Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

Во-первых, наказание Андрею было вынесено очень уж несвоевременно, я бы даже сказал – слишком поздно, что решительно снизило эффективность: лечить запущенную болезнь всегда трудно. Во-вторых, годичный испытательный срок не соответствовал тяжести совершенных Малаховым правонарушений, что должно было породить у него уверенность в безнаказанности. В-третьих, процедура рассмотрения дела и принятие самого решения были формальны, не отражали ничьей искренней заинтересованности, а потому не затронули чувств Андрея, не вызвали у него ни стыда, ни раскаяния. Кого, собственно, он мог стыдиться? Членов комиссии? Но он не знал, кто они такие, откуда, в какой мере и за что уважаемы обществом, увидел их впервые в жизни и больше никогда с ними не встретился. Своих родителей? Но мы прекрасно знаем, какие они у Андрея, и потому не питаем на этот счет иллюзий. Стесняться Евдокии Федоровны, над которой Андрей безжалостно издевался годами и в грош не ставил? Или одноклассников, часть которых, услышав о годе условно, даже посчитала Андрея «героем»? Короче говоря, атмосфера всеобщего осуждения создана не была. Когда я позже, в колонии, спросил Малахова, как понимает он «раскаяние», в ответ последовало: «Это когда человек отдает концы и перед смертью жалеет обо всем плохом, что сделал за жизнь», – обратите внимание, только перед смертью, не раньше! В-четвертых, сама мера наказания безлика и в самом деле условна. Кто должен был вспомнить об этом наказании, если бы Андрей совершил нечто, за что его привлекли бы к уголовной ответственности? И кто в действительности вспомнил, когда так случилось? «Да они попугать меня хотели», – сказал Малахов, вынеся, таким образом, «приговор приговору».

То, что произошло на комиссии, имеет, полагаю, две причины: субъективную и объективную. Первая заключается в том, что вполне серьезные и уважаемые люди, собравшиеся решать судьбу мальчишки, – я не могу считать их несерьезными и неуважаемыми, потому что тогда все было бы слишком просто, – не сумели профессионально разобраться ни в психологии подростка, ни в причинах его противоправного поведения, ни в механизме его поступков, – я не говорю «не хотели» разобраться, потому что и это был бы облегченный вариант. Мастер с завода, представитель райкома комсомола, довольно известный артист, вышедший на пенсию, заведующий районо, десять лет не имеющий педагогической практики, и заместитель председателя райисполкома, по совместительству председательствующий на комиссии, – вот такой, к сожалению, слепой набор «специалистов»: ни психолога, ни социолога, ни криминолога. И никакой мало-мальски объективной информации! Разве могли они выбрать ту меру воздействия на Андрея, которая была бы продиктована не их личной добротой или жестокостью, доверием или подозрительностью, а знанием самого Малахова? Увы, они не имели правильного представления о «предмете» своих забот.

Так, они полагали, что единственный криминал Андрея – обкрадывание телефонов-автоматов, меж тем на счету Малахова уже были тогда разбойные нападения. Они думали, что он «кустарь-одиночка» или, на худой конец, напарник Володи Клярова, и даже не догадывались, что Малахов по прозвищу Филин и Кляров-Скоба были членами хорошо организованной шайки, имеющей главаря и входящей в полулегальный «сходняк». Они полагали, что Андрей «трудный» ребенок, а он уже был настоящим преступником с неправильными социальными установками, искаженными ценностными ориентациями, которые постоянно поддерживались и разогревались Бонифацием. Они думали, что Малахов учится в шестом классе, хотя по культурному уровню он едва дотягивал до нормального третьеклассника. Как-то в колонии я попросил Андрея назвать известных ему великих людей. Ему было уже семнадцать, и с помощью сердобольных педагогов он доучился до девятого класса – прошу этого не забывать. Так вот, недолго думая, он назвал хоккеиста Рагулина, потом сделал паузу, добавил к нему певца Магомаева, и лоб его от напряжения покрылся испариной. Наконец, я услышал имя Улановой и на всякий случай спросил, кто она такая. «Балет на льду, – сказал Малахов. – С этим танцует, как его, забыл…» Однако статьи Уголовного кодекса он еще в четвертом классе выучил назубок.

По всей вероятности, членов комиссии обманул внешний вид нашего героя, его опущенные глаза, часто мигающие ресницы и тихий, заморенный голос, – он мог, между прочим, так рявкнуть, что лопались барабанные перепонки. Однако и «на слезу» мог взять Андрей, как откровенно признался мне однажды в колонии. Помню, я задал ему вопрос: «Что это за речь ты произнес в суде?», потому что прокурор, участвующий в процессе над Малаховым и компанией, сказал мне, что Андрей перепутал ему все карты: «Такое закатил «последнее слово», что зал рыдал, а я смотрю на судью, и у нее из глаз закапало». Андрей, как истинный художник, скромно улыбнулся, сказал: «Да ничего особенного», и вдруг предложил: «Хотите повторю?» Мы сидели все в той же комнатке психолога, он поднялся со стула, отошел к зарешеченному окну, несколько минут «входил в образ» по системе Станиславского, подняв глаза вверх, а потом начал тихим и проникновенным голосом: «Граждане судьи, гражданин прокурор, и мама моя родная! К вам обращаюсь я со своим последним словом…» Он шпарил без передышки минут десять, произнося слова, которые я за много месяцев общения ни разу от него не слышал, и так складно, так душевно и, я бы сказал, умно, что в какой-то момент у меня родилось ощущение мистификации: Андрей ли это? Виновен ли он в преступлениях? Не вознаградить ли его всей щедростью, на которую только способен живой человек? Не простить ли так искренне раскаявшегося? Я понял в этот момент судью, понял заседателей, которые, приговорив Андрея к пяти годам лишения свободы, потом испытывали чувство неудовлетворения собой: много, ох, как много мы дали этому парню! Но что, мол, поделаешь, если он совершил целых пять разбойных нападений! Могли бы и к десяти годам приговорить, и так скостили… (Еще о пятидесяти пяти грабежах никто из них, разумеется, ничего не знал, как и о тайнике, в котором спрятаны шестьдесят дамских сумок!) «Андрей, – сказал я, пораженный, – больше года прошло со дня суда, и ты еще помнишь свое «последнее слово»?!» Он уже закурил и успокоился, вернувшись в прежнее состояние колониста. Как истинный актер, у которого прошло вдохновение, устало произнес: «Наизусть выучил. Мне в камере перед судом один студент написал».

Нет, это несерьезно – решать судьбу человека в зависимости от его «манер», громкости голоса и набора произносимых слов. Настоящего преступника так же трудно раскусить по внешнему виду, как характер человека по фотографии. Однажды в школу, в которой учился Андрей, приехали режиссеры кино, чтобы отобрать мальчишек для какого-то фильма о подростках-правонарушителях. Андрею ужасно хотелось попасть на съемки, он весь день крутился возле приезжих, нарочно сплевывал через зубы, ходил «бандитской» походкой, произносил жаргонные слова, известные ему, как мы знаем, не понаслышке, но его не взяли, он сказал мне: «Внешность не пропустила».

Однако, будь члены комиссии всезнающими и всепонимающими людьми, обладай они полной информацией об Андрее и твердостью характера при выборе мер воздействия, они все равно ничего не могли бы сделать, – на этот раз по объективным причинам. Для настоящей борьбы с преступностью необходимо не только четкое знание условий жизни, которые привели к деформации личности подростка, но и реальные возможности эти условия изменить или хотя бы на них воздействовать. Но разве могла комиссия, занявшись делом Малахова пусть даже своевременно, обеспечить в школе индивидуальный подход к его воспитанию, то есть расширить штат педагогов? Могла повлиять на атмосферу в семье Малаховых, то есть изменить психологию родителей Андрея, стиль и манеру их отношений, их культурный уровень? Иными словами, какие радикальные меры способна применить комиссия, чтобы считать свою задачу выполненной?

Что же касается «набора» наказаний, который был в ее распоряжении: штраф, испытательный срок, колония и спецшкола, – то их однообразие и непопулярность приводят к тому, что они категорически не затрагивают чувств подростка, его воображения. Мне рассказывали, что однажды писатель А. Борщаговский придумал в виде подарка мальчишке ко дню рождения «открытый счет» у продавщицы мороженого, стоящей с ларьком на углу дома: юбиляр мог в течение дня привести кого угодно из своих приятелей и «бесплатно» кормить эскимо. Какой блистательный учет детской психологии, какое прекрасное воспитательное великодушие (стоившее автору, прошу простить за меркантильную подробность, всего-то пять рублей) и какой точный прицел в детскую доброту! Почему бы, спрашивается, с такой же фантазией и с любовью к детям, – да-да, именно с любовью, я не оговорился! – не придумать наказаний, отличающихся отнюдь не жестокостью, а знанием прежде всего детской психологии?

Мне удалось найти председателя комиссии Владимира Максимовича Воронова. За минувшие годы он вырос по служебной линии, оставил совместительство, но проблемы подростковой преступности его по-прежнему волновали. Я начал разговор с того, что посчитал странным сам факт совместительства, не соответствующий такому важному делу, как перевоспитание несовершеннолетних правонарушителей.

– Вы были бы правы, – сказал Владимир Максимович, – если бы не узость вашего взгляда. А посмотрите на вопрос шире: совместительство не ослабляет, а, по идее, усиливает комиссию, поднимает ее авторитет, делает действенной, не пустой говорильней. Кроме того, я скорее был совместителем, работая зампредисполкома, нежели в качестве председателя комиссии. Ведь любое дело, которое я решал в служебном кабинете, было связано с детьми, будь то строительство жилого объекта или ликвидация ошибок в работе санэпидстанции, открывающей летний сезон в пионерских лагерях. Вы согласны?

– Но если иметь в виду преступность…

– А даже и преступность! – сказал Воронов. – Эту проблему все равно надо решать не со стороны детей и даже не со стороны взрослых. Корень вопроса в другом. Вот у нас в районе был, я помню, радиозавод. Работающие там подростки пили. Почему? Взрослые посылали их за водкой и приобщали к алкоголю. А почему пили взрослые? Дома – это их дело, а на работе? Потому что пятнадцать процентов рабочего времени уходило на простои. А почему, спрашивается, простои? Экономика! Стало быть, чтобы отучить подростков от вина, надо начинать не только с бесед на антиалкогольные темы, но и с экономики. Не лишено здравого смысла?

– Не лишено, – согласился я. – Но позвольте, Владимир Максимович, акцентировать ваше внимание на той деятельности, которой вы занимались, будучи председателем комиссии. Случайно не помните Малахова? Этот юноша предстал перед вами примерно в середине шестьдесят девятого года, а в семьдесят третьем его уже судил народный суд.

– К сожалению, дела несовершеннолетних поступали к нам очень поздно, когда уже все у всех было на виду, понимаете? Откровенная безнадзорность, явный алкоголизм родителей, неприкрытая аморалка, изломанность детской психики и так далее. Так что ваш замаскированный укор относительно суда, который мы якобы не сумели предотвратить, я отметаю.

– Я вовсе…

– Дослушайте до конца. Отметаю! Практически мы не могли влиять на дальнейшее воспитание подростка, так как не знали, когда и каким образом складывался результат, поступающий к нам уже в готовом виде. Кроме того, вопрос в принципе поставлен вами неправильно. Важно, чтобы не я как председатель комиссии запомнил вашего – Малахова? – Малахова, а чтобы он запомнил меня. В противном случае наша деятельность просто бессмысленна. Вы его спрашивали, он запомнил?

– Увы, – сказал я, – спрашивал.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО. В седьмом классе появилась новенькая. Ее звали Таней Лотовой. Когда она впервые увидела Андрея, он показался ей «нормальным, как все: рост – высокий, взгляд – приличный, идет мимо – здоровается, поговоришь с ним – не очень глуп». Правда, Татьяна отметила небрежность в его одежде, так на то была причина: Андрей слыл в классе женоненавистником, он презирал девчонок, никогда перед ними не «выкаблучивался» и нарочно перебарщивал в неопрятности.

Как покажут дальнейшие события, дело было, конечно, не в женоненавистничестве. Замкнутый, постоянно ожидающий подвоха со стороны, недоверчивый к людям вообще, Андрей сторонился всех и каждого, особенно девчонок, про которых его отец придумал афоризм, запомнившийся еще с детства: «Девчонка – не собака, она другом быть не умеет!» Кроме того, у Малахова просто не было времени, как он выразился, на «разные там ухаживания», поскольку «сходняк» поглощал все, без остатка.

И вдруг – Татьяна! У нее были завитушки на висках и длинная коса, «почти что красавица, – сказал Андрей, – но дело не в этом». В чем же? Оказывается, Татьяна Лотова отличалась от прочих девчонок тем, что была «резвой», говорила «на тему» и «не считала меня дураком». Последнее было, как я понимаю, главным, из-за чего Андрей нарушил «железный принцип».

Сначала он посматривал на Татьяну, потом они стали разговаривать, потом «дальше – больше», по выражению Андрея, а еще потом произошла сенсационная история со сбором металлолома. Андрей в нем, конечно, не участвовал, но вдруг увидел, как девчонки, среди которых была Татьяна, тащат тяжелую батарею, целую секцию. Он вдруг подошел, решительно отодвинул всех, взвалил секцию на спину и отнес на сборный пункт. «Весь класс, – вспоминала Лотова, – валялся в обмороке».

Я не буду рассказывать, как они гуляли вечерами, ходили в кино, и он стеснялся купить ей плитку шоколада, потому что она непременно спросила бы, откуда деньги, а он «почему-то» не хотел ни врать, ни сознаваться. Не буду говорить и о том, как Андрей перестал кривляться у доски и строить рожи, как выучил стихотворение по-немецки, получил четверку и поразил тем самым всех, даже преподавательницу, но только не Лотову, которая иного от него не ждала. Для нас с вами, читатель, не столь важна фабула отношений, сколько «мораль», однажды ставшая ясной Андрею. Он подумал: «А ну их всех к черту!» – и относилось это к Бонифацию и «сходняку».

Стало быть, там, где бессильны были десятки взрослых и умных людей, и целые организации, и наука с теорией, обыкновенная девчонка с завитушками на висках вдруг оказалась способной совершить чудо. Кто возьмется проанализировать действие таких тонких и великих чувств, как любовь и дружба, в сравнении с воспитательными мероприятиями школы или беседами Олега Павловича Шурова? Кто попробует научно объяснить, почему дорога к сердцу человека иногда оказывается благодатней, чем дорога к разуму?

Однако чуду, к сожалению, не суждено было свершиться. У нормальных человеческих отношений всегда больше «доброжелателей», нежели у ненормальных. Сначала девчонки в классе стали нашептывать Татьяне, чтобы она остерегалась «этого психа» и обходила его стороной. Потом мальчишки продемонстрировали Лотовой «бешеный нрав» ее друга, публично передразнив его шепелявость и заставив побелеть, покраснеть к позеленеть от гнева. А потом вмешалась сама Евдокия Федоровна, сходив к родителям девочки и официально предупредив, что снимает с себя ответственность, «если что случится». Справедливости ради скажу, что Татьяна не сразу охладела к Андрею, что резкого поворота в ее отношении к нему не произошло, но при Андреевой подозрительности, при его недоверии к людям и одного «не такого» взгляда Тани могло быть достаточно. Теперь уже он сам искал возможность убедиться, что она не лучше других, а кто ищет, тот находит.

В один прекрасный вечер Андрей выследил, как Татьяна прошла домой в сопровождении мальчика из соседнего класса, у которого был собственный магнитофон. Что подумал Андрей, я не знаю. Знаю, что он сделал: бросил кирпич в Танино окно и убежал, – возможно, в слезах и страданиях.

Нет, не стекло разлетелось вдребезги, погибла еще одна, быть может последняя, надежда на спасение. Не впервые в своей жизни Андрей оказался на перекрестке двух начал: мрачного и светлого. Куда идти, в какую сторону? Сделать ли попытку оставить Бонифация и зашагать вслед за Татьяной? Убежден, Андрей прекрасно понимал перспективу, связанную с одним и другим решениями, – и все же он бросил кирпич в свое будущее. Собственной рукой. Почему? Каков механизм его поступка? Что там сорвалось у него, не зацепилось за благоразумие, хотя бы за инстинкт самосохранения?

Сократу принадлежат слова: «…Я решил, что перестану заниматься изучением неживой природы и постараюсь понять, почему так получается, что человек знает, что хорошо, а делает то, что плохо». К сожалению, Сократу не хватило жизни, чтобы ответить на вопрос. «Процесс преобразования моральных норм в конкретные поступки – это во многом еще очень не ясный и не изученный процесс», – заявил на страницах «Литературной газеты» советский психофизиолог П. Симонов.

Но, допустим, Андрей Малахов удержался бы и не бросил кирпич в окно, не порвал бы свою дружбу с Таней Лотовой. Любой его мотив нас бы устроил? Нет, не любой. Мы хотели бы, чтобы «хороший» поступок Андрея был совершен не потому, что так надо поступать, а потому, что Андрею так хотелось бы, чтобы он не мог иначе, чтобы он привык к подобного рода поступкам. Однако для этого подростку необходим эмоциональный опыт, необходима нравственность, ставшая его натурой, – но откуда они у Андрея? За пятнадцать прожитых лет человек еще не умеет накапливать опыт. Значит, «не до жиру», и мы готовы согласиться с поступком, который опирался хотя бы на понимание Андреем своего долга. Но для того чтобы поступать вопреки желанию, то есть «по долгу», нужны высокое сознание, сильная воля и умение руководить собой. Увы, в пятнадцатилетнем возрасте подростки, как утверждают психологи, еще лишены возможности полностью овладеть аппаратом волевого и сознательного управления своими потребностями и желаниями.

Печально и то обстоятельство, что взрослые не могут силой навязывать детям правильных решений, они способны только поддержать их собственные усилия, дать им ускорение, но первый толчок должен идти изнутри! Этот толчок был у Малахова негативным: он бросил в окно кирпич…

Я прихожу к жестокому для Андрея выводу, что независимо от того, изучен или не изучен механизм совершения различных поступков, судьба Малахова была прежде всего в его собственных руках. Никто, кроме Андрея, не виноват в том, что он не сумел, оказавшись на перекрестке двух начал, избрать правильное продолжение. Но скольких усилий стоило ему мужественно пережить событие? Не брать в руки кирпич? Дождаться следующего дня и разрешить недоразумение с Татьяной? Сохранить ее дружбу? Спасти надежду на собственное спасение?

На другой день, уже в классе, он сделал Лотовой подножку, продолжая мстить. Она неудачно упала, и с сотрясением мозга ее увезли в больницу. Такого «перевыполнения программы» Андрей и сам не ожидал и был, наверное, обескуражен, но вдруг почувствовал, что его больше заботит не состояние Татьяны, а то, как он теперь выкрутится из неприятной истории. «А пусть докажут, что я не случайно!» – подумал он по своему обыкновению и начиная с этого момента быстро и удивительно легко избавился от первого чувства. Разрыв с Татьяной он воспринял как избавление от сомнений по поводу Бонифация и всего, что с ним было связано, как долгожданную возможность вновь превратиться в того, кем он был прежде.

В колонии, вспоминая по моей настоятельной просьбе о Лотовой, Андрей не только демонстрировал полное безразличие к ней, но уже, думаю, был в этом искренен. На вопрос, почему вдруг однажды он помог девчонкам тащить батарею, Андрей долго не мог ответить, потому что не помнил самого факта, да так и не вспомнив, сказал: «Наверное, силу хотел показать, при чем тут Лотиха?» И Татьяна, если читатель не забыл, на мой вопрос: «Вы вспоминаете Андрея?» – ответила: «А зачем?»

Спасение не состоялось.

ХАМЕЛЕОН. Не могу не рассказать еще об одной попытке вернуть Андрея на путь истинный. Роман Сергеевич, узнав о заседании комиссии, решил воздействовать на сына испытанным методом: поркой. Из этого ничего не получилось, и не потому, что физическое наказание никогда не действовало и не могло подействовать на Андрея, а потому, что сын впервые в жизни вдруг оказал отцу сопротивление. Преодолеть его Роману Сергеевичу, как я понимаю, ничего не стоило, но когда он увидел ощетинившегося Андрея, и отвертку у него в руках, бог весть откуда взявшуюся, и бешеные глаза, он где-то внутренне сломался и, хотя издали щелкнул сына солдатским ремнем, предпочел тут же отложить его в сторону и более судьбу не искушать.

И задумался. Тоже впервые в жизни. На следующий день Роман Сергеевич, созвонившись с Шуровым, явился в милицию. Там состоялся у них разговор, подробности которого оба они не помнят, за исключением единственной – Олег Павлович надоумил Малахова срочно подключить к делу заводских ребят: пусть, мол, возьмут над мальчишкой шефство, хуже не будет.

В обеденный перерыв, как потом, криво усмехаясь, вспоминал Роман Сергеевич, он нашел Сашу Бондарева, которого, ко всему прочему, знал как слушателя собственных лекций по технике безопасности, и сказал ему: так, мол, и так, ты отличный самбист, Саша, душа-человек, авторитетный бригадмилец, прекрасный слесарь, – помогай, чем можешь! Улыбнувшись в ответ двумя рядами белых зубов, Саша Бондарев сказал: «Ну что ж, Роман Сергеевич, при случае, конечно, займусь, вы нас познакомьте».

Случай скоро представился. Только прошу читателя не обвинять меня в вымысле, такой роскоши я не могу себе позволить в документальном повествовании, хотя и понимаю, что столь драматический оборот дела способен вызвать подозрение в его реальности. Так или иначе, а однажды вечером, отправляя Андрея на очередное «задание», Бонифаций вдруг сказал: «Слушай, Филин, а не оформить ли мне над тобой официального шефства? Смотри, доиграешься – и оформлю, тем более твой отец просил!»

У меня такое впечатление, что Андрей в какой-то момент оказался обложенным со всех сторон – в окружении, из которого не было выхода.

ОДИНОЧЕСТВО. Осталось «пять минут» до ареста Малахова. Читатель уже имеет представление о том, как относились к нему самые разные люди, пока он был на свободе. А как относятся сегодня – к уже осужденному, получившему срок, живущему в колонии? Быть может, их сегодняшнее отношение даст нам еще один ключ к пониманию прошлого? Вправе мы или не вправе ожидать пощады к этому опрокинутому и поверженному жизнью человеку, а в самом факте пощады – надежду на то, что кто-то мог в ту пору остановить Андрея?

Передо мной сидел десятый «Б», в котором должен был учиться Малахов, не стань колония его «университетом». Я обратился к школьникам с таким вопросом: «Если бы вы были судьями, на какой срок вы осудили бы Андрея за его преступления?» Ответы посыпались со всех сторон: «Я на три года!», «А я на восемь!», «Я на пять!» Один аккуратный юноша в очках поразил меня более всех, он спросил: «А на сколько можно?» Потом ребята, как бы оправдывая свою безжалостность, с удовольствием и даже с некоторым сладострастием вспоминали негативные качества и поступки Малахова. Я понимал справедливость их слов и оценок, но окраска каждого эпизода и всеобщая кровожадная веселость чрезвычайно меня смущали.

Да, Андрей был плохим человеком – мстительным, злобным, жадным, замкнутым, неопрятным по внешнему виду и недостойным во многих своих проявлениях, – но чему тут радоваться? Зачем его добрые чувства к Татьяне Лотовой трактовать так, будто Малахов был «бабником», как сказала одна десятиклассница при веселом одобрении всего класса? Почему сознательный, вызванный болезненным самолюбием отказ Андрея отвечать у доски породил всеобщую уверенность в его бездарности и тупоумии? Я говорю в данном случае не о кривом зеркале оценок, а о тенденции, имеющей обвинительный уклон, хотя никто из школьников даже попытки не сделал разобраться во внутренних мотивах человека, поступающего так, а не эдак, и не чужого им человека, а восемь лет просидевшего бок о бок за одной партой. С таким «портретом» Андрей, конечно же, имел пониженный статус среди школьников, в результате которого потерял к ним всяческий интерес, но увеличил интерес к собственной персоне. Это не могло не привести подростка к инфантильности и эгоцентричности, что еще более оттолкнуло класс от Малахова, еще более усилило взаимную изоляцию. Но у Андрея, как у любого живого человека, была естественная потребность в общении, и, раз она не удовлетворялась в школе, ей суждено было удовлетвориться в каком-нибудь другом месте. В каком, если не на улице, не в «сходняке», не в обществе Бонифация? А там, желая укрепиться и как бы в благодарность за «понимание», Андрей стал исповедовать нормы морали, ничего общего не имеющие со школьной, что довершило полную изоляцию, – примерно так объяснили бы механизм явления психологи.

«Вы знаете, – сказал я, – как называла Андрея бабушка Анна Егоровна? Она звала его Розочкой… – Мгновенный хохот всего класса, без секунды промедления. У них такой настрой, подумал я, или это действительно смешно? – А кто может припомнить об Андрее что-нибудь хорошее?» Было долгое недоуменное молчание. Они не могли понять, чем вызван мой «странный» вопрос. Не совершил ли Малахов в колонии подвиг, не «заткнул ли собой чего-нибудь», как сформулировал потом свои подозрения тот же аккуратный десятиклассник в очках, и вот, мол, теперь корреспондент доискивается истоков благородного поступка Малахова, а класс, выходит, так глупо промахнулся! Я молчал, не подтверждая, но и не опровергая их домыслов, и вскоре кто-то робко произнес: «Вообще-то он умный был, только придуривался!», «Задачки решал здорово!» – добавил другой. «А я видела, как он пришил первокласснику пластмассовую снежинку на пальто!», «А однажды мы собирали металлолом, он отобрал у нас тяжелющую батарею, отнес к сборному пункту и еще прихватил кровать!», «А при мне он подложил какому-то октябренку в портфель шоколадную медаль!» – я едва успевал записывать.

Собственно, такой поворот не явился для меня неожиданностью. Еще до разговора с десятым «Б» я задал аналогичный вопрос взрослым, имеющим дело с Андреем Малаховым. Они проходили те же стадии: от безжалостности – через недоумение – к мучительным воспоминаниям о добродетелях моего героя. Они тоже смутно подозревали «нечто», лежащее в основе моей любознательности, как будто хорошее о человеке можно вспоминать только по хорошему поводу, а по плохому надо вспоминать только плохое. Шеповалова сказала: «К чему вам это? От нас уж могли бы не скрывать!» – «Поверьте, – ответил я, – ваше предчувствие вас обманывает, я просто интересуюсь уровнем объективности людей, окружавших Малахова». Она взглянула на меня с недоверчивостью: «Ну хорошо. Объективно? Пожалуйста. Он был откровенным. Спросишь, бывало: учиться хочешь? Нет! – не выкручивался, как другие. А дома, спросишь, плохо? Плохо! Кроме того, у него были какие-то способности, не помню только, к чему именно, то ли к математике, то ли к рисованию, хотя, кажется, рисовала его мать, а не он…» Евдокия Федоровна тоже вспомнила, как она выразилась, один «странный и алогичный» поступок Андрея, когда однажды, явившись в класс, она застала ребят торжественными и притихшими, и «сам» Малахов вдруг преподнес ей огромный букет цветов. Тот день был днем ее рождения, она прослезилась, а потом случайно узнала, что не кто иной, как именно Малахов, «раскопал» откуда-то ее дату, собрал деньги с ребят и лично покупал на базаре цветы. «До сих пор не понимаю, – сказала Евдокия Федоровна, – зачем ему было нужно, из каких корыстных побуждений». И отец отметил у сына одну положительную способность, хотя начал с того, что «осудили Андрея правильно, пусть теперь посидит и поумнеет»: «Он брал на сообразительность, как я, – не без гордости произнес Роман Сергеевич. – Потому и шли у него задачки. А вот физика не шла, ее без формул не возьмешь, а формулы учить надо и запоминать – это ему не по нутру было». Сам Андрей, кстати сказать, свои математические успехи объяснял иначе: «Дак я с детства приучен считать деньги!» Что касается Зинаиды Ильиничны, то она вспоминала о сыне стертыми словами, больше заботясь о том, какое впечатление производит на корреспондента лично она сама, нежели Андрей: «Он помогал мне по дому, повышал свой культурный уровень чтением, никогда не произносил нецензурных слов, а однажды я попросила его снести с третьего этажа нашу неходящую соседку, когда они переезжали на дачу, и он мне, конечно, не отказал…»

Я затеял все эти разговоры вовсе не для того, чтобы устанавливать чью-либо вину или уличать кого-то в жестокосердии. Как писал Ф. Достоевский, «совесть не сказала им упрека», и по сравнению с этим мои упреки были бы пушинкой, не более. Я хотел единственного: выяснить степень отверженности Андрея Малахова от коллектива, в какой-то мере способного быть гарантом его нормального поведения. В колонии он как-то признался мне, что последние годы ему приходилось от всех таиться: «Отец меня научил: не показывай мыслей наружу, потому что все люди враги! И точно, про беду дома скажешь – еще добавят, в школе скажешь – засмеют. А все радости у меня были в кражах, однажды восемьдесят рублей в сумке оказалось – знаете, как распирало? Да разве скажешь кому…»

Татьяна Лотова молчала. Я буквально испепелял ее взглядом. Ни единого слова! Между тем реакция ее была непосредственной: вместе с классом она смеялась, вместе задумывалась, хотя и избегала на меня смотреть. Когда мы закончили разговор, я не удержался и прочитал классу мораль на тему о великодушии и благородстве и ушел, оставив их в аудитории, надеясь на то, что хоть что-нибудь, может быть, они и поймут. В школьном коридоре мне вдруг бросилась в глаза табличка, на которой было написано: «Октябрятская группа «Солнышко». Я остановился под этим теплым названием, очень уж контрастирующим с той холодной атмосферой, которую встретил в десятом «Б». И тут ко мне сзади неслышными шагами подошла Таня Лотова. Она подошла и сказала: «Вы не подумайте, что и я, как все. Мне просто при них не хотелось. Я хочу вам сказать, что Андрей… ну, в общем, был очень одиноким. Одиноким среди одиноких…» – и убежала с глазами влажными, не пустыми.

VIII. ВНИЗ ПО ЛЕСТНИЦЕ

РАЗГОВОР С ПСИХОЛОГОМ В КОЛОНИИ.

П с и х о л о г. Представь себе, что некий Толик примерно твоих лет срочно нуждается в деньгах. И тут у него появляются новые знакомые, которые предлагают участвовать в ограблении магазина.