Текст книги "Мажор. Тихоня, я выбрал тебя (СИ)"

Автор книги: Валерия Блэк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

Глава 2

Глава 2

Глава 2

К утру я успеваю придумать семь способов выбраться из сложившейся ситуации.

Первые три связаны с полицией. Ещё два – с деканатом и службой безопасности университета. Шестой предполагает, что я удаляю Громова из общего чата, блокирую его везде и до конца семестра хожу по коридорам только в сопровождении Насти.

Седьмой – перевестись в другой город, сменить имя и никогда больше не покупать прозрачное бельё.

Последний вариант нравится мне больше всего.

Я почти не сплю. Стоит закрыть глаза, как передо мной появляется фотография. Не та, которую вижу я, а та, которую наверняка рассматривает Данил: грудь под прозрачной тканью, тёмные соски, округлые бёдра и лицо, которое невозможно перепутать с чужим.

Хуже всего даже не то, что снимок оказался у него. Хуже – угроза отправить его всей группе.

Мне придётся продолжать учиться с этими людьми. Сидеть рядом на парах, проводить собрания, собирать деньги на учебные пособия и смотреть в глаза тем, кто видел меня почти голой. Фотографию начнут пересылать. Сохранять. Обсуждать.

Даже если полиция заставит Громова удалить оригинал, копии останутся.

Телефон лежит на тумбочке экраном вниз. За ночь он вибрирует четырежды, но проверять сообщения я не решаюсь до самого будильника.

В семь утра всё-таки беру его.

Данил: Не спишь.

Сообщение отправлено в час тридцать семь.

Данил: Перестань ходить по комнате. Соседей разбудишь.

Я холодею, перечитываю и только потом понимаю: он не может знать, хожу ли я. Вероятно, просто угадал. После разговора я действительно несколько часов металась между кроватью и окном.

Третье сообщение пришло в три двадцать:

Данил: Фото никому не отправлял. Пока.

Последнее – десять минут назад:

Данил: В двенадцать решение приму я.

Я делаю снимки экрана, сохраняю их в облачное хранилище и пересылаю самой себе на почту. Потом открываю настройки записи разговоров и проверяю, хватает ли памяти.

Паника не поможет. Мне нужны доказательства.

Угроза распространить интимную фотографию – преступление, независимо от того, кто отец Данила и сколько раз тот вытаскивал сына из полиции. Возможно, Громов рассчитывает, что я испугаюсь и буду молчать. В одном он прав: я испугалась. Но это не значит, что я собираюсь идти в пустую аудиторию, никому ничего не сказав.

В половине восьмого входная дверь открывается.

Я выхожу в коридор как раз в тот момент, когда Настя стряхивает с сапог мокрый снег. На ней длинный пуховик цвета топлёного молока и вязаная шапка с нелепым помпоном. Щёки красные от мороза, светлые волосы выбились из косы, а в руках она держит бумажный пакет из пекарни.

– Я принесла булочки, – объявляет она вместо приветствия. – И кофе. Мама сказала, что после расставания тебе нужно есть, а не лежать лицом в подушку и слушать музыку про женские страдания. Почему ты уже одета?

Я смотрю на подругу и понимаю, что сейчас придётся вслух произнести всё, что произошло.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Настя замирает.

– Ты вернулась к Серову?

– Нет.

– Тогда почему у тебя такое лицо?

Я забираю у неё пакет, ставлю на тумбу и молча протягиваю телефон.

Сначала Настя читает сообщения спокойно. Потом её брови ползут вверх. На фразе про фотографию она поднимает голову.

– Какую фотографию?

Я сглатываю.

– В белье.

– Насколько в белье?

– Настя.

– Мира, это важно. Если обычный снимок в лифчике, мы идём в деканат. Если там видно больше, мы сначала идём в полицию, потом в деканат, а после я звоню своему брату. Он туповат, но крупный и очень любит решать проблемы руками.

– Твоего брата Громов сложит пополам.

– Тогда не буду звонить брату.

Я прохожу на кухню, включаю чайник и останавливаюсь возле окна. Во дворе дворник счищает с дорожки мокрый снег. Машины медленно выползают с парковки, оставляя серые полосы на белой каше.

Настя идёт следом.

– Мир, покажи фотографию.

– Я удалила её у себя.

– Из галереи тоже?

– Да.

После отправки мне стало так стыдно, что я сразу убрала оригинал. В папке удалённых снимок тоже не сохранился – ночью я очистила корзину, прежде чем поняла, что этим ничего не исправлю.

– Что на ней видно?

Я поправляю рукав свитера.

– Почти всё.

– Это очень точное описание.

– Бельё прозрачное.

Настя перестаёт шуршать пакетом.

– Лицо видно?

Я киваю.

– Грудь?

Снова киваю.

– Соски?

– Да.

Она медленно садится за стол.

– Вот же больной ублюдок.

– Не говори так громко.

– Он в трёх районах отсюда.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но если этот псих сейчас вылезет из твоего шкафа, я даже не удивлюсь.

Я оглядываюсь на дверь кухни и тут же злюсь на себя. Данила здесь нет. Он не может проникнуть в закрытую квартиру только потому, что несколько раз угадал мои действия.

Хотя у его отца собственное охранное предприятие.

Нет. Нужно прекратить.

– Он требует, чтобы я пришла в триста седьмую аудиторию на большой перемене, – говорю я. – Если не приду, в двенадцать отправит снимок в общий чат.

– Удали его из чата.

– Тогда разошлёт лично. У него есть контакты всех.

– Давай пойдём в полицию сейчас.

– И что они сделают до двенадцати? Заберут телефон? У него может быть копия на ноутбуке или в облаке. Если он решит выполнить угрозу, то отправит с другого устройства.

Настя поджимает губы. Она не любит, когда страх побеждает разум, но сейчас понимает, что я права.

– Хорошо. Тогда мы идём к нему вместе.

– Он не станет говорить при тебе.

– Значит, я постою за дверью. Включишь диктофон и прямую трансляцию геолокации. Если он попытается тебя удержать, я вызову полицию.

– Тебя он тоже может увидеть.

– Пусть видит. Я омега, а не невидимка.

Несмотря ни на что, уголки моих губ слабо дрогнули.

Настя придвигает ко мне кофе.

– Что он хочет за удаление?

Я обхватываю стакан ладонями.

– Чтобы три недели была его девушкой и выполнила три желания.

Подруга смотрит на меня несколько секунд.

– Я знала, что он на тебя пялится. Но не думала, что настолько.

– Это не потому, что я ему нравлюсь. Нормальные люди не шантажируют тех, кто им нравится.

– Мы обе знаем, что Громов ненормальный.

Спорить не получается.

– Ты не можешь согласиться на три неизвестных желания, – продолжает Настя. – Он потребует что угодно.

Именно об этом я думаю всю ночь.

Данил не скрывает, как смотрит на меня. Вчера он прямо сказал, что хочет положить меня на стол и… Я не позволяю себе закончить воспоминание, но щёки всё равно нагреваются.

– Я сначала выслушаю условия.

– И ничего не обещаешь без меня.

– Ты будешь за дверью.

– Тогда напишешь мне.

Она берёт мой телефон и открывает настройки.

Через несколько минут у нас есть запись с автоматической загрузкой в облако, включённая геолокация и условное сообщение. Если я отправляю Насте одну точку, она звонит в полицию.

Возможно, всё это не остановит Громова.

Зато я хотя бы не пойду к нему совсем беззащитной.

К началу первой пары Громова в аудитории нет.

Его место за моей спиной остаётся пустым, но легче от этого не становится. Я постоянно проверяю время и каждые несколько минут открываю общий чат, ожидая увидеть там фотографию.

Данил не пишет.

В девять двадцать начинается вторая лекция. В десять пятнадцать преподаватель объявляет перерыв. В десять тридцать Громов наконец входит в аудиторию.

Разговоры стихают сами собой.

Он одет в чёрную рубашку и тёмные джинсы. Куртки нет, на запястье привычный браслет блокатора. Возле воротника видна тонкая царапина, а на правой руке снова разбиты костяшки.

За ночь ничего не изменилось. Данил выглядит так, словно не шантажировал меня интимной фотографией и не угрожал опозорить перед всей группой.

Он проходит к своему месту.

Я не оборачиваюсь, но чувствую, как он останавливается рядом. Его пальцы касаются спинки моего стула.

– Доброе утро, тихоня.

– Доброе, – отвечаю я, глядя в тетрадь.

– Спала?

– Немного.

– Я тоже.

По голосу непонятно, правда ли это. Данил идёт дальше и садится позади.

В течение пары он не произносит больше ни слова.

Это хуже сообщений.

Я ощущаю его взгляд, когда отвечаю преподавателю, записываю формулы и наклоняюсь за упавшей ручкой. Сегодня на мне свободный серый свитер, но впервые он не даёт никакого чувства защищённости. Громов уже видел, что под ним.

И может показать всем остальным.

За пять минут до большой перемены Настя присылает сообщение:

Я буду возле лестницы. Диктофон включи заранее. Если не выйдешь через двадцать минут, захожу.

Я отвечаю, что поняла.

Когда звенит звонок, Данил поднимается первым. Он не подходит ко мне, только бросает:

– Триста седьмая.

И выходит.

Время – одиннадцать тридцать семь.

До полудня двадцать три минуты.

Я медленно складываю тетради в сумку.

– Не ходи, – шепчет Настя.

– Если не пойду, он отправит фото.

– Может, блефует.

Я смотрю на пустое место за спиной.

– Я не хочу проверять.

Мы поднимаемся на третий этаж старого корпуса. Во время большой перемены здесь почти никого нет: занятия проходят в основном в главном здании, а несколько аудиторий закрыты из-за ремонта. Пахнет сырой штукатуркой и пылью. В конце коридора гудит неисправная лампа.

Дверь триста седьмой приоткрыта.

Настя останавливается возле лестницы.

– Диктофон?

Я показываю ей экран.

– Геолокация?

– Включена.

– Если он подойдёт слишком близко, сразу выходи.

Хотелось бы верить, что Громов позволит мне это сделать.

Я подхожу к аудитории и толкаю дверь.

Данил стоит возле окна. На преподавательском столе лежит его телефон, рядом – складной нож. Не открытый, но одного вида хватает, чтобы я сильнее сжала ремень сумки.

Жалюзи опущены наполовину. Сквозь серые полосы света видно плавающую в воздухе пыль. В аудитории прохладно, батарея под окном едва тёплая.

Данил поворачивает голову.

– Закрой дверь.

Я остаюсь на пороге.

– Пусть будет открыта.

Он смотрит на меня, потом переводит взгляд в сторону лестницы.

– Твоя омега ждёт за углом.

Я молчу.

– Телефон пишет разговор, – продолжает он. – А если ты не выйдешь через двадцать минут, она вызовет полицию.

В животе образуется холодный комок.

– О-откуда ты знаешь?

– Потому что ты умная. И осторожная.

Он произносит это без раздражения. Кажется, моя попытка обезопасить себя его даже устраивает.

– Можешь оставить запись, – добавляет Данил. – Мне всё равно.

– Тогда скажи в телефон, что угрожаешь распространить мою фотографию.

– Уже написал. Ты сделала скриншоты и сохранила в облаке.

Мои пальцы крепче сжимают ремень.

– Ты следишь за моим телефоном?

– Нет. Я просто знаю, что ты сделаешь.

Он берёт свой мобильный и разворачивает экран ко мне.

Открыт общий чат нашей группы. В строке сообщения прикреплена моя фотография. Полная, без размытия и обрезки.

В правом углу указано время отправки:12:00 .

У меня перехватывает дыхание.

– Удали.

– Подойди.

Я не двигаюсь.

– Данил, пожалуйста.

– До двенадцати девятнадцать минут. Подойди, Мира.

В его голосе нет ни капли нетерпения. Он уверен, что я послушаюсь.

И я слушаюсь.

Делаю несколько шагов, останавливаясь с другой стороны стола. Данил проводит пальцем по экрану и отменяет запланированную отправку.

Фотография остаётся в галерее.

– Теперь удали её совсем.

– После трёх недель.

– Откуда мне знать, что ты не отправишь снимок, даже если я соглашусь?

– Ниоткуда.

– Тогда какой смысл в договоре?

– У тебя нет другого варианта.

Я смотрю на него, пытаясь справиться с дрожью. Он действительно не собирается притворяться хорошим. Не обещает, что не обманет, не пытается вызвать доверие.

Просто давит туда, где больнее всего.

– Я могу сейчас выйти и обратиться в полицию.

– Можешь.

– Тебя могут привлечь за шантаж.

– Возможно.

– И тебя это не пугает?

– Нет.

Он говорит правду. Человек, проведший почти три года в закрытом исправительном учреждении, не боится нескольких часов в отделении. Особенно если у его отца достаточно денег и связей, чтобы заявление исчезло.

– Какие условия? – спрашиваю я.

Данил убирает телефон в карман.

– Двадцать один день, начиная с сегодняшнего. Для всех ты моя девушка. Не говоришь, что это игра или договор. Не ходишь на свидания, не флиртуешь и не позволяешь другим мужикам к тебе лезть.

– Я и так не позволяю.

– Теперь это моя проблема, не твоя.

От его спокойной уверенности мне становится не по себе.

– Ты отвечаешь на сообщения, – продолжает он. – Не отключаешь телефон и не исчезаешь после занятий. Если я говорю, что заберу тебя, ждёшь.

– У меня есть учёба и обязанности старосты.

– Я знаю твоё расписание лучше тебя. Учёбе не помешаю.

– А три желания?

– Назову, когда захочу.

– Я не соглашусь, пока не узнаю заранее.

Данил обходит стол.

Я отступаю.

Он замечает, но не останавливается. Между нами остаётся меньше метра.

– Не согласишься – в двенадцать фотография уйдёт в чат.

– Ты не можешь потребовать что угодно.

– Могу. Но не буду заставлять тебя нарушать закон, принимать наркотики или ложиться под другого мужика.

На последней фразе щёки начинают гореть.

– А под тебя? – спрашиваю я едва слышно.

Взгляд Данила опускается на мои губы.

– Повтори.

– Я спросила, может ли одно из желаний быть связано с… близостью.

Он подходит ещё ближе. Я отступаю, пока край парты не упирается в бёдра.

– Ты даже слово «секс» произнести не можешь, тихоня.

Я опускаю глаза.

– Ответь.

Данил берётся за нижний край моего свитера и медленно проводит костяшками по ткани. Не задирает, только касается живота через мягкую шерсть.

Я задерживаю дыхание.

– Нет, – произносит он.

Я поднимаю голову.

– Нет?

– Трахнуть тебя – не желание. И не часть договора.

От грубого слова жар растекается по шее.

– Тогда зачем…

– Потому что, когда это случится, ты не будешь думать о фотографии.

Сердце начинает биться сильнее.

– Этого не случится.

– Случится.

– Я не соглашусь.

– Сейчас – нет.

Его пальцы поднимаются выше, очерчивая талию через свитер. Я замираю, не решаясь резко оттолкнуть его. Данил намного сильнее. И нож лежит в нескольких шагах.

– Не трогай меня, пожалуйста.

Он останавливает руку у нижнего ребра.

– Ты всегда добавляешь «пожалуйста», когда боишься.

Я ничего не отвечаю.

– В желания секс не входит, – повторяет он. – Это всё, что тебе нужно знать.

– А раздеваться придётся?

Вопрос вырывается случайно. Я вспоминаю фотографию и его вчерашние слова.

Глаза Данила темнеют.

– Возможно.

– Тогда я не согласна.

– Я сказал, что не заставлю тебя трахаться по договору. Раздеться и трахаться – разные вещи.

– Для меня это всё равно слишком.

– Мне всё равно, что для тебя слишком.

В его голосе не появляется злость. Именно поэтому слова звучат страшнее.

Я смотрю на часы над доской.

Одиннадцать сорок семь.

– Если я выполню всё, ты удалишь фотографию при мне? Со всех устройств и из облака?

– Да.

– И не оставишь копии?

– Не оставлю.

– Почему я должна поверить именно этому обещанию?

Данил наклоняется. Его ладони ложатся на парту по обе стороны от меня, отрезая путь.

– Потому что мне не нужна будет фотография, когда у меня будешь ты.

Я не понимаю, что он собирается делать после трёх недель. По его тону договор не заканчивается удалением снимка. По крайней мере, для него.

– Ты обещаешь никому её не отправлять, пока я выполняю условия?

– Да.

– И не показывать?

На его лице появляется холодное недовольство.

– Я не делюсь своим.

– Я не твоя.

– Через несколько минут будешь.

Я отвожу взгляд.

– Мне нужно подумать.

– До двенадцати.

Он отходит, достаёт телефон и снова открывает фотографию.

Одиннадцать сорок девять.

Я могу выйти. Настя ждёт за дверью. Мы поедем в полицию, напишем заявление, сообщим декану. Возможно, Громова снова заберут.

А в полдень фотография окажется в чате.

Я представляю уведомления. Десятки сообщений. Представляю, как кто-нибудь увеличивает снимок так же, как ночью сделал Данил.

– Три недели? – спрашиваю я.

– Двадцать один день.

– И только три желания?

– Только три.

– Остальные условия остаются теми, которые ты назвал сейчас?

– Да.

– После этого всё закончится?

На несколько мгновений он замолкает.

– Договор закончится.

Это не тот ответ, который я хотела услышать.

– Скажи нормально.

– Через двадцать один день я удалю фотографию. Но тебя не отпущу.

Я смотрю на него.

– Ты не можешь заставлять меня встречаться с тобой вечно.

– Мне хватит трёх недель, чтобы ты перестала хотеть уйти.

Он действительно в это верит.

Не сомневается ни на секунду.

– А если не перестану?

– Перестанешь.

Я опускаю взгляд на телефон в его руке.

Выбора у меня всё равно нет.

– Хорошо.

Данил не двигается.

– Что хорошо?

– Я согласна.

– На что?

Ему нужно, чтобы я произнесла всё вслух. Возможно, из-за диктофона. Возможно, просто хочет услышать.

– Три недели я буду изображать твою девушку и выполню три желания. После этого ты удалишь фотографию.

– Не изображать.

Я сжимаю пальцы.

– Буду твоей девушкой.

– Умница.

Он касается экрана и окончательно удаляет заготовленное сообщение из чата. Потом убирает телефон в карман.

Воздуха в лёгких становится чуть больше.

– А теперь отпусти меня.

– Нет.

Я поднимаю голову.

Данил снова оказывается близко. Его ладонь ложится мне на бок, пальцы сжимаются на талии.

– Я согласилась на договор. Не на то, что ты можешь сразу…

Договорить не успеваю.

Он обхватывает меня за затылок и целует.

Не спрашивает. Не даёт времени отвернуться или хотя бы понять, что собирается сделать.

Его губы накрывают мои жёстко и уверенно. Я упираюсь ладонями ему в грудь, но Данил только сильнее притягивает меня к себе. Между бёдер врезается край парты, одна его рука остаётся у меня на затылке, вторая спускается с талии на бедро.

Я не умею целоваться так.

Серов всегда начинал осторожно, ждал реакции, отстранялся, если я напрягалась. Рядом с Громовым моё напряжение никого не останавливает. Он проводит языком по нижней губе и сжимает пальцами мой бок, будто проверяет, насколько мягкое тело скрывает свободный свитер.

От него пахнет дымом и горькой древесиной. Альфа-блокатор коротко вибрирует, но запах всё равно усиливается.

Я бета. Феромоны не должны влиять на меня так, как на омег.

Однако внизу живота появляется незнакомое тянущее чувство.

Не приятное. Не совсем. Скорее пугающее своей новизной.

Я сильнее толкаю Данила.

На этот раз он отстраняется.

Всего на несколько сантиметров.

Его дыхание остаётся ровным, зато взгляд становится почти чёрным. Большой палец проводит по моей влажной нижней губе.

– Не делай так больше, – шепчу я.

– Буду.

– Это не входило в условия.

– Поцелуи – не желания, тихоня. Ты моя девушка.

– Только для окружающих.

– Нет.

– Я согласилась из-за фотографии.

– Мне всё равно, почему ты согласилась.

Он снова касается губами моего рта, на этот раз коротко. Я не успеваю оттолкнуть.

– Привыкай, – произносит Данил.

В коридоре раздаётся приближающийся стук каблуков. Настя идёт проверить, всё ли со мной в порядке.

Я резко отстраняюсь, насколько позволяет парта.

– Мне нужно выйти.

Данил смотрит на дверь.

– Выходи.

Он отступает первым.

Колени немного дрожат, но я заставляю себя идти нормально. Подхватываю сумку, выключаю диктофон и открываю дверь.

Настя стоит в нескольких шагах. Увидев моё лицо, она сразу хмурится.

– Что он сделал?

– Потом.

Я беру её за руку и тяну к лестнице.

– Мир, у тебя губы красные.

– Настя, пожалуйста.

Она оглядывается.

Данил вышел из аудитории и теперь стоит в дверях, засунув руки в карманы. Смотрит на нас.

Точнее, на меня.

Мы спускаемся на второй этаж. Только возле поворота я позволяю себе выдохнуть.

– Ты согласилась? – шепчет Настя.

– Да.

– Ты с ума сошла?

– У него была настроена отправка на двенадцать. Он показал.

– Нужно было вызвать полицию.

– И через десять минут вся группа получила бы фотографию.

Она замолкает.

Сзади раздаются неторопливые шаги.

Я уже знаю, кому они принадлежат.

Данил догоняет нас у входа в аудиторию. Студенты ещё не вернулись с перерыва, но несколько человек стоят возле окон. При появлении Громова разговоры становятся тише.

Он берёт мою сумку.

Я вздрагиваю и инстинктивно цепляюсь за ремень.

– Не надо, спасибо.

Привычный ответ звучит почти неслышно.

Данил переводит взгляд на мои пальцы.

– Отпусти.

Я медлю, потом разжимаю руку.

Он закидывает сумку себе на плечо, а второй ладонью обхватывает меня за талию.

Прямо в коридоре.

При всех.

Я напрягаюсь, но Данил только сильнее прижимает меня к боку.

– Ты что делаешь? – спрашиваю тихо.

– Начинаю встречаться.

– Обязательно так?

– Да.

Возле окна замолкают две девушки. Парень с нашего потока открыто смотрит на руку Громова у меня на талии.

Данил замечает.

Его взгляд становится холодным, и парень тут же отворачивается.

– Ты их пугаешь, – говорю я.

– Хорошо.

– Ничего хорошего.

– Для них – нет.

Данил ведёт меня к аудитории. Настя идёт с другой стороны и, судя по лицу, мысленно перебирает предметы, которыми можно ударить альфу по голове. Жаль, ни один из них Громова не остановит.

У дверей нас встречает Серов.

Он держит в руке книгу, которую я дала ему неделю назад. Увидев ладонь Данила на моей талии, бывший останавливается.

Сначала смотрит на него. Потом на меня.

– Мира?

Я бледнею.

Мы расстались меньше суток назад. Сейчас я иду на пару в объятиях самого опасного человека университета. Любому это покажется странным.

– Я хотел вернуть учебник, – говорит Серов. – Что происходит?

Данил забирает книгу из его руки.

– Вернул.

– Я не тебя спрашивал.

Пальцы на моей талии сжимаются.

Громов смотрит на Серова так же, как в тот день смотрел на альфу, которого потом избил возле корпуса.

– Теперь будешь спрашивать меня.

Серов отступает на полшага, но пытается сохранить лицо.

– Мира, ты с ним?

Все вокруг замолчали. Даже те, кто делает вид, что занят телефоном, слушают.

Я не могу сказать правду.

– Да.

Слово царапает горло.

Серов смотрит так, будто я его ударила.

– Со вчерашнего дня?

– Тебя это больше не касается, – отвечает за меня Громов.

– Она тебя боится.

Данил чуть склоняет голову.

– А ты заставил её плакать.

– Это наши отношения.

– Уже нет.

Серов переводит взгляд на меня.

– Поэтому ты вчера так легко согласилась расстаться? Он уже тогда к тебе лез?

– Нет, – отвечаю я. – Данил, просто уйди.

Оба поворачивают головы.

И только сейчас я понимаю, что назвала их одинаково.

Громов усмехается без улыбки.

– Уточни, тихоня.

– Серов, – исправляюсь я. – Пожалуйста, не нужно устраивать сцену.

Он бледнеет.

– Значит, всё-таки выбрала психа.

Я чувствую, как Данил замирает.

Изменяется не выражение лица, а сам воздух вокруг. Запах альфы ударяет сильнее, блокатор на запястье вспыхивает красным.

Громов отпускает мою талию.

Я успеваю схватить его за рукав прежде, чем он делает шаг.

– Не надо.

Данил смотрит на мою руку.

– Он тебя оскорбил.

– Нет. Тебя.

– Ошибка ещё хуже.

– Пожалуйста.

Несколько секунд он молчит. Потом снова обхватывает меня за талию, возвращая к себе.

– Уходи, Серов, – произносит спокойно. – Пока она просит.

Бывший смотрит на нас, сжимает челюсти и всё-таки отступает.

Прежде чем уйти, бросает:

– Ты пожалеешь, Мира.

Данил провожает его взглядом.

– Не пожалеет.

В голосе нет сомнений.

Я жду, пока Серов скроется за поворотом, и тихо спрашиваю:

– Ты поэтому ничего ему не делал раньше?

– Поэтому.

– Потому что он был моим парнем?

– Потому что знал: ему ничего не светит.

Кровь приливает к лицу.

– Откуда ты мог знать?

– Ты после его прикосновений не краснела. Не смотрела на него так, будто не понимаешь, куда деть руки. И запаха возбуждения рядом с ним от тебя никогда не было.

Мне хочется провалиться сквозь пол.

– Я бета. От меня почти нет запаха.

– Для других.

Его взгляд задерживается на моих губах.

– Я чувствую.

Я вспоминаю незнакомое напряжение внизу живота после поцелуя и отворачиваюсь.

– А другие парни? – спрашиваю я. – Ты сказал, что Серову ничего не светило. Были ещё?

Данил молчит.

В памяти один за другим всплывают странные случаи. Илья с параллельной группы дважды приглашал меня в кино, а потом внезапно перестал здороваться. Первокурсник Артём просил номер, но на следующий день увидел меня в коридоре и быстро ушёл. Даже Артур, который в сентябре постоянно садился рядом, через неделю пересел на другой конец аудитории.

Я медленно поднимаю голову.

– Что ты сделал?

– Объяснил, что ты занята.

– Я не была занята.

– Была. Просто ещё не знала.

По спине проходит холод.

– Ты угрожал им?

– Некоторым хватило разговора.

– А остальным?

Данил смотрит на меня так спокойно, что ответ становится понятен без слов.

– Ты не имел права, – произношу я.

– Мне не нужно право.

Звенит звонок.

Данил открывает дверь аудитории и пропускает меня внутрь. Его ладонь на секунду ложится мне на поясницу, заставляя сделать шаг.

– После пар ждёшь у главного входа.

Я оборачиваюсь.

– Зачем?

– Назову первое желание.

К концу последней пары о наших «отношениях» знает весь поток.

Телефон постоянно вибрирует. Настя спрашивает, давно ли мы вместе. Артур присылает три вопросительных знака. Кто-то из девушек пишет Насте, действительно ли Громов целовал меня в пустой аудитории.

Я не понимаю, откуда они знают о поцелуе.

Настя предполагает, что нас услышали в коридоре. Я подозреваю, что Данил сам сказал кому-нибудь, хотя это на него не похоже. Ему не нужно распространять слухи – достаточно один раз пройти со мной по университету, удерживая за талию.

После звонка я медленно складываю вещи.

Громов ждёт возле двери. Моя сумка до сих пор у него. Он забрал её утром и не вернул, будто заранее исключил возможность сбежать через боковой выход.

– Я пойду с вами, – заявляет Настя.

Данил смотрит на неё.

– Нет.

Подруга бледнеет, но не отступает.

– Она не обязана оставаться с тобой одна.

– Обязана.

– Настя, всё нормально, – вмешиваюсь я. – Я напишу.

– Мира…

– Правда.

Я не хочу, чтобы Данил переключил внимание на неё. Настя омега, рядом с сильным альфой ей сложнее сохранять спокойствие, даже несмотря на блокатор.

Мы выходим из университета.

У главного входа уже темно. Фонари отражаются в мокром асфальте, снег превратился в мелкий дождь. На парковке стоит чёрный мотоцикл Данила, рядом – дорогой внедорожник с тонированными стёклами.

Я надеюсь, что он выберет машину.

Громов подходит к мотоциклу и достаёт второй шлем.

– Я не поеду на нём.

Он протягивает шлем мне.

– Поедешь.

– Я боюсь мотоциклов.

– Знаю.

– Тогда зачем?

– Потому что это первое желание.

Я не беру шлем.

– Куда мы едем?

Данил делает шаг и сам надевает его мне на голову. Поправляет волосы, застёгивает ремень под подбородком. Его пальцы касаются шеи, и я невольно замираю.

– Сегодня ночью гонка, – говорит он. – Я участвую.

– И что должна делать я?

Он наклоняется ближе. За тёмным визором я вижу собственное испуганное отражение.

– Сидеть сзади, держаться за меня и при всех сказать, чья ты девушка.

Я качаю головой.

– Данил, я не смогу.

Он опускает визор.

Мир становится темнее, а его голос доносится глухо, почти прямо возле уха:

– Сможешь, тихоня. Потому что сегодня ты поедешь на гонку вместе со мной.

Данил садится на мотоцикл и заводит двигатель. Тяжёлый рёв разрезает шум дождя.

Потом он поворачивает голову и добавляет:

– А обратно, если победим, поведёшь ты.