имя.

– Он всё ещё к тебе лезет?

Я переворачиваю телефон экраном вниз.

– Он не лезет.

– Половина университета видела, как он предлагал тебя подвезти.

– Я отказалась.

– И сумку твою пытался забрать.

– Откуда ты знаешь?

– Мне рассказали.

Серов хмурится, но ревности в его лице почти нет. Скорее, недовольство тем, что чужие люди обсуждают его девушку.

– С Громовым будь осторожнее. Он псих.

– Я знаю.

Данил несколько секунд молчит, а потом усмехается без радости.

– Забавно. Его ты боишься, но он всё равно подходит. Я пять месяцев стараюсь быть нормальным, и мне нельзя даже увидеть тебя без одежды.

От обиды перехватывает дыхание.

– Тогда, может, тебе стоило вести себя как он?

– Я не это имел в виду.

– А что?

– Я хочу нормальных отношений, Мира. С близостью, доверием, сексом. Не бесконечных прогулок за руку.

– И фотография в прозрачном белье должна была всё исправить?

Он просил её вчера. Сначала написал, что скучает, потом прислал ссылку на комплект нижнего белья. Когда я сказала, что не стану фотографироваться в таком, Данил обиделся и до самого утра не отвечал.

– Хотя бы доказала бы, что ты мне доверяешь.

– Или что умею выполнять требования?

– Я ничего не требовал.

– Ты сейчас бросаешь меня из-за отказа.

– Не из-за фотографии. Из-за всего.

Он отодвигает стул.

Сердце неприятно проваливается.

– Ты меня бросаешь?

– Я думаю, нам лучше закончить.

Так просто.

Пять месяцев разговоров, прогулок и планов заканчиваются между остывшим латте и разорванной салфеткой.

– Хорошо, – говорю я.

Голос звучит тихо, но не дрожит. По крайней мере, пока.

Данил надевает куртку.

– Ты правда хорошая, Мир. Просто слишком закрытая. Я надеялся, что со временем ты изменишься.

– А я надеялась, что ты перестанешь давить.

Он морщится, будто хочет возразить, но передумывает.

– Береги себя. Особенно рядом с Громовым.

Я ничего не отвечаю.

Серов уходит. В стекле отражается, как он выходит на улицу и почти сразу достаёт телефон. Возможно, кому-то пишет. Возможно, уже договаривается о встрече с девушкой, которая не станет просить ещё немного времени.

Я сижу, пока сотрудница кафе не убирает с соседних столов чашки.

Плакать здесь нельзя. До дома двадцать минут, и я вполне способна продержаться.

Получается только до университетского перехода.

Внутри тепло. Снег тает на волосах, по щекам ползут капли, и можно сделать вид, что это вода. Я быстро иду к боковому выходу, надеясь никого не встретить.

Громов стоит возле окна.

Один.

На нём чёрная рубашка с закатанными рукавами. У левой стены лежит спортивная сумка, а в руке Данил медленно крутит складной нож. Лезвие с тихим щелчком появляется, затем исчезает.

Я останавливаюсь.

Он поднимает голову.

Отступать поздно. Громов уже увидел меня.

Я опускаю взгляд и иду дальше, надеясь, что он не заговорит.

– Мира.

Ноги сами останавливаются.

Данил складывает нож и убирает в карман. Его взгляд проходит по моему лицу.

– Кто?

Всего одно слово, но я понимаю вопрос.

– Никто.

Он подходит ближе.

Запах альфы становится сильнее. Блокатор на его запястье мигает красным, будто не справляется.

– Ты плакала.

– Всё хорошо.

– Я не спрашивал, хорошо ли тебе.

Громов останавливается передо мной. Он не загораживает проход полностью, но мне всё равно кажется, что стены коридора сдвигаются.

– Кто тебя обидел?

Я сильнее сжимаю ремень сумки.

– Никто. Правда.

– Серов?

Молчание выдаёт меня.

Лицо Данила не меняется. Только пальцы медленно сжимаются возле кармана, в котором лежит нож.

– Что он сделал?

– Мы расстались.

– Он тебя бросил?

Я киваю, потому что голос куда-то исчезает.

Несколько секунд Данил смотрит на меня. Потом переводит взгляд в сторону центрального выхода, через который ушёл Серов.

– Понятно.

От спокойствия в его голосе становится ещё страшнее.

– Пожалуйста, не делай ему ничего.

Громов снова смотрит на меня.

– Почему ты решила, что я собираюсь?

Я не знаю, как ответить.

Он достаёт телефон.

– Домой едешь?

– Да.

– Подвезу.

– Нет, спасибо.

Ответ вылетает слишком быстро. Я тут же добавляю тише:

– Я на автобусе.

Данил медленно проводит языком по внутренней стороне щеки. По его лицу невозможно понять, злится он или нет.

– Иди, – произносит он.

Я прохожу мимо и почти сразу ускоряю шаг.

За спиной не слышно ни шагов, ни оклика. Только перед самым поворотом Громов говорит:

– Тихоня.

Я замираю, но не оборачиваюсь.

– Серову больше не пиши.

По коже проходит холод.

Он не спрашивает, послушаюсь ли я. Говорит так, словно это уже решено.

Я ничего не отвечаю и ухожу.

Дома пусто.

Настя уехала к родителям до завтра, поэтому в квартире слышно только, как за окном стучит по подоконнику мокрый снег. Я разуваюсь в прихожей, включаю свет и долго стою перед зеркалом.

Глаза красные. Волосы прилипли к щекам. Свитер под расстёгнутым пальто кажется бесформенным, и на мгновение я действительно вижу себя так, как, наверное, видел Серов: зажатой, скучной, испуганной девушкой, которая в двадцать лет не умеет вести себя с мужчиной.

Мне становится обидно.

Не потому, что он ушёл. Вернее, не только поэтому. Хуже всего то, что Данил заставил меня усомниться в себе.

В спальне на нижней полке шкафа лежит коробка с новым бельём. Я купила его две недели назад, но так и не показала Серову.

Комплект тёмно-винного цвета почти полностью состоит из тонкой прозрачной сетки. В магазине он казался красивым и смелым. Дома я увидела, что ткань не скрывает почти ничего, испугалась и убрала коробку подальше.

Теперь достаю.

Если бы Серов не давил, возможно, однажды я сама надела бы это бельё для него. Возможно, даже отправила бы фотографию.

Мне нужно доказать, что проблема была не во мне.

Мысль глупая. Я понимаю это, пока снимаю свитер. Понимаю, когда застёгиваю бюстгальтер и вижу в зеркале проступившие через прозрачную ткань соски. Понимаю, поправляя тонкие бретели на бёдрах.

Но всё равно беру телефон.

На фотографии я стою перед зеркалом вполоборота. Свет от настольной лампы ложится на талию, подчёркивает грудь и округлые бёдра. Лица почти не скрываю – только влажные волосы падают на одну щёку.

Снимок получается слишком откровенным.

И красивым.

У меня действительно хорошая фигура. Не модельная, не хрупкая, зато женственная. Серов мог бы увидеть её, если бы подождал и перестал превращать близость в экзамен.

Я открываю галерею и нажимаю «поделиться».

Приложение предлагает недавние контакты. На первом круглом значке написано «Данил». Аватарки нет. Фамилия на маленьком экране не помещается.

Я не думаю о том, что Громов меньше часа назад прислал задание в общий чат, а после написал мне отдельно, чтобы напомнить о списках. Именно поэтому его контакт поднялся выше.

Нажимаю.

Добавляю подпись:

Я могла отправить. Просто не хотела делать это под давлением.

Палец замирает над кнопкой.

Отправляю.

Сообщение прочитано почти сразу.

Сердце бьётся быстро и болезненно. Я натягиваю халат, туго затягиваю пояс и сажусь на кровать.

Проходит меньше минуты.

Данил: Значит, вот что ты прячешь под свитерами.

Я хмурюсь.

Серов знает, какая у меня фигура. Он видел меня в купальнике летом и никогда не говорил о свитерах.

На экране появляется второе сообщение.

Данил: Красивые соски, тихоня.

Кровь отливает от лица.

Я нажимаю на имя контакта.

Данил Громов.

Несколько секунд просто смотрю на экран, не в состоянии вдохнуть.

Потом зажимаю фотографию и нажимаю «удалить». В панике выбираю первый вариант.

Снимок исчезает.

Только у меня.

Понимание приходит, когда Громов присылает фотографию обратно.

Мою фотографию.

Под ней появляется сообщение:

Данил: Поздно. Я сохранил.

Телефон едва не выпадает из рук.

Мира: Удали, пожалуйста. Я отправила случайно.

Он читает.

Не отвечает.

Мира: Это было не тебе.

Данил: Я понял.

Мира: Тогда удали.

Три точки появляются почти сразу.

Данил: Не хочу.

Меня начинает трясти.

Я вскакиваю, подхожу к окну, потом возвращаюсь к кровати. Нужно позвонить Насте. Или Серову. Нет, Серову нельзя. Он и был причиной, но фотографию отправила я сама.

Мира: Ты не имеешь права её хранить.

Данил: И что ты сделаешь?

Мира: Обращусь в полицию.

Ответ приходит через несколько секунд.

Данил: Обращайся. Там меня знают.

Я смотрю на эти слова и понимаю, что он не шутит.

За три месяца его дважды увозили из университета. Оба раза он возвращался в тот же день.

Мира: Пожалуйста. Я никому никогда такие фотографии не отправляла.

Данил долго печатает.

Данил: Знаю.

У меня холодеют пальцы.

Мира: Откуда?

Данил: Если бы отправляла Серову, он бы не ныл друзьям, что ты его к себе не подпускаешь.

Значит, Громов знал.

Знал, о чём говорил мой парень. Знал, почему мы ссорились. Следил или слушал чужие разговоры. Возможно, поэтому сегодня сразу понял, кто заставил меня плакать.

Мира: Ты не покажешь фото другим.

Мне хочется, чтобы это выглядело утверждением. На деле получается просьба.

Данил: Если договоримся.

Сердце пропускает удар.

Мира: О чём?

Вместо ответа он присылает увеличенный фрагмент фотографии. На экране остаются моя грудь под прозрачной тканью и тёмные, отчётливо видимые соски.

Я резко переворачиваю телефон, словно кто-то может заглянуть в окно четвёртого этажа.

Приходит новое сообщение.

Данил: Завтра. Большая перемена. Пустая аудитория триста семь.

Мира: Я не приду.

Данил: Тогда в двенадцать фотография будет в чате группы.

Я зажмуриваюсь.

Он не может.

Может.

Данил Громов избивает людей возле университета, носит нож и не боится полиции. Отправить фотографию для него – самое безобидное из возможных нарушений.

Мира: Что ты хочешь?

Ответ появляется сразу, будто он ждал именно этого вопроса.

Данил: Тебя.

Я перечитываю короткое слово несколько раз.

Мира: Я не понимаю.

Телефон звонит.

На экране высвечивается имя Громова.

Я не отвечаю.

Звонок обрывается, но через секунду начинается снова. Потом в третий раз.

Следом приходит сообщение:

Данил: Возьми трубку. Или я приеду и объясню лично.

Он знает адрес. Он видел документы группы, а в списке старосты указаны данные всех студентов. Возможно, знает и без документов.

Я принимаю вызов.

– Да?

Голос дрожит, как бы я ни пыталась его удержать.

Несколько секунд в трубке тихо. Потом Данил спрашивает:

– Халат надела?

Я смотрю на запахнутые полы.

– Откуда ты знаешь?

– Он лежал на кровати в отражении. А ходить по квартире в таком белье ты бы не решилась.

Он разглядел даже задний план.

– Удали фотографию, пожалуйста.

– Завтра обсудим.

– Мне нечего с тобой обсуждать.

– Не ври. Ты взяла трубку.

Я сжимаю телефон.

– Ч-что значит «тебя»?

Данил медленно выдыхает. В трубке слышен какой-то глухой шум, затем хлопает дверь автомобиля.

– Ты три месяца от меня бегаешь, Мира.

– Потому что я тебя боюсь.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановиться.

На другом конце повисает тишина.

Я закрываю глаза. Лучше бы опять соврала.

– Наконец-то честно, – произносит он.

– Ты постоянно дерёшься. Носишь нож. Тебя забирает полиция, а на следующий день люди, с которыми ты конфликтовал, исчезают из университета. Чего ты ожидал?

– Что ты перестанешь шарахаться хотя бы после первого месяца.

– Почему я должна была?

– Потому что я ни разу тебя не тронул.

– Ты смотришь на меня так, словно…

Я замолкаю.

– Словно что? – спрашивает он.

Щёки вспыхивают.

– Неважно.

– Договаривай.

– Нет.

Голос Данила становится ниже:

– Словно хочу раздеть?

Я молчу.

– Положить на ближайший стол? Раздвинуть твои пухлые бёдра и посмотреть, такая ли ты сладкая, какой кажешься?

По телу проходит горячая волна. Я крепче стягиваю полы халата, хотя он меня не видит.

– Не говори так.

– Ты хотела знать, почему я смотрю.

– Я ничего не хотела знать.

– Врёшь. Но это исправим.

Я с трудом заставляю себя вдохнуть.

– Если ты разошлёшь снимок, это преступление.

– Возможно.

– Тебе всё равно?

– На закон? В основном.

Он говорит совершенно спокойно. Будто речь идёт о пропущенной лекции.

– А на фотографию – нет, – продолжает Данил. – Она мне нравится. Особенно то, что ты собиралась отправить её Серову.

В последних словах появляется холод.

– Это тебя не касается.

– Теперь касается.

– Почему?

– Потому что ты моя.

Сердце ударяется о рёбра.

– Я не твоя.

– Поэтому нам и нужен договор.

Я молчу.

За окном ветер бросает снег в стекло. В квартире жарко, но ступни мёрзнут, словно я стою босиком на улице.

– Какой договор? – наконец спрашиваю я.

– Три недели будешь моей девушкой. Не прячешься, не убегаешь, не рассказываешь всем, что это понарошку. И исполняешь три моих желания.

У меня пересыхает во рту.

– А если откажусь?

– Отправлю фотографию в общий чат.

– А если соглашусь?

– Через три недели удалю снимок.

Я прижимаю свободную ладонь к горящему лицу.

– Почему именно я?

Вопрос получается жалким, но мне действительно нужно понять.

У Данила может быть любая девушка. Красивее, смелее, опытнее. Омеги смотрят на него так, будто готовы забыть обо всех слухах, стоит ему поманить пальцем.

Но он три месяца смотрел только на меня.

– Потому что ты мне нравишься, – отвечает Громов. – Иначе я бы давно перестал тратить время.

– Это не похоже на симпатию.

– Как умею.

– Ты угрожаешь опозорить меня перед всем университетом.

– Потому что по-другому ты ко мне не подойдёшь.

Я не нахожу, что ответить.

Он прав.

Если бы не фотография, я никогда не пришла бы к нему добровольно.

– Завтра в триста седьмой, – напоминает Данил. – Я объясню остальные правила.

– Я ещё не согласилась.

– Согласишься.

– Ты не можешь решать за меня.

– Уже решил.

Связь обрывается.

Я несколько секунд держу телефон возле уха. Потом медленно опускаю.

На экране появляется последнее сообщение.

Данил: Три недели и три желания, тихоня. Выполнишь всё – удалю.

Следом приходит ещё одно:

Данил: Откажешься – в двенадцать вся группа увидит, что именно ты так старательно прячешь под свитерами.