Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

Нет, не так. Я и сейчас бы мог одной фразой сказать, чем кончилась экспертиза, однако из уважения к читателю повременю, чтобы дать ему достойную возможность выработать свое отношение к Лиле Литвяк, даже если предположить, что она попала в плен – поскольку мы давно уже поняли, что это обстоятельство ни в коей степени не умаляет героической сути человека – а в зависимости от прожитой ею жизни, тем более что жизнь Лили была у всех на виду. Я полагаю, таким образом, что жизнь человека – это довод, а экспертиза, как выразился один мальчишка из «РВС» – это всего лишь «полуфинал».

Пока Валентина Ивановна находилась в Москве, ребята занимались не менее важным делом: составляли официальный документ, названный ими «Исторической справкой на младшего лейтенанта Литвяк Лилию Владимировну». В этом документе одни только факты: родилась 18 августа 1922 года, поступила в Московский аэроклуб в 1936 году, закончила в 1938-м, затем были курсы геологов, участие в экспедиции на Крайний Север, потом Херсонская школа пилотов, работа инструктором в родном аэроклубе, войну начала службой в женском истребительном авиаполку, сформированном Мариной Расковой, потом был фронт, два ранения, двенадцать сбитых фашистов, ордена, медали. Все.

Добавлю к сказанному некоторые подробности, которые, конечно же, известны ребятам, но в документ войти не могли.

Первый самостоятельный полет в аэроклубе Лиля совершила в возрасте четырнадцати лет. Второй раз она поднялась в воздух, посадив в кабину восьмилетнего брата Юрия, убежденного в том, что ему оказана великая честь, хотя на самом деле он был нужен Лиле для центровки самолета – вместо песка. Ну и характер! Ей следовало родиться парнем. В пять лет она мечтала о капитанском мостике: чтобы в руках штурвал, чтоб непременно буря, гром, молния или, на крайний случай, проливной дождь. Играя с братом, ставила жесткие условия: ты будешь девчонкой, а я мальчишкой. Он соглашался и, говорит, досоглашался до того, что Лиля превратилась в летчика, а он до сих пор преподает композицию и дирижерское искусство.

К началу войны ей удалось выпустить в общей сложности сорок пять курсантов. Это были крепкие и красивые ребята, которые, глядя на маленькую, хрупкую зеленоглазую инструкторшу, с сожалением констатировали: «Не, не баба!» – Лиля была строга, бескомпромиссна, к тому же могла «послать». То обстоятельство, что она хохотушка, прекрасная танцорка, любительница оперетты – «Я цыганский барон, я в цыганку влюблен!..» – в расчет не бралось, потому что не разрушало целостности ее характера.

Существует версия о том, как Лиля прорвалась на фронт, – версия совершенно фантастическая, и тем не менее я ее изложу, надеясь на то, что легенда может дать фон, на котором образ увидится ярче.

Итак, последним довоенным аэродромом Лили было огромное поле под Клязьмой, именно оттуда она увидела зарево над столицей после первой бомбежки. Аэроклуб сразу же перевели в Рязанскую область, в село Горловка, а потом еще дальше – в Сибирь, чтобы спокойно учить курсантов. Лиле все же удалось на две недели вырваться в Москву. Каждый день, как на работу, она приходила на Пушкинскую площадь, в городской совет Осоавиахима – умоляла, требовала, просила и была, разумеется, не единственная, и какой-то офицер, с которым девушки имели дело, под конец просто взбесился, тем более что он сам подал рапорт на фронт. В конце концов, на исходе второй недели стало известно, что Расковой дали разрешение сформировать женский авиаполк. Отборочная комиссия заседала в помещении ЦК комсомола, и вместо ожидаемого полка народу собралось на целую армию, и было решено сформировать три. Один полк – пикирующих бомбардировщиков, из числа девушек, имеющих приличный налет. Из тех, кто летал прежде на Ут-2, похожих на истребитель, чтоб не очень переучивать – истребительный полк, и в него как раз рвались очень многие, именно тут был жесткий отбор и конкуренция, брали «самых-самых». А третий полк набрали из только что закончивших аэроклубы, молодых и неопытных, и посадили на По-2, назвали полком ночных бомбардировщиков, – именно этому соединению, первому попавшему на фронт, и досталась наибольшая слава.

Литвяк, как и мечтала, оказалась в истребительном. Их отправили в тихий волжский город, поселили в ДКА, то есть в Доме Красной Армии – в физкультурном зале, где поставили двухэтажные койки, а тренировались девушки при местном летном училище. Из физкультурного зала в концертный, где часто бывали танцы, вела стеклянная дверь, замазанная краской, но девушки сделали дырочки, чтобы глядеть на танцующую публику: вид ее был им приятен, так как война не только не лишила их молодости, но даже сделала ощущения острее. Лиля первой не выдержала и сбежала однажды на танцы, за что ее посадили на «губу». Впрочем, нормальной «губы» тогда не было, просто на аэродромном поле соорудили шалаш, поставили солдата с винтовкой и препроводили туда «нарушителя дисциплины». Но чтобы Лиля не очень скучала, девчата завели патефон с расстояния, позволяющего ей наслаждаться Утесовым. Так шли не только дни, но уже недели и месяцы, а кончилось дело тем, что полк, переученный на Яки, перевели на охрану еще одного тихого волжского города – под начало ПВО. Девушек берегли, настоящей работы им не давали, и за все время «охраны» одной только Валерии Хомяковой удалось сбить немецкий «хейнкель», скорее всего случайно залетевший в расположение «охраняемого объекта». Никакие рапорты, просьбы, истерики летчицам не помогали, а немцы уже были возле Сталинграда.

На этом строгая документальность фактов кончается, теперь легенда: 13 сентября 1942 года Лиля и три ее подруги – Катя Буданова, Рая Беляева и Маша Кузнецова – на четырех истребителях бежали на фронт. Они приземлились будто бы в расположении 437-го авиаполка прямо под Сталинградом и будто бы сразу нарвались на командира части, который назвал их «дезертирами наоборот» и потребовал немедленного возвращения в родной полк, иначе – под трибунал. А сам при этом будто бы плотоядно поглядывал на четыре новеньких Яка.

На этом версия кончается, и вновь документированные факты. Уже во втором боевом вылете Лиля Литвяк сбила свой первый самолет. Это был «Юнкерс-88», она подожгла его хладнокровно, как в учебном кино, проследила до самой земли и вернулась на аэродром. Затем, через несколько дней, ей удалось то, что редко получалось у мужчин-асов: в одном бою, да каком тяжелом! – наша четверка сошлась с девятнадцатью «мессерами», – она «высадила» сразу двух немцев из двух «мессершмиттов». В ту пору еще не рисовали на фюзеляжах звездочки, эта мода пришла позже – осенью сорок третьего, когда Лили уже не было в живых. Однако, вернувшись на аэродром, она по-своему отметила победы: на малой высоте прокрутила полную программу по высшему пилотажу. Командир полка, глянув на этот цирк, сказал ей: «Еще раз увижу, выгоню к чертовой матери!» Потом сделал паузу и добавил: «Ну, даешь! Молодец!» Из 437-го полка, летающего на «лавочкиных», девчат скоро перевели в истребительный полк Героя Советского Союза Шестакова, а потом, когда «шестаковцы» получили «аэрокобры», Лиля с подругами перебралась в 73-й истребительный, чтобы не тратить время на переучивание.

Им трудно было лишнюю минуту провести на земле «без дела». Лиля воевала со страстью, с ненавистью, с полной отдачей, без сна и без отдыха, без госпиталей, можно даже сказать – самозабвенно, хотя при этом не забывала подкрашивать волосы перекисью водорода, а приборную доску Яка украшать живыми цветами. Одно из последних писем домой она диктовала адъютанту эскадрильи Коле Беседовскому, сидя в Яке, уже пристегнутая к кабине в ожидании ракеты на взлет.

1 сентября 1977 года в Красном Луче состоялось торжественное открытие памятника Лиле Литвяк. Его поставили напротив здания школы, на улице Ленина. Мрамор, металл, камень. Высота более десяти метров. Под именем и фамилией летчицы наивно, – а может, и не так уж наивно, – оставлено место для слов: «Герой Советского Союза». Двенадцать звездочек на мраморе – по числу сбитых Лилей фашистов. Весь город был на открытии памятника. Приехали многие ветераны Восьмой воздушной армии. Инна Владимировна Паспортникова, приняв таблетку седуксена, поддерживала под руку генерала Михаила Афанасьевича Лашина, уверенного в том, что это он поддерживает Инну Владимировну.

Говорили речи, усиленные динамиками. Первым выступил секретарь Краснолучского горкома партии Василий Петрович Рудов – удивительной души человек, которого ребята называли «комиссаром» отряда, потому что он со дня рождения «РВС» стоял у его колыбели, помогал Валентине Ивановне в ее нелегкой работе, давал советы, улаживал конфликты с гороно, устраивал ребят на мебельную фабрику, где они зимой зарабатывали деньги на летние экспедиции. Были цветы, были слезы, играл оркестр. Была минута молчания. Девочка читала в микрофон стихи, сочиненные всей ее семьей специально к торжественному моменту: «Ты сражалась с врагом в сорок третьем и вела смело в бой грозный Як, и в сердцах благодарных потомков будет вечно жить Лиля Литвяк!»

…Что же касается экспертизы, она дала категорическое заключение: ребятами найден, увы, штурмовик. Эксперты, таким образом, отвергли предполагаемое место гибели летчицы, но не в силах были отвергнуть факта, а значит, и умалить значение той прекрасной нравственной победы, которую одержали эрвээсы.

Да, все мысли ребят, их желание, их стремление сфокусировались, конечно, на Лиле – она была их целью. Однако цели ставятся не только для того, чтобы их достигать, но и чтобы жить, их достигая.

Операция «Белая лилия» продолжалась.

В конце сентября 1977 года, как уже знает читатель, мы копали в балке Ольховчик. В какой-то момент, оставив детей на попечение Васи Авдюшкина, нашего связного, мы отправились с Валентиной Ивановной и еще одной девочкой на хутор Кожевна: по некоторым данным, там должна была жить некая Медведева, которая будто бы видела во время воины падение советского истребителя.

До хутора было пять километров, мы одолели их на одном дыхании, и в первом же доме, куда зашли, хозяева – старик со старухой – что-то слышали про самолет, а что – уже сами не помнят. Вмешалась в разговор их невестка, вернувшаяся с огорода: «Самолет, гутарите? А вон там, где вытяпкали межу, он и лежал! Мы диты были, ну и натаскали с него слюды для бус. Уже и война кончилась, а он все лежал… Пошли, покажу!» Однако к самолету мы сразу не пошли, а сначала женщина проводила нас к Медведевой: «Точно, она как раз видела, весь хутор знает». По дороге, узнав, что мы ищем летчицу, женщина поинтересовалась у Валентины Ивановны: «Сродственница ваша?» – «Не только моя, – сказала Ващенко, – ваша тоже. Всем людям родственница».

Мы перешли по бревну речушку Отривку, женщина вела нас самой короткой дорогой, и через десять минут оказались у дома Медведевых. Хозяйки не было, только ее муж Иван Яковлевич, и он, прервав свои дела, с готовностью взялся проводить нас в поле, где супруга собирала кукурузные початки. Мы двинулись дальше, попрощавшись с первой провожатой, и Иван Яковлевич говорил дорогой: «А что? Точно, жинка видела! Бой, говорила, сильный был, самолет загорелся, а летчинка прыгнула с парашютом, летит – и горит! Упала. Диты, конечно, к ней, а тут немцы, обступили и никого не пускают. Так вроде и сгорела на глазах у детей. У нее будто черные перчатки были…» – «А волосы?» – «Что волосы?» – «Какого цвета?» – «Да я не знаю, я ж не видел. Жинка вам скажет».

Вот что сказала нам Екатерина Порфирьевна Медведева: их было семь душ у матери, и однажды мать отправила ее к тетке в соседнее село за картошкой. Было Екатерине тогда лет тринадцать, и ничего она не боялась. Пришла к тетке, а в небе – бой. Детям – зрелище. Вдруг видят: дымит самолет. Дотянул он до края села и в землю! Никакого парашюта не было, это Иван напутал. Дети, конечно, туда, и она с ними, но немцы сели на легковую машину и на два мотоцикла. Прибежали ребята. Лежит на земле, возле разбитого самолета, девушка. Без ног. Ноги были, но вроде «отбитые», а в том месте, где «отбитые», что-то еще тлело. Конечно, мертвая. А второго летчика, еще живого, немцы вроде бы уже куда-то увезли. «Как второго? Их разве два было?» – «Чего не видела, говорить не буду. Так немец сказал, он по-русски немного балакал». Когда немцы ушли, летчицу там же и похоронили. «Когда это было, Екатерина Порфирьевна?» – «Мабуть, в конце августа». – «А не в начале?» – «Да нет, в конце, перед самым освобождением». – «А где все случилось?» – «Да у Камышовки, если ехать по шляху мимо Снежной и мимо Успенского, где дома с белого камня». – «А волосы, Екатерина Порфирьевна, не помните, какие были у летчицы?» – «Не помню. Да мы, дети, и не глядели. Страшно было. Небольшая она была, маленькая, невеличка, пальчики коротенькие, а сама полненькая…»

Нет, не Лиля это, не Лиля… Но кто? И на карте района, с которой никогда не расставалась Валентина Ивановна, появилась еще одна звездочка – поблизости от хутора Камышовки.

А мы, завершив раскопки у Красной Зари, увозили из балки Ольховчик, как, вероятно, помнит читатель, пушку с застрявшим в ней снарядом, детали разбитого самолета, останки неизвестного летчика и кусок обшивки со странным номером Д2911.

Теперь справка. Я приведу ее, как она и написана, строгим языком, расцвечивать который не чувствую необходимости:

«Отряд «РВС» средней школы № 1 г. Красный Луч Ворошиловградской области за десять лет своего существования прошел пешком более 12 тысяч километров по фронтовым дорогам 18-й и 51-й армий, 4-й и 8-й воздушных армий, 7-го кавалерийского корпуса, 383-й и 395-й шахтерских дивизий. Осуществил раскопки 14 советских самолетов и установил имена летчиков, значившихся прежде «пропавшими без вести». Кроме того, установил имена нескольких десятков воинов, безымянно похороненных в 19 братских могилах на линии Миус-фронт, более 100 фамилий краснолучан, казненных фашистами в городе в январе 1943 года…»

Я обрываю справку на полуслове, потому что одно перечисление дел отряда – ведь еще были установка памятников и обелисков, и поиск родственников, и множество тимуровских забот – заняло бы несколько страниц машинописного текста. Впрочем, об одной истории, связанной с переименованием улицы Сенной в улицу имени экипажа Харченко, я все же, хоть и кратко, но расскажу.

На самолет Василия Харченко отряд вышел совершенно случайно и, можно сказать, в буквальном смысле этого слова: шел по городу и «вышел». В ту пору, то есть в первые годы своего существования, эрвээсы вообще довольно много маршировали, что для маленького Красного Луча тоже было зрелищем. Представьте себе: пятьдесят человек, все в одинаковой форме с погонами, на погонах загадочное «РВС», чеканный, как говорится, шаг и Валентина Ивановна Ващенко впереди с большим портфелем, – впечатляет! Прохожие останавливались, а недоумение на их лицах смеялось выражением радости, потому что не может не радовать молодость, даже если она просто себя демонстрирует.

И вот однажды, когда отряд, сделав паузу, пил газированную воду в палатке на Сенной улице, к Ващенко подошла незнакомая женщина и спросила, что означают «ваши буквы». Получив ответ – «разведчики военной славы», – она произнесла: «Вот оно что!» – не разочарованно, а скорее задумчиво. И добавила: «Тогда скажу вам, если вы еще не знаете, что во время войны где-то здесь, на Сенной, упал американский самолет с советскими летчиками». И ушла. Это было первое и единственное упоминание об экипаже Харченко, давшее толчок к организации поиска. Впрочем, «поиск» – слишком громко сказано, если учесть, что все дело заняло не более двух недель. Поделив между собою кварталы, эрвээсы привычно пошли по домам, как многократно делали это раньше, собирая макулатуру, и скоро нашли свидетелей, которые не просто подтвердили факт, но и вспомнили некоторые подробности.

Это случилось 15 февраля 1943 года. В тот день жители города услышали сильный гул, идущий с неба, и те из них, кто не побоялся выбежать на улицу, увидели горящий самолет. Он явно тянул от центра Красного Луча за его пределы, летел, как бы проваливаясь и взмывая, – один из свидетелей употребил выражение: ковылял, – но дотянуть ему удалось только до окраины. Тут, на углу Стаханова и Сенной, самолет врезался в землю и взорвался. Повылетели оконные стекла из близлежащих домов, повалились заборы, взрывная волна – надо же, и такая деталь засела в человеческой памяти! – разметала по улице откуда-то взявшиеся облигации довоенного «золотого займа». Щадя детское воображение, свидетели одной лишь Ващенко сказали о том, в каком виде был экипаж, и тоже зря, потому что впечатлительность Валентины Ивановны мало чем отличалась от детской. Ребятам же было сказано, что в самолете было четыре человека, но запомнились двое: высокий, в кожаной куртке – наверное, командир, и совсем еще юноша с вьющимися каштановыми волосами – то ли штурман, то ли стрелок-радист.

Итак, самолет упал, и не успели жители опомниться, как на мотоциклах и двух грузовиках приехали немцы. Они оцепили квартал, оттеснили народ, собравшийся было у места падения, но затем, убедившись, что никто из экипажа в живых не остался, уехали. Планшеты летчиков, их личное оружие, ордена и медали они, по-видимому, забрали с собой, а жителям объявили, что хоронить погибших запрещается под страхом смертной казни. Но едва наступила ночь, как несколько стариков, женщин и ребятишек вышли из домов, кто-то приволок старую чугунную ванну, в нее сложили трупы летчиков и зарыли все это недалеко от места гибели. Могилку ничем не пометили, кроме как в своей памяти, а когда пришло освобождение, уже после войны, перенесли останки на городское кладбище. Имен погибших так никто и не знал, а про самолет говорили, что он бомбардировщик, причем, не тяжелый, поскольку всего с двумя моторами, но, странное дело, и не легкий, если судить по экипажу, в котором было четыре человека, а не три. Оставалось бомбардировщику быть «средним», и тогда же родился слух, что он не наш, а, наверное, американский, полученный от союзников по ленд-лизу, – что такое ленд-лиз, во время войны даже дети знали, – но потом и эти разговоры заволокло годами.

Эрвээсы пошли на угол Стаханова и Сенной. Никаких внешних признаков разрушений они, конечно, не обнаружили, однако, к своему великому изумлению и даже ужасу, без всяких раскопок сразу нашли множество обломков самолета. Обломки лежали в канавах, во дворах, едва прикрытые землей, а иногда не землей, а просто пылью. Все это происходило осенью 1971 года, с конца войны прошло уже двадцать шесть лет, с момента гибели самолета еще больше, и получалось, что одной и той же меркой, а именно годами, можно измерять и ценность найденных реликвий войны, и скорость человеческого успокоения.

Но продолжу рассказ. В первый же день раскопок ребята обнаружили непонятную деталь с едва заметными цифрами. Деталь отмыли возле колонки, поскребли и потерли, и цифры стали четкими. Валентина Ивановна, не откладывая в долгий ящик, побежала на ближайший почтамт и отправила письмо в Центральный архив Министерства обороны СССР. В этом письме, изложив суть дела, она воспроизвела цифры и по своей наивности предположила, что четыре дня письмо пойдет в ту сторону, четыре дня ответу идти обратно, а на сам розыск фамилий работникам архива понадобится не более двух дней. И, как в сказке, ровно на десятые сутки пришел ответ, в котором говорилось, что номер, найденный ребятами, принадлежит самолету американского производства «бостон», пропавшему без вести в феврале 1943 года, и что на этом «бостоне» летал экипаж 2-й эскадрильи 861-го бомбардировочного авиаполка 17-й воздушной армии в составе: Василий Харченко – командир, Павел Воробьев – штурман, Игнатий Пархимчик и Карп Косенко – стрелки-радисты. Ниже, однако, шла поправка, из которой следовало, что в последнем роковом полете вместо Карпа Косенко участвовал воздушный стрелок Александр Дрынов, и именно его нужно считать пропавшим без вести вместе с экипажем. Почему произошла замена, кто такие Александр Дрынов и Карп Косенко, эрвээсы еще не знали. Тем не менее эта поправка, счастливым образом сохранявшая жизнь одному человеку и одновременно стоившая жизни другому, произвела на детей очень сильное впечатление, какое неизменно производят на нас все трагические совпадения и случайности, происходящие даже с незнакомыми людьми.

Дальнейшие события между тем развивались спокойно и никак не предвещали финала, который, без преувеличения, потряс весь город. Прежде всего ребята довольно скоро наладили связь с ветеранами 861-го полка. Если учесть, что за время войны авиаполк несколько раз почти полностью обновился, что летчиков, провоевавших в его составе с первого до последнего дня, было ничтожно мало, можно понять, почему ребята получили об экипаже Харченко относительно скупые сведения. Правда, от того, что мы не много знаем о погибших солдатах, жизнь их не становится дешевле, и цена их смерти тоже не уменьшается. Так или иначе, а эрвээсы узнали, что в сорок третьем году экипаж Харченко считался лучшим в полку: дружный и опытный, он несколько раз выходил с честью из сложных переделок, дважды горел, да не сгорел, и члены экипажа уже были награждены орденами и медалями, в том числе и Косенко – двумя орденами Славы.

Карп Иванович Косенко вообще был весьма колоритной личностью, и о нем, как об оставшемся в живых, ветераны, естественно, помнили лучше. По их воспоминаниям, Карп Косенко был здоровенным парнем – кирзовые сапоги сорок шестого размера, толстый мясистый нос, «густые широкие брови и рябое лицо, в котором вражеские истребители, – как написал один ветеран, – чувствовали достойного соперника». Бороться с Косенко никто в полку не рисковал, у него была «медвежья хватка», а когда на отдыхе играли в футбол, Карпа Ивановича ставили в центр нападения: попадет к нему мяч, он с любого расстояния бил по воротам, и вратарь вместе с мячом, под хохот обеих команд, «прилипал к сетке». В бою Косенко «отдавал жар своего сердца, ведя точный огонь из крупнокалиберного пулемета, расположенного в люковом отсеке бомбардировщика», и ему «всегда было дорого место в самолете». Тем не менее в роковой для экипажа день Карпа Ивановича оставили на аэродроме принимать новое пополнение воздушных стрелков, и, как он ни ругался, говоря, что «хай тут мухи в каптерке живуть, а я в небо, в бой пиду!», заменили его Александром Дрыновым. Самое же замечательное и неожиданное для эрвээсов было то, что Косенко не только пережил войну, но и оказался их соседом, поселившись в Харцизске, который был расположен «всего» в шестистах километрах от Красного Луча. Эрвээсы написали ему восторженное письмо, – ответ, правда, был коротким и сдержанным, – и когда добились переименования улицы Сенной в улицу «имени экипажа Харченко», отправили Карпу Ивановичу приглашение на митинг.

В назначенное время, то есть за день до митинга, он не приехал. Не прислал даже весточки. Промолчал. Может быть, заболел. Может, уехал еще прежде куда-нибудь по делам. Или не получил приглашения. Всякое бывает.

И вот, представьте, небольшая площадь, образованная пересечением улицы Стаханова с бывшей Сенной, то самое место, где погибли отважные летчики. На этой площади, на двух улицах, в прилегающих переулках, дворах и скверах – многотысячная толпа краснолучан. Как говорится в таких случаях, на торжество пришел чуть ли не весь город. Построили трибуну, украсили ее цветами, справа от трибуны – почетный воинский караул, слева – отряд «РВС» в полном составе, перед трибуной – оркестр, а на самом верху – почетные гости, родственники погибших, среди которых выделялся могучим телосложением и высоким ростом молодой Харченко, сын командира экипажа, морской капитан, приехавший в Красный Луч из Владивостока. Он был как две капли воды похож на своего отца, фотография которого уже давно появилась в музее эрвээсов, как и фотографии всех членов экипажа.

Секретарь горкома партии Василий Петрович Рудов постучал пальцем по микрофону, собираясь открыть митинг, как вдруг его остановила Валентина Ивановна, зоркий глаз которой заметил в конце улицы Стаханова, за толпой, остановившуюся легковую машину. Это был «Запорожец», и почему-то забилось сердце у Ващенко. У нее вообще было колдовское предчувствие. «Погодите, Василий Петрович, – шепнула она, – не Косенко ли это». Пятью минутами раньше, пятью минутами позже, – ладно, подождем. И Ващенко, сойдя с трибуны, быстрым шагом направилась к «Запорожцу», легко преодолевая еще не уплотненную единым вниманием толпу.

Она сразу узнала Карпа Ивановича по седой голове, по очкам над мясистым носом, по оспинам на лице, по широкому развороту плеч, хотя никогда не видела прежде ни его самого, ни его фотографии, однако тем же колдовским образом обладала умением угадывать, «видеть» своих героев. Карп Иванович сидел за рулем в военной гимнастерке, весь в орденах и медалях, сумрачный и спокойный. Валентина Ивановна подошла к нему, поздоровалась через приоткрытое стекло дверцы, сказала, что сразу поняла, кто он, и предложила пойти на трибуну. «Карп Иванович, вас там ждут, вот видите, не начинают митинг». Сказав так, она тут же почувствовала необъяснимое волнение, и снова угадала, потому что Косенко, смутившись, тихо ответил: «Спасибо, я не пойду». – «Как же так?» – спросила Валентина Ивановна. «Нет, – тихо подтвердил он, – не пойду. Мне неловко». – «Чего же вам, Карп Иванович, неловко?» – даже с некоторым подозрением в голосе произнесла Ващенко, а он сказал: «Я живой остался…» – «Стойте тут, – сказала на это Валентина Ивановна, – никуда не трогайтесь». И быстро пошла обратно, к трибуне, где с недоумением ждал ее Рудов и все остальные, видя возвращающуюся в одиночестве. «Не он?» – спросил секретарь горкома. «Он, он!» – ответила Ващенко, в двух словах передала содержание своего разговора с Косенко, и Рудов, сойдя с трибуны и сопровождаемый взглядами уже всей толпы, понимающей, что происходит что-то необычное и важное, снова пошел к «Запорожцу». Подойдя, он начал решительно и непреклонно: «Как же так, дорогой товарищ Косенко, разве ж так можно. Как же это так: не пойти на трибуну, если народ просит и народ ждет?» – «Извиняйте, – упрямо и тихо произнес Карп Иванович, – извиняйте, товарищ, не пойду». – «Да что же это получается, товарищ Косенко, – наклонился к нему Рудов, – выходит дело, вот и я воевал, и все мы, которые живы – виноваты, выходит дело? Нам на трибуну нельзя встать, так, что ли? Нет, товарищ Косенко, вы в корне не правы, и потому я настаиваю…» С этими словами Василий Петрович взялся за ручку, решительно открыл дверцу машины и вдруг увидел, что у Карпа Ивановича нет ног. Одной нет до паха, другой – чуть выше колена. «Запорожец»-то был с ручным управлением. И тогда, не сказав больше ни слова, Василий Петрович взял человека – то, что осталось от бывшего солдата – на руки и осторожно понес на трибуну через живой коридор, мгновенно образованный людьми. Он нес Косенко на руках, как носят детей, бережно и легко, а Карп Иванович, неловко чувствуя себя и смущаясь, обнял Рудова за шею и приник к его щеке щекой. Заголосила какая-то женщина в толпе, обильно полились слезы матерей и жен, а мужчины стали прятать от женщин глаза. И чей-то детский голос стал декламировать из репродуктора: «Советские воины, слышите нас? Вы пали в сраженьях, но вы не забыты, вас помнят не только гранитные плиты, вы в памяти нашей живете сейчас…» Митинг сам собой начался, без официального открытия – просто, по-человечески.

…Когда в сентябре 1978 года я был в Красном Луче, из Харцизска пришла телеграмма о том, что Карп Иванович Косенко умер. Он все же догнал свой экипаж; каждый из нас рано или поздно кого-то догоняет, чтобы потом догоняли нас…

К этому волнующему эпизоду из жизни отряда «РВС» мне еще нужно добавить нечто, без чего я не могу считать повествование оконченным.

Читатель, вероятно, заметил, что на протяжении всей повести не названо ни одной детской фамилии, ни одного имени. Почему? Право же, не случайно. Я не только знаю многих нынешних эрвээсов в лицо и по именам, но даже по прозвищам: Морозик, Полтава, Люлек, Черчилль, Колобок, Чебурашка, Лысик, Захарка, – дети есть дети, каким бы серьезным делом они ни занимались, и это прекрасно, что они остаются детьми.

Но их много и, право же, все они друг друга стоят. Кроме того, работа в «РВС» есть всего лишь прелюдия к тому, что они сделают завтра, и о чем, не смущаясь, можно будет рассказывать «на весь белый свет». Пока что, не совершая подвигов и выдающихся поступков, они всего лишь достойно живут, делая достойное дело, что тоже, конечно, немало, однако должно восприниматься нами как норма.

Участие в раскопках для многих ребят составляло, я бы сказал, существенную часть их жизни. Если бы мы поставили перед собой задачу исследовать процесс формирования их душ, процесс рождения личностей, то получили бы совершенно поразительный результат, убедившись в том, что «РВС» влиял даже на их судьбы. Во всяком случае, многие эрвээсы, закончив школу, избрали себе военные специальности, поступив в училища, причем именно в авиационные. Каждое лето, где бы они теперь ни служили и ни работали, они рвались в отпуск к Валентине Ивановне, чтобы вновь идти в экспедиционный поход. И она снова, как и в школьные годы, вместо громких слов о военно-патриотическом воспитании, давала им в руки дело, которое само по себе творило из них патриотов.

Я хочу всем этим сказать, что, оглядываясь назад, эрвээсы предопределяли свое будущее – не это ли один из самых важных итогов всего следопытского движения? Школьники как бы  о г л я д ы в а л и с ь  в п е р е д, да еще с твердым убеждением, что не только никто не забыт и ничто не забыто, но и никто  н е   б у д е т  забыт, ничто  н е  б у д е т  забыто, – наиважнейший организующий момент, от которого зависит качество нашей сегодняшней жизни. Действительно, каждый из нас, живущих на земле, должен помнить, что любой наш шаг уже нынче находится под зорким и пристальным взглядом будущих поколений, которые когда-то, испытав к нам естественный интерес, попытаются узнать сумму наших поступков, наши мотивы, и начнут нас раскапывать в толстенных пластах времени.

…А Лилю ребята нашли – пока не в земле, но нашли.

Операция продолжается.

СУДЬБА

Вместо эпилога

Когда погибла Лиля Литвяк, в тот же день, в те же часы и примерно в том же районе был сбит штурмовик, ведомый младшим лейтенантом Артемом Анфиногеновым. Пилот оставил пылающую машину и раскрыл парашют. Он дал команду прыгать и своему стрелку, но стрелок не отозвался, по всей вероятности, был убит в воздухе, а сам летчик спасся. Он с ужасом видел, что опускается прямо на немецкие окопы, снизу даже перестали стрелять, однако в последний момент порывом ветра Анфиногенов был отнесен на нашу сторону. Он не знал об этом и, лежа на земле, поймал себя на том, что глазами Андрея Болконского глядит в бездонное, голубое и равнодушное августовское небо, и ему подумалось, что никому нет дела до него, что Верховному доложат вечером очередную цифру сбитых за день немецких самолетов и цифру не вернувшихся на базу советских, и общая цифра наших, в которую войдет и он, будет о нем последней вестью. Потом его подобрали солдаты. Он восемь месяцев пролежал в госпитале, лицо и руки Анфиногенова были сильно обожжены, «стали черными, как у Отелло, одни зубы белели да глаза», а затем он вернулся в строй и довоевал до Победы.