Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Останки летчиков хорошо сохранились, отчетливо угадывались их контуры, а у Саши Егорова даже сжатые в кулаки ладони. Шестиклассники, стоя наверху, с ужасом смотрели вниз и плакали, прося Валентину Ивановну пустить их в яму. Она пустила Юру Токаленко, самого старательного и спокойного. Юра стал работать с ней в паре, они перебирали руками землю вокруг воздушного стрелка, и вдруг Юра случайно дотронулся до Саши Егорова, и Саша на глазах у всех превратился в прах. Юра побледнел, прошептал: «Всё!», молча вылез из ямы и куда-то пошел, Валентина Ивановна, бросив раскопки, тут же кинулась за ним, их не было до самого вечера, а потом они вернулись, оба опухшие от слез.

А за это время кто-то из ребят обнаружил наконец то, что с таким упорством и настойчивостью все они искали, что оказалось ключом к тридцатилетней тайне исчезновения экипажа – черный оплавленный кусочек металла с едва заметными цифрами. Его немедленно отправили криминалистам в Ворошиловград и, пока ждали ответ, починили и покрасили в Мариновке заборы у всех старух, мужья или дети которых не вернулись с войны. На четвертые сутки Василий Петрович Рудов привез заключение экспертов: металлический комочек оказался медалью «За боевые заслуги», имеющей номер 113492!

Нет, не скоро дело делается, скоро только пишется о делах. Год ушел, прежде чем стали известны имена летчиков, хотя механизм дальнейшего поиска кажется довольно простым. Трудно ли по номеру награды установить имя ее владельца? А по имени – номер части, в которой он воевал? И фамилию того, с кем ушел на последнее боевое задание? А затем трудно ли найти их довоенные адреса и по этим адресам их родных? И пригласить на перезахоронение останков и открытие памятника? Однако для того, чтобы все это сделать, нужны не столько формальные, сколько душевные возможности тех, кто окажется вовлеченным в орбиту поиска.

Все могло кончиться письмом, полученным из Центрального архива Министерства обороны СССР в ответ на запрос Валентины Ивановны Ващенко: «Установить данные летчика по номеру найденной вами медали не представляется возможным, так как централизованного учета медалей по номерам не ведется…» – и это была истинная правда, человек, подписавший письмо, не обманывал. И тем не менее, если не удовлетвориться таким ответом, если проявить настойчивость, если еще раз попросить, то можно попасть на человека, который услышит, поймет, почувствует, заволнуется и совершит невозможное, в результате чего в Красный Луч придет такое письмо: «Сообщаю, что медаль «За боевые заслуги» № 113492 была вручена 11 декабря 1942 года старшему сержанту Егорову Александру Александровичу, удостоверение № 290244, основание: приказ по 686-му авиаполку 8-й воздушной армии за № 1/4 от 6 декабря 1942 года», и подпись – тоже работника Центрального архива, но уже другого: Ковалев. А потом ребята написали десятки и сотни писем ветеранам войны, имеющим отношение к Восьмой воздушной армии, с просьбой вспомнить о погибших летчиках. И еще два письма они отправили по довоенным адресам, начав их не без душевного трепета примерно такими словами: «Мы знаем, что наше письмо вас очень взволнует, но мы хотим сообщить вам, что ваш сын…», и на конвертах этих писем крупными буквами написали: «Никто не забыт, ничто не забыто!» Шансы получить ответ у ребят были один к ста, потому что за тридцатилетие, минувшее с конца войны, а с начала еще больше, живые люди могли и переехать, и умереть. И потому, получив сначала телеграммы, а потом письма от родственников Катушева и Егорова, цитировать которые у меня просто нет душевных сил, и заметив, что обратные адреса их были совсем не те, по которым пошли письма из Красного Луча, ребята поняли, что и тут им повезло: они попали на добрых и отзывчивых людей в почтальонской форме. Вот уж было радости в «РВС», которая оправдала все тяжести, неудачи, столкновения и печали периода раскопок! В конце концов счастье каждого человека зависит в значительной степени от того, в каком соотношении встретятся на его жизненном пути люди: сколько плохих придется на одного хорошего, или сколько хороших на одного плохого.

8 мая 1973 года в Мариновке при огромном стечении народа состоялись похороны героев и открытие памятника. В почетном карауле стояли и сельские школьники, и ребята из «РВС», и солдаты, прибывшие, как доложил в рапорте их командир, «для отдания воинских почестей героям». Отец Алеши Катушева и родной брат Саши Егорова держались мужественно, а женщины села плакали громко и благодарно. В тот момент, когда солдаты дали залп из боевого оружия, взмыли вверх птицы, сильно задрожали ветки акаций, а на голове у брата Егорова стала пульсировать кожа, прикрывающая рану на черепе, и все это увидели и поняли, что он, тоже повоевавший и тяжело раненный, хоронит сейчас себя, а Сашу представляет приехавшим на эти похороны. Тут и он сам не выдержал, и тогда не выдержал Кирилл Иванович Катушев, и они на глазах у всех обнялись и поделили на двоих оставшиеся силы.

Так растворилась их последняя надежда на то, что Алексей и Александр, может быть, живы. Впрочем, никто из нас никогда не умел и никогда не научится до конца верить в смерть близких людей, даже если они умирают в нашем присутствии. Но как же тяжко смотреть на могилу в центре села, на обелиск, на мраморную плиту, на которой стоит дата гибели! Одно облегчение, что горечь утраты, что тяжесть потери, которую до сих пор Катушевы и Егоровы несли на своих плечах, теперь искренне и честно разделили с ними Валентина Ивановна Ващенко, Василий Петрович Рудов и ребята из «РВС» и еще многие из тех, кто не просто из праздного любопытства пришел на митинг.

8 мая 1973 года отряд «РВС» заступил на Вахту памяти и несет ее до сих пор, и будет нести дальше, потому что память – категория, не ограниченная никакими временными сроками и существующая до тех пор, пока у детей будут рождаться дети.

…На третий день поиска ребятам показалось, что они вышли на след Лили Литвяк.

ЛЕГЕНДЫ

РОМАНОВА БАЛКА. В Федоровке ребята нашли женщину, которая «лично слышала, – цитирую протокол опроса, – будто летом сорок третьего года у хутора Красная Заря упал самолет, в нем погибла летчица, но где он там упал, я не знаю и советую спросить у Токарева К. С».

Константин Сергеевич Токарев, житель Красной Зари, куда эрвээсы пешком добрались прямо из Федоровки, оказался глубоким стариком с совершенно белой головой. Сразу заволновавшись («Дедушка, да вы успокойтесь!»), он сказал, что после войны вернулся в разбитый хутор, «люди еще ковырялись в землянках», и соседка, которой сейчас нет в живых, рассказала ему, как в Романовой балке упал самолет, и в нем действительно была летчица. Соседка будто бы сама собирала ее останки, чтобы похоронить, ведь самолет при падении взорвался, – и, говоря все это Токареву, добавила: «Как у тебя, Костя, белые-белые были у нее волосы».

Рассказ старика поразил ребят, тем более что они уже видели фотографию Лили Литвяк и знали: она блондинка! Правда, ее брат Юрий Владимирович, с которым эрвээсы к тому времени наладили связь, в одном из писем сообщил, что «вообще-то Лиля была шатенкой, но считала красивыми только блондинок и потому пользовалась перекисью водорода». Позже, вернувшись из Красного Луча в Москву, я встретился с Юрием Владимировичем, и он, подтвердив ранее написанное, все же высказал такое сомнение: не очень, мол, верится, чтобы Лиля и на фронте возилась с перекисью. «Впрочем, – заметил он после паузы, – я рассуждаю с высоты своих нынешних лет, а ей в сорок третьем было всего двадцать, и к тому же, если вы знаете, она любила». – «Капитана Соломатина», – сказал я. «Да, Алешу».

Она любила Алешу Соломатина, командира своей эскадрильи. И Алеша помирал от любви к ней. Мне сказали об этом школьники, которые знали от ветеранов, а ветераны просто не могли не знать, потому что Алексей и Лиля ничего не скрывали, они любили друга друга в открытую, и прекрасное это чувство расцветало на глазах у всей армии, назло и вопреки войне.

Но было не суждено. Алексей погиб первым. И получил он не ту смерть, которой был достоин. Случилось так, что Лиля ждала его внизу, на поле, а он вел в небе, над аэродромом, учебный воздушный бой с молодыми летчиками, только что прибывшими в часть. И вдруг, перед посадкой, решил сделать «бочку», что было ему несвойственно. Пируэтов над аэродромом вообще никто не крутил, ни один летчик полка, риск считали неоправданным, и только Лиля думала иначе. Она обладала высочайшей техникой пилотирования и каждый раз, сбив фашиста, выделывала на малой высоте полную программу, в том числе «иммельманы»: свечой уходила вверх, колыхнув траву выхлопными газами. Начальство, да и сам Алексей, регулярно давали ей «шприца», но толку от этого было мало: глядели с земли, затаив дыхание, потом громко ругали, потом тихо гордились, – она привыкла к такой последовательности. И вот Алеша – то ли на радостях, что утром сбил особенно трудного немца, то ли потому, что внизу ждала Лиля, а его чуть-чуть «заедало» – прошел очень низко над полем, приготовился к «бочке», но что-то случилось с машиной, что-то заклинило, и нашли от Алексея Соломатина одну Звездочку Героя Советского Союза – без планки.

Через месяц Лиля писала домой: «Мамочка, дорогая, мне приснился сон, будто я на берегу, а на том берегу Алеша, и он зовет меня к себе…» Сон тут, разумеется, ни при чем, но это письмо было последним. С момента гибели Алексея, как вспоминает бывший механик Инна Владимировна Паспортникова, Лиля не прикасалась к бутылочке с перекисью, но в роковой день 1 августа 1943 года волосы ее были светлыми – еще не успели восстановиться.

До прихода ребят никто в Красной Заре, конечно же, и в мыслях не держал возможность раскопок. «Не знали, как выжить, – сказал Токарев, – еды никакой, одна работа, и только лет через десять немного очухались». – «Дедушка, – спросил кто-то из ребят, – а вы сами видели самолет? Где он упал в Романовой балке?» – «А в километре отсюдова, – сказал Токарев, – у дороги. Там, ежели приглядеться, должна быть выемка». – «Вы не пойдете с нами, дедушка, не покажете?» – «Нет, не пойду», – сказал старик, отвернулся и вдруг заплакал.

Его рассказ ребята записали в тетрадь «Протоколов опроса», дали старику расписаться, потом корявую подпись заверили в сельсовете, и это все, что осталось у них от Константина Сергеевича Токарева, который вскоре умер. Валентина Ивановна Ващенко первой узнала печальную новость и даже думала, стоит ли говорить детям, а потом все же сказала, решив про себя: пусть знают.

Пускай вообще все знают, все видят, все слышат – в конце концов, они взялись за дело, требующее взрослого мужества и натуральных чувств.

Стоял 1971 год. Ниточка, ведущая, как казалось ребятам, к Лиле Литвяк, счастливым образом попала в руки. Что теперь делать? Хватать лопаты, идти в Романову балку, находить у дороги выемку, а потом копать, теряя дыхание и покрываясь холодным потом? Замечу, кстати, что, если бы поиск пропавшей летчицы начался и закончился данными о Романовой балке, так бы оно и было. И вся война, наверное, уместилась бы в представлении детей в этот единственный самолет, который был бы не «вычитан» из романа, не воспринят на слух из чьих-то рассказов, а выкопан из земли собственными руками, то есть выстрадан и прочувствован. Но есть какой-то высший закон, по которому жестокая война, перемоловшая тысячи самолетов, не могла смириться с подобным масштабом, а потому и осложнила поиск Лили Литвяк, в тот же день предоставив новые и не менее достоверные сведения.

БАЛКА ОЛЬХОВЧИК. Прежде всего пришли два колхозника из Красной Зари, прослышав о целях отряда «РВС», и сказали, что еще мальчишками, помогая саперам разминировать поля, видели сбитый советский самолет и в нем изуродованный труп летчицы с  б е л ы м и  в о л о с а м и, но не у дороги в Романовой балке, а я балке Ольховчик, недалеко от высоты со шпилем, и хоть сейчас готовы проводить ребят на место.

Разговор этот состоялся под вечер, но не успело зайти солнце, как стал известен еще один адрес.

ХУТОР № 14. У хутора № 14 был в сорок третьем году аэродром «подскока» – совсем крохотный, расположенный очень близко к линии фронта и тщательно замаскированный. Такие аэродромы назывались еще «кинжального действия», они были рассчитаны на прием трех-пяти самолетов, обеспечивали внезапные удары по врагу и возможность мгновенно скрыться. Так вот, на этом аэродроме будто бы приземлилась однажды смертельно раненная летчица. Она спасла машину, а сама умерла. И будто бы командир БАО, батальона аэродромного обслуживания, приказал солдатам похоронить ее у лесопосадки, что и было исполнено. Нет там сегодня памятника, однако найти могилу нетрудно, если порасспросить местных жителей. «А что хоть за летчица? Не блондинка?» – «Не знаю, я лично ее не видела, но люди говорили – с длинной косой».

Эти сведения поразительным образом совпали с тем, что несколько позже узнала Инна Владимировна Паспортникова, бывший Лилии механик. В ответ на ее заметку, опубликованную в ростовской областной газете и посвященную воспоминаниям о Лиле Литвяк, пришло письмо отставного майора, служившего когда-то командиром БАО в районе села Куйбышево, – стало быть, того самого аэродрома «подскока», ибо хутор № 14 можно считать расположенным в районе этого села. Майор подробно описывал случай с посадкой раненой летчицы, утверждая при этом, что видел ее документы и ордена, но фамилию, к сожалению, не запомнил, зато теперь, после прочтения заметки, из памяти всплывает нечто «похожее на Литвяк». В письме, однако, ни слова не было о смерти летчицы и о похоронах возле лесопосадки.

Паспортникова немедленно переслала документ ребятам, но это случилось, повторяю, позже, а тогда эрвээсы знали только, что летчица была с длинной косой, а это делало ее непохожей на Лилю. Тем не менее ребята готовы были тут же двинуться на хутор и пошли бы, если бы их не отвлек еще один адрес, заманчивость которого была несомненна: эрвээсам сказали, что в Верхне-Кондрючем проживает женщина, которая «точно знает, когда, где и как погибли летчики». Откуда? «А это вы у нее спросите».

СЕЛО РЕБРИКОВО. Утром вышли из Красной Зари, в полдень были на хуторе Верхне-Кондрючий, без труда разыскали загадочную женщину, и выяснилось: она работала летом сорок третьего года официанткой на аэродроме, где базировался – надо же такое везение! – 73-й истребительный полк Лили Литвяк. «Литвяк? – сказала она. – Лиля? Еще бы, конечно, помню. Возила в кабине живые цветы. У нее еще платье было с чем-то зеленым. Весь полк ходил в трауре. Она сгорела над Ребриково, в тот день никто из офицеров не пришел в столовую…» Рассказчице было во время войны не более двадцати лет, она прекрасно помнила мельчайшие подробности офицерского быта, множество дат и событий, даже меню в столовой в день гибели Литвяк и, как мы уже слышали, платье «с чем-то зеленым», которое действительно было у летчицы, она повезла его в Москву в марте 1943 года, когда ей дали отпуск.

Провожала Лилю вся эскадрилья, а перед отпуском Литвяк в составе шестерки Яков ввязалась в бой с тридцатью шестью «мессерами» и – что самое неприятное – «фокке-вульфами», на которых летали настоящие звери из знаменитой Берлинской школы асов. «Фокке-вульфы» тогда впервые появились на фронте, они имели четыре пушки и два пулемета, то есть мощный лобовой огонь, и к нему еще надо было приспособиться. И все же Лиля двоих подожгла. У нее это здорово получилось, причем один оказался матерым асом, лично Гитлером награжденным тремя железными крестами. Но и сама нарвалась: осколок в плечо и осколок в ногу, а Як задымился, ему повредили левую плоскость, фюзеляж и бензобак, во все стороны торчали ошметки. Чудом ей удалось дотянуть машину до аэродрома и посадить на «пузо», шасси тоже не вышло. От госпиталя Лиля наотрез отказалась, и тогда командир полка Баранов настоял на отпуске, потому что свободных машин все равно не было, а эту предстояло чинить.

Устроили проводы: немного выпили, закусили мочеными яблоками, откуда-то привезенными Барановым, и попели песни. Лиля обожала: «И кто-то камень положил в ее протянутую руку», но лучше всего получалась хоровая: «Это было под небом тропическим, на Сандвичевых островах» с припевом: «Тир-ля-ля, тир-ля-ля и фиау, ули-фули альмау уа». Летчикам было от восемнадцати до двадцати, они еще не расстались со школьным репертуаром, а Баранова, имевшего тридцать пять лет от роду, чистосердечно полагали стариком и звали Батей. Батя был уникальной личностью. В особенно жаркие дни он выходил на аэродромное поле босиком, в белой рубашке с засученными рукавами и давал истребителям запуск саблей, неизвестно откуда и как добытой. Когда однажды его застал командующий Восьмой воздушной армией генерал Хрюкин, он только и произнес: «В каком вы виде, Баранов!», но обошелся без нагоняя. О Бате говорили, что его «любят снизу, а уважают сверху», он отличался личной храбростью и человеческой добротой, а погиб он 5 мая 1943 года – раньше Алексея и Лили. Полк принял Голышев, а кто стал командиром после гибели Ивана Голышева, Лиле уже не суждено было узнать.

От тех проводов сохранилась фотокарточка: облепили со всех сторон командирскую «эмку», пришедшую за Литвяк, кто как мог, так и устроился, Алексей Соломатин – поближе к Лиле, положив руки на капот, на руки склонив голову и задумчиво глядя прямо в зрачок объектива. А Батя сел на подножку и так, чтобы были видны новые сапоги из желтой лосиной кожи, которую летчики доставали, обдирая баки со сбитых «Юнкерсов-88», хотя и знали, что кожа только для форса – совсем непрактична, поскольку не держит воду. Все невозможно молодые и красивые, мужчины тщательно выбриты, лица спокойные, на гимнастерках ордена, в глазах благородная снисходительность по отношению к Лиле, а у нее чуть виноватая улыбка: она вернется дней через десять и кого-то из них непременно недосчитается, – вы уж простите, мальчики, и прощайте.

Юрий Владимирович, которому было тогда пятнадцать лет, хорошо помнит, что сестра приехала во всем военном, но тут же переоделась в платье с зелеными оборками и пошла бродить по Москве. А мама тем временем села штопать ее белье, потому что оно было в нескольких местах иссечено мелкими осколками. Лиля вернулась с двумя подружками, потом прибежала Катя Буданова, ей тоже дали отпуск, но несколькими днями раньше, они крутили патефон, громко звучала «Риорита», было шумно и весело, а Анна Васильевна все еще штопала мужское белье своей дочери, не уронив при этом ни единой слезы: и Анна Васильевна, и Владимир Леонтьевич были характером в дочь.

«Но откуда вы знаете, – спросили ребята бывшую официантку, – что сгорела Литвяк именно над Ребриковом?» – «Мне офицер сказал. Он сам видел. Он был в том бою. А я иду и вижу: плачет. Ты чего, говорю, срам-то какой. И тут он сказал: «Лилю над Ребриковом сбило, это я ее не прикрыл».

Но нет, не Лиля погибла над Ребриковом, – ошиблась славная женщина, подвела ее память, – там погибла Екатерина Буданова, лучшая подруга Лили: ее машину подожгли над селом, Кате перебило обе ноги, но она, умирая, все же тянула истребитель, сколько могла, дотянула до Ново-Красновки, посадила прямо в поле, а потом умерла на руках у местных жителей, – они и поставили ей памятник в центре села. Подруги и в отпуске были вместе, и на «четверге» в «Комсомольской правде», и весь фронт рядом прошли, как на него попали. Катя Буданова была замечательной девушкой. За высокий рост, за короткую стрижку, за огненно-рыжий чуб, торчащий из-под фуражки, как у донского казака, за мужской характер и отчаянный нрав дали ей в полку мужское имя – Володя. По удивительному совпадению, Катя Буданова за сутки до гибели видела сон: кто-то звал ее с другого берега реки. Она сказала об этом Паспортниковой, и Инна Владимировна на всю жизнь сохранила светлую память о девочках, которые видели одинаковые сны и разделили одну судьбу.

Обстоятельства гибели Кати Будановой выяснились не сразу, года через полтора, когда подняли архивные документы и тщательно их проверили. А в том летнем походе, выслушав бывшую официантку, ребята совсем растерялись. Выходило так, что можно было искать Лилю и в Романовой балке, и в балке Ольховчик, и в селе Ребриково, и на хуторе № 14, и шансы были примерно равные.

Когда один и тот же человек находится сразу в четырех местах, это значит, что он превратился в легенду.

А тетрадь «Протоколов» не закрывалась: небольшой клочок донецкой земли оказался густо усеянным погибшими летчиками, пехотинцами, артиллеристами, саперами, конниками, танкистами, ополченцами, участниками подполья. Что же касается именно летчиц, то их, если судить по рассказам местных жителей, покоилось в этих местах даже больше, чем было в наличном составе Восьмой воздушной армии. Откуда ж они брались? Не иначе, я думаю, как из щедрой памяти людей, хранящих светлую благодарность тем, кто мог бы, став матерями, продолжить себя в собственных детях, но отдал жизнь во имя ее продолжения в чужих. «А кто не пришел на свидание, тем в памяти жить навечно, – цветите, цветите, яблони, девчата спешат на встречу…»

Война входила в души детей не со стороны громких побед, но наглядно объясняла их происхождение.

ХУТОР № 14. В то лето 1971 года Валентина Ивановна Ващенко приняла мудрое решение не торопиться с раскопками. Она уже тогда поняла, что главное в деле, ею затеянном, не достижение результата, а процесс движения к нему. Собственно говоря, в этом и заключается основная педагогическая и воспитательная идея следопытства. И как факт: операция «Белая лилия», в ту пору провозглашенная, растянулась на восемь долгих лет, если считать по сегодняшний день, который тоже не есть последний.

За эти годы через отряд «РВС» прошли несколько поколений школьников. Одни ребята, побывав в летнем походе, успевали всего лишь собрать сведения о погибших воинах, но покидали школу прежде, чем начинались раскопки. Другие, участвуя в раскопках, не всегда успевали находить имена погибших, разыскивать их родственников и открывать обелиски на местах новых захоронений. Однако весь отряд «РВС», в каком бы составе он ни был в каждый конкретный момент, обладал всей суммой знаний, мыслей и чувств, накопленных предыдущими поколениями. Без колб и химических реактивов шла поразительной силы нравственная реакция, у которой был один и постоянный катализатор – Валентина Ивановна Ващенко. Программа ее действий, тщательно продуманная с самого начала, была рассчитана на единственный эффект: воспитать детей, способных строить спою жизнь, чтобы прошлое помогало жить завтра.

Итак, летом 1971 года она приняла решение не трогать землю – только фиксировать. Но здравый смысл, как известно, хорош, когда молчит сердце. В один из последних дней похода ноги сами привели отряд на хутор № 14, поблизости от которого когда-то был аэродром «подскока». Пришли. Увидели четкие следы капониров. Довольно быстро обнаружили рощу, бывшую тридцать пять лет назад лесопосадкой. Возле нее – два холмика, которые, естественно, приняли за могилы. Ни памятников, ни дощечек с фамилиями, – стало быть, можно копать.

Была середина дня. Вынули из чехлов саперные лопаты и, поочередно сменяя друг друга, взялись за дело. Под первым холмом ничего не обнаружили. Стали вскрывать второй. День уже клонился к вечеру, а нервное напряжение не угасало. В этот момент мимо проходили две женщины, и одна из них с удивлением спросила: «Дети, что вы здесь роете?» Когда ей сказали, она улыбнулась: «Да нет, ребята, мы всех давным-давно перенесли в братскую могилу». – «А кого это всех?» – «Из-под этого холма – трех солдат. Из-под этого – девушку». Эрвээсы онемели и боялись задать главный вопрос, на который решилась Валентина Ивановна: «Летчица? Блондинка?» – «Нет, – спокойно сказала женщина, – не летчица. Медсестра. С длинной косой. Я сама ее переносила, волос был черный».

На следующий день, уже в сельсовете, ребята получили списки похороненных в братской могиле, и там среди прочих была женская фамилия, после которой стояло: «медсестра», а затем ссылка на документы, «обнаруженные при трупе».

Так умерла еще одна легенда, родив при этом другую.

РОМАНОВА БАЛКА. И уж совсем в последний момент, буквально по дороге домой, отряд заглянул в Романову балку. Им и в голову не пришло, как близко они были от цели. Однако случилось так, что поверхностные раскопки на месте, указанном стариком Токаревым, ничего существенного не дали, тем более что Валентина Ивановна ошибочно взяла на каких-то полметра в сторону.

И только спустя семь лет, уже опытными поисковиками вернувшись на это место, работая «по всем правилам», то есть штыковыми лопатами и с привлечением бульдозера, они нашли то, что искали, и содрогнулись, найдя.

Обнародовать результат раскопок своими словами я не могу, у меня просто не поворачивается язык, мне легче это сделать, процитировав бесстрастный документ, составленный 14 августа 1977 года:

«Экспедиционный отряд «РВС» краснолучской средней школы № 1, осуществив раскопки на месте гибели советского самолета в районе хутора Красная Заря, обнаружил обломки самолета (детали винта, часть мотора, куски брони, плексигласа и дюраля), а также останки летчика (кости нижних конечностей, ребер, части таза и черепа, зубы). Обнаруженные останки позволили точно определить их анатомическое строение. При осмотре заведующим Мариновским фельдшерским пунктом было установлено, что останки скелета принадлежат женщине, о чем и составлен настоящий акт».

…У Лили были зеленые глаза и маленькая изящная фигура.

МОСКВА. Начиная с того момента, как выкопали первый обломок, в душу Валентины Ивановны вкралось сомнение: истребитель или штурмовик? Всячески сопротивляясь этим мыслям, Ващенко глядела на искореженные куски металла и как бы не видела того, что свидетельствовало против Яка и в пользу Ил-2. Но потом, когда яму зарыли, а все найденное аккуратно выложили на расстеленный кусок брезента, сомнения обернулись реальностью: похоже все-таки, что штурмовик.

А Лиля летала и погибла на истребителе! Стало быть, одно из двух: если это Лиля – должен быть истребитель. Если же найден Ил-2 – значит, другая летчица. Однако женщин, воевавших на штурмовиках, было в Отечественную войну очень мало, а в Восьмой воздушной армии просто ни одной. Воздушными стрелками их, правда, иногда «возили», но если найденная женщина – воздушный стрелок, куда, в таком случае, девался летчик? Спасся на парашюте? Все эти вопросы будоражили воображение ребят.

В один прекрасный день Валентина Ивановна выехала в Москву. Ее провожали всем отрядом. Эрвээсы внесли в вагон полиэтиленовый мешок, в котором лежали некоторые детали найденного самолета, тщательно вымытые и вычищенные, приготовленные для экспертизы.

Школа замерла в ожидании результатов.

ОГЛЯНИТЕСЬ ВПЕРЕД…

В тот роковой день Лиля Литвяк в составе шестерки Яков возвращалась домой. Как вспоминает бывший командир эскадрильи Дамнин, они долго елозили над Матвеевым курганом, прикрывая наши войска, а потом, проверив время, он дал команду разворачиваться и уходить. В этот момент из облаков, со стороны солнца, выскочили «мессеры». Их было штук десять, они, вероятно, «поддежуривали», а бензина у наших было ровно столько, чтобы дотянуть до базы и «плюхом» садиться на землю. По этой причине Дамнин решил боя не принимать, тем более что заметил еще одну армаду, уже с другой стороны – примерно из двадцати «мессершмиттов». Резко бросив машину вниз, Дамнин выскочил из кольца и пошел, не оглядываясь, домой, уверенный в том, что остальные последуют его примеру. Только на аэродроме он узнал, что Литвяк не вернулась – единственная из всей шестерки.

Надо же такому случиться, что буквально за день до этого в полк прилетел на «дугласенке» командующий Восьмой воздушной армией генерал Хрюкин и, словно предчувствуя беду, сказал комэску: «Запомни, Дамнин, если вернешься без Лили, сверну голову!» Генерал был решительным человеком, и Дамнин в тот же день заменил молодого летчика, который был у Лили ведомым и уже не раз оставлял ее без прикрытия, на парня крепкого, не из трусливых – то ли младшего лейтенанта Табунова, то ли сержанта Евдокимова, Дамнин сегодня уже запамятовал. Факт тот, что на Матвеев курган Лиля повела другого летчика, и этот другой, вернувшись, сказал, что все случилось так быстро и неожиданно, что он как-то сразу потерял Лилю, и куда она девалась, не знает. Правда, ему почудилось, что какой-то сумасшедший Як пошел навстречу армаде, но он не поверил своим глазам и поспешил вслед за комэском.

Был еще один свидетель несчастья – летчик Борисенко, Герой Советского Союза, который описывает ситуацию иначе: никаких армад он не заметил, а просто вынырнул из облаков шальной «мессершмитт», дал очередь по ближайшему Яку, оказавшемуся неприкрытым, прошил ему хвост и тут же смылся. Як был Лилин, она мгновенно бросилась к «мессеру», во всяком случае, у Борисенко сложилось такое впечатление, потому что Лиля исчезла в том направлении, куда удирал фашист. Круто развернувшись, Борисенко устремился за ней, прошел насквозь огромное облако, потом огляделся и ничего не увидел: ни Лилиного самолета, целого или подожженного, ни ее парашюта, ни подлого «мессера». Горючего оставались слезы, и он вернулся домой, надеясь, что с Лилей все обошлось. По мнению Борисенко, взять ее в открытом бою никто не мог, а только «поддежурить» и сбить так, как сбили: из-за угла.

Вот, собственно, и вся история Лилиной гибели.

Тридцать пять лет прошло с тех пор – срок немалый. А время, как известно, обладает странной способностью не только стирать из памяти одни подробности, но и добавлять другие. Где истина, где легенда – понять становится все труднее, и, вероятно, лишь здравый смысл может быть компасом в лабиринте давно минувших событий.

Что же подсказывает здравый смысл читателю? Погибла Лиля в донецком небе или, быть может, «живой и невредимой» угодила в немецкий плен?

Впрочем, я, кажется, поторопился с этим вопросом.

Как мы уже знаем, в конце лета 1977 года, после раскопок в Романовой балке, Валентина Ивановна Ващенко, сложив в полиэтиленовый мешок обломки самолета, выехала в Москву для встречи с экспертами: если они скажут, что ребятами найден истребитель – это машина Лили Литвяк, но если скажут, что штурмовик – значит, останки пилота принадлежат какой-то другой белокурой летчице, имя которой надо устанавливать.

Школа, написал я, замерла в ожидании.

Но чего, позвольте спросить, ждали ребята? Получится истребитель – и можно вздохнуть с облегчением: стало быть, Лиля лежит в земле, прочь подозрения? Окажется штурмовик – ну что ж, возможен и плен, чего не бывает? Соответственно воздержимся от решения вопроса: хороший она человек или не очень? Так?