Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц)

Ну что ж, презирать его за жмотство «не по годам»? А он говорит: «Когда я жил в деревне с мамой, папой и бабушкой, я думал, что все берется из погреба. Маслице? Бабушка лезет в погреб. Молочко? Снова в погреб…»

Узнал человек цену деньгам, понял, сколько весит копеечка.

То ли от деревенского своего происхождения, то ли по причине полной самостоятельности, но Игорь довольно быстро научился и готовить, и стирать, как заправский холостяк, и штопку класть, а однажды сам себе переделал брюки, как раз в то время, когда учился танцевать новый модный танец. Ну, конечно, умел и плотничать, и столярничать – кто из деревенских в таких делах не мастак? – и мог при случае накосить сена и даже подоить козу или корову.

Рабочие на буровой считали его «мужиком обстоятельным и безупречным». В его честности никто никогда не сомневался («Оставь полтинник, он свой доложит»), и все отмечали в его характере человеческую доброту.

Когда смена отрабатывала свои пять суток, из города приезжала машина и увозила всех в Луганск. Дома Игорь снимал спецодежду, вывешивал ее во дворе, а через сутки отбивал засохший раствор палкой. Жил он на тихой и совсем не городской с виду улице. Чистенькая, зеленая, вся состоящая из деревянных домиков и крашеных заборов, на которых ржавели надписи о злых собаках, она начиналась сразу за переездом через железную дорогу и тянулась метров на триста, если не больше. Когда я однажды приехал к Игорю домой, все уличные собаки дружно облаяли такси, а на лай высыпали из калиток ребятишки. Собрались вокруг машины, словно впервые ее увидели – босиком, голые пупы, пальцы в носах, смотрят снизу вверх. «Где Игорь Липчук живет?» – «А он на лаботе!»

Вот этих ребятишек Игорь и катал на велосипеде каждое воскресное утро от дома до автобусной остановки, минут пятнадцать в оба конца. Он зашпиливал снизу брюки, выводил из калитки своего «жеребца», а дети уже торопились со всех сторон, протягивая Игорю руки: они знали, что с грязными ногтями на «жеребце» им не сидеть.

Все люди вокруг были для Игоря «добрыми» – счет им он вел со своей первой учительницы, которая за верный ответ давала ученикам конфеты. С тех пор он вел себя с окружающими так доверчиво, словно, кроме конфет, от них ничего нельзя получить. Пока что ему везло: обижали его редко. «А злых людей ты встречал?» Он ответил немедленно, без сомнения: «Да! Две недели назад в гастрономе!» И тут же выключился из разговора, больше ничего не сказал, не захотел вспоминать.

Кстати, с Игорем это случалось нередко: он умел замыкаться, уходить в себя. Вот делает что-то, говорит, и вдруг – полное отключение. Старший мастер Щетинин называл это состояние Игоря: «Не враг, не друг, не поймешь что». – «В такие моменты не попивает?» – спросил я. «Да нет, – ответил Щетинин, – в бутылку он не заглядывает».

В разговоре со мной Игорь тоже несколько раз становился трудным и загадочным. Однажды сказал: «Современные люди очень мало думают. Больше говорят. Вот и я скажу вам что-нибудь, а потом сам удивлюсь: а я-то и не думал, что так думаю!»

РАБОТА. Сама работа у Игоря несложная: по выражению Щетинина, «академиев кончать не надо». Ему подают наверх элеватор, он должен зацепить его за металлический столб, потом этот столб чуть-чуть подтянуть и опустить в скважину. И все дела. Но поскольку Игорь самый молодой из рабочих, каждую секунду: «Игорь, тащи раствор!», «Игорь, накапай шайзену!», «Игорь, вари обед!» Он у них еще за повара. Рядом с вагоном, где они жили, стояла плита. Игорь таскал воду, кипятил ее, потом клал в чугунок капусточку, морковочку, томатный соус, лучок… (как настоящая домашняя хозяйка, он называл продукты ласкательно), а сверх всего добавлял консервированное мясо. А на второе – жаренная на «сальце» «картошечка».

Сменщика у Игоря не было, работал за двоих в прямом смысле этого слова. Когда-то верховым рабочим была одна девушка, да ушла в отпуск и не вернулась. И вот теперь, весь грязный и мокрый, он торчит на «голубятне» под дождем и снегом, в жару и мороз, так что руку в кулак не сожмешь, и только тогда уходит спать, когда сменный мастер скажет: «Иди-ка, сынок, подремли». И даже те часы, которые урывает он в сутки на отдых, и то официально считается на работе.

Однако вы даже представить себе не можете, как все это ему надоело! Все, что он знает сегодня, спустя целый год после начала работы, он узнал в первый же день. Одно и то же, одно и то же, – ни ума не надо, ни образования. Когда ему впервые сказали: «Игорь, накапай шайзену на мозги», он рассмеялся. «Шайзеном» рабочие называли маленькую электростанцию, в которую каждые два часа надо было подливать масло. Когда же Игорю сказали об этом в сто первый раз, его передернуло.

Между тем претензий к нему нет. То, что заставляют, делает. «Рвения маловато» – единственная жалоба. Образования, мол, много, а охоты не проявляет. Вот ведь беда какая.

МЕЧТЫ И ФАНТАЗИИ. Он сам это рассказал, за язык я его не тянул. Другой на его месте подумал бы: а какое, например, я произвожу впечатление? Не глупо ли выгляжу? Что, мол, обо мне скажут? Тем более напишут? А Игорь – как срез горы: все открыто, все на виду, никакой хитрости.

Так вот, он мечтает однажды проснуться, плотно позавтракать, а на столе – путевка: в какую хочешь страну света! И поехал бы он сначала в Америку, оттуда – в Африку, а потом, на закуску, в Индию, которую считал самой загадочной страной на земле, потому что там жили и живут йоги. Свое путешествие он совершит, конечно, не на самолете со сверхзвуковой скоростью и не в купе международного вагона, а обычным путем: на жестком, но плацкартном месте. И чтобы вокруг были разные люди, чтобы всю дорогу они что-нибудь рассказывали, а сам Игорь чтобы был прилично одетым, – больше ему ничего но нужно. Затем он с каким-нибудь приключением вернулся бы в Советский Союз и поехал первым делом в Ленинград – посмотреть, как разводят мосты. Потом в Москву – как веселится молодежь и как работает метро. А потом он сел бы на воздушный шар, поднялся в небо и летел бы до тех пор, пока весь сжатый воздух из шара не вышел. И вот там, где он опустился бы – в Луганске, или на Камчатке, это безразлично, – работал…

– Кем?

Ну, профессию Игорь хотел бы нажить во время путешествия.

– Впрочем, – после паузы, – неважно кем. Хоть верховым рабочим на буровой!

– Позволь, чем же тебе сейчас плохо?

– А я не знаю, что такое хорошо, а что такое плохо. Когда узнаю, тогда и спрашивайте.

И отключился. Мы закурили, он подымил, потом вроде бы чуть-чуть отошел и, словно догадавшись, о чем я думаю, сказал:

– Это все бред сивой кобылы. Не мечты, а детские фантазии. А серьезно мечтать мне просто не о чем. Сегодня поел, поработал, поспал – и хорошо. А что завтра будет, я и думать не хочу.

– Но почему же? – возразил я.

В конце концов, он был ничуть не хуже других. И голова на плечах, и хорошие руки, и доброе сердце, и на «здоровьичко», по его собственному выражению, не жаловался – о врачах думал только тогда, когда болели зубы, и то не у него, а у батьки, и то это было всего один раз на памяти Игоря. Так что же человеку не хватало?

– Я не считаю себя неудачником, – сказал Игорь. – Может, это время такое неудачное?

– Ну, знаешь!

Мне было очень трудно с ним говорить. Он злился на самого себя и не умел подавить эту злость. И ему со мной тоже было трудно.

– Вы это поймете, – сказал он, – когда вам придется беседовать с человеком в два раза старше вас.

Помню, мы сидели тогда в его крохотной комнатушке, полтора метра на два с половиной, в которой стояли кровать и стул, заваленный книгами, а на стене висели две картины: «Три богатыря» и «Рыбак» в тяжелых багетовых рамах. В окно был виден кусочек чистой и совсем не городской улицы, а потом кто-то постучал в стекло и крикнул:

– Игорь, пошли на танцы!

ВНЕШНИЙ ВИД. Он был в том возрасте, когда каждый новый месяц делал его неузнаваемым. Он еще рос. Всего лишь год не видел дядю, а приехал в Луганск, и тот его не узнал. Жених! Вместо коротенькой челочки – волнистая шевелюра. Сорок третий размер ботинок. Басовые ноты в голосе. Высота – метр восемьдесят. «С твоим ростом, – говорили ему в деревне, – ты в армии не пропадешь!» Несет табачищем… А сам дядя маленький, худенький, и всего на двенадцать лет старше.

– Знаешь, Игорь, – сказал с тревогой, – мы теперь с тобой мужчины, и секретов между нами быть не должно.

– Да ты не бойся, – ответил Игорь, – я тебя не опозорю.

И улыбнулся прежней улыбкой, и дядя успокоился: он!

Стал Игорь в движениях чуть-чуть неповоротливым, солидным, спокойным. Медленно и вроде бы нехотя отойдет от буровой, а через секунду Щетинин хватится: где малый? Сидит на макушке огромного дерева. Как будто просыпается в нем другой человек, берет в свои руки вожжи, и удержать его уже никто не может. А потом сам же резко затормозит, вернет хозяину управление, – на, мол, с меня довольно, – и возвращается Игорь на место так спокойно и неторопливо, будто секунду назад не только не сидел на дереве, а даже дерева этого в помине не было.

Глаза у него ясные и добрые, нос курносый, лицо чистое, а руки громадные, рабочие, не холеные.

Нормальный парень.

Хорошо живет. Хорошо работает. Трудно думает. Ищет.

А почему бы ему не искать? Что он, бездельник какой? Или старик? Или в чем-либо ущемленный?

Кто из нас не читал книг, в которых великие путешественники еще в шестилетнем возрасте переплывали лужи, а великие композиторы давали концерты, когда носили еще коротенькие штанишки?

Я не хочу сказать, что это вранье. Я хочу сказать, что это исключение. Поиск самого себя – процесс, как правило, мучительный, долгий и, к сожалению, не всегда успешный. И чаще всего мы сами в этом виноваты: с одной стороны, не умеем помочь человеку, с другой стороны – искусственно прерываем поиск, считая, что «поискал, и будя».

Наш Игорь, как и все дети на земном шаре, тоже ходил в коротеньких штанишках, тоже шлепал по лужам, и рисовал, и пел, и традиционно прыгал с крыши сарая, и даже писал стихи. Это вовсе не значило, что из него должен обязательно получиться летчик, артист, мореплаватель или поэт. Просто шел естественный для ребенка процесс познания самого себя – первый этап поиска будущей профессии. Как известно, у детей интересы всегда больше их возможностей, тем более еще не открытых. Потому-то поиск и идет сначала широким фронтом, а затем постепенно сужается, пока не станет целенаправленным, острым, пока на острие не засверкает талант.

А когда он должен засверкать? В момент получения аттестата зрелости? Или получения паспорта? До этого торжественного дня – тишина, а именно в этот день человек должен встрепенуться, открыть в себе талант и громогласно объявить о своем выборе?

Это же несерьезно.

Маркс говорил, что время есть пространство для развития способностей, и, обратите внимание, не ограничивал это время какими-нибудь сроками.

Как же быть с нашим Игорем, который вырос уже до метра восьмидесяти, а себя еще не нашел?

Не стоит говорить о том, кто в этом виноват. Лично я не знаю. Можно по традиции назвать школу, родителей или судьбу. А можно не называть. Мы знаем много случаев, когда и школа, и родители, и так называемая судьба с одинаковым успехом гасили истинные таланты в юношах и давали им разгореться. Сколько случайностей, совпадений, сочетаний и встреч определяют биографию молодого человека, дают ему возможность узнать, кем он хочет быть и кем он быть может!

Перед нами живой и реальный Игорь Липчук: такой, какой он есть. Что вы можете ему посоветовать? Я вижу только единственный выход: пусть он ищет свое «интересно» до тех пор, пока не найдет. Нам же с вами, как и всему нашему обществу, невыгодно, чтобы плодилась армия скучных, равнодушных, недовольных своей судьбой людей. В конце концов, Игорь ведь не лежит на диване, задрав ноги, не плюет в потолок, не сидит на шее у мамы с папой и не из погреба достает свой хлеб. Он ищет интерес делами и собственными руками.

Не знаю, как вы, а я считаю так: пусть Игорь, не стесняясь, перепробует несколько профессий подряд. У Горького их было свыше десятка. У Джека Лондона еще больше. Не мешайте Игорю Липчуку! Ведь ищет он всего-то чуть-чуть: счастье. Ему еще девятнадцать лет…

Между прочим, ему уже девятнадцать лет! Как видите, без диалектики не сделаешь и шагу. Искать, конечно, пусть ищет, но сколько же все-таки можно искать?

По этому поводу у нас будет с Игорем особый разговор. Человек он взрослый, умный, самостоятельный. Наше дело – сказать то, что мы сейчас скажем. Его дело – выслушать и поступить, как он считает необходимым.

И не обижаться.

Потому что дело не столько в профессиях, в которых Игорь не видит ничего привлекательного, сколько в нем самом. Ошибка Игоря – методологическая. Он слишком поверхностно судит о специальностях, он воспринимает их как бы на слух, пробует на язык, вместо того чтобы раскусывать.

Пятнадцать дней провел он в Харьковском авиатехническом училище. Что запомнил, кроме палаток, в которых жили курсанты? Ничего.

– Люди там, – спрашиваю, – интересные?

– Не знаю. Все в зеленом…

А я не поленился и на обратном пути заехал в Харьков. Должен сказать, что об офицерах училища и о самом училище можно было бы написать целый роман.

Не спорю, профессия авиационного техника может действительно не подходить нашему герою, но он это должен знать определенно, точно, безошибочно. Не с налета.

Спрашиваю:

– А ты не хотел бы стать следователем?

Мгновение, и глаза его загораются, он весь внимание, хороводят мысли, рождаются представления, возникают фантазии.

– Но в институте, – продолжаю я, – будущие следователи изучают, к примеру, и бухгалтерский учет.

Взор его тут же гаснет, на лице кислятина, интерес пропадает так же быстро, как приходит.

Да нет, Игорь, так нельзя. Издали профессию не ищут. Ты что думаешь, что есть на свете профессии красивые и некрасивые, интересные и неинтересные, романтические и неромантические? Вот астрономия, например, красивая профессия? А ты спроси астронома, он тебе скажет, какой это титанический труд.

Интерес сидит внутри человека, в его отношении к делу, которому он служит. Такова заповедь, без которой ищи хоть днем с огнем – ничего не найдешь.

Мне рассказывали, что есть, кажется, в Киеве один молодой парикмахер, который, прежде чем приступать к работе, минут десять молча стоит над головой клиента, скрестив руки на груди, и думает. Входит в образ. Как актер, который не может без вдохновения. Как гимнаст, который не может прикоснуться к снаряду без того, чтобы мысленно представить весь каскад упражнений. Как профессор, который должен предварительно осмыслить то, что будет говорить с кафедры. И вся парикмахерская замирает, потому что человек творит. Что для этого молодого парикмахера красивая астрономия, романтическая геология или интересная физика? В своей, казалось бы, скромной профессии он находит и романтику, и красоту, и интерес, возведенные в квадрат.

Короче говоря, если уж искать, так искать по-настоящему: творчески, вникая в глубину дела, вгрызаясь в профессию, – тогда, смотришь, и интерес придет, и талант проснется. И чем черт не шутит, – зная Игоря, я могу предположить и такое, – присмотрится Игорь внимательно к своей нынешней специальности, приглядит дорогу, на которую она способна вывести, и, может, потопает?

Как говорится, не пора ли мужчиною стать?

Конечно, со стороны все выглядит много проще. Вот и я – так легко рассудил, так безжалостно разложил все по полочкам: «Переходя улицу, посмотри сначала налево, потом направо…» Между тем Игорь не пешеход, жизнь не улица, и где там «лево», где «право», решать в итоге буду не я, и не моя книга, и не комсомольское собрание, и даже не родной дядя. Сам он должен решать.

И вот, мне кажется, прочитает Игорь этот очерк, почешет затылок и полезет на свою «голубятню». Потом вернется в город, домой, и надо ему что-то думать, как-то поступать, а тут стук в окно:

– Игорь, пошли на танцы!

1965 г.

II

Через какое-то время Анатолий Пуголовкин вызовет у потомков не меньший интерес, чем тот, который испытываем мы сами к рядовым представителям прошлых поколений. Внукам и правнукам тоже захочется знать, как он выглядел, о чем думал, как работал, какие пел песни и какие строил планы. Наверное, они за что-то его поругают, за что-то похвалят, им, как говорится, виднее.

Давайте и мы глянем на него, сегодняшнего, как бы со стороны.

КРЕДО АНАТОЛИЯ ПУГОЛОВКИНА

ВНЕШНИЙ ВИД. В восемь тридцать утра в здание, где находится отдел главного конструктора, входит молодой человек в белом кожаном плаще и в белой кожаной кепке. Раздевшись, он поднимается по лестнице на второй этаж, здороваясь с мужчинами легким поклоном головы, а с женщинами, скажу прямо, чуть не расшаркиваясь. Затем он открывает дверь в «аквариум» – громадный зал, с одной стороны которого окна, с другой – стеклянная стена, бросает на стол портфель и становится лицом к кульману.

На молодом человеке галстук, синий в полоску костюм, чуть-чуть примодненные внизу брюки, скороходовские – на каждый день – туфли и белая рубашка. Немного позже он скажет с завидной откровенностью, что угол воротника этой рубашки ему небезразличен, как, впрочем, и силуэт костюма. Поэтому он предпочитает не покупать готовые вещи, а шить их по собственным чертежам – он скажет «по эскизам» – в ателье или сам. Он мог бы связать даже свитер, было бы время, а его товарищ, работавший за соседним кульманом, недавно сделал вполне приличные сандалии, модные и удобные.

Вообще мода – великая вещь, скажет он, если ее не обгонять и если за нею не гнаться, поскольку она бывает смешной дважды: когда приходит и когда уходит. Умеренность – признак хорошего вкуса. Кроме того, не следует забывать, что одежда должна соответствовать способностям, – да, да, способностям человека. «Я, например, никогда не надену слишком яркий лыжный костюм, так как не считаю себя ахти каким лыжником».

Деньги, чтобы прилично одеваться, у него есть: оклад плюс премиальные, плюс шестьдесят рублей за преподавание во втузе. Живет он вдвоем с матерью. Холостяк. Цыганка, скажет, нагадала всего одну жену, уж очень не хочется ошибиться.

Потом он принесет извинения: пришла Ирочка, председатель кассы взаимопомощи. Сберкнижка – на нуле, а надо срочно покупать колесо к мотороллеру. Минувшим летом он бродил по Карелии и нежданно-негаданно опустошил карман: купил пополам с братом сруб за 220 рублей. Чтобы добраться до этого сруба, расположенного, как вы понимаете, среди неописуемой природы, надо проехать автобусом, пройти пешком и проплыть на лодке километров сто пятьдесят от ближайшей железнодорожной станции. Очень, скажет, удачная покупка.

При всем внимании к собственной внешности наш молодой собеседник начисто лишен грубого меркантилизма. Предложите ему более интересную работу – он подумает. Предложите ему голый оклад, пусть в два раза больший, – и он не станет с вами разговаривать.

Он в очках, высок, строен. Когда работает за кульманом, напоминает художника у мольберта: его движения задумчивы и плавны. Знакомьтесь, читатель: рядовой инженер-конструктор автозавода имени Лихачева.

ЧЕРТЫ ЕГО ХАРАКТЕРА. Лучше других он знает свои отрицательные качества, умеет рассказать о них с полной откровенностью, а моралистов выслушивает лишь из уважения к их возрасту. Если его обвиняют, положим, в чрезмерной увлеченности и в распылении сил, он говорит: «Не кончив одного дела, не бросай другого!» – и хохочет. Он действительно доводит свои увлечения до конца, задыхаясь от их обилия, и отрицательная черта его характера где-то внутри себя переворачивается в положительную, вызывая невольные симпатии у окружающих.

Он любит, когда его хвалят, – а кто не любит? Но он вполне терпимо относится и к критике. Когда его идеи под орех разделывают товарищи или кто-нибудь на техсовете, у него не возникает ничего «личного» к говорящим.

Однажды я задал ему вопрос: каково, с его точки зрения, главное достоинство человека? «Одно? – спросил он. – Тогда напишите в единое слово: ум-доброта-страсть».

Он обладает «запасом доброжелательности», с которым встречает любого нового человека. Тот может ошибиться, сделать что-то не так, ляпнуть невпопад – ничего страшного, потому что «запас» дает ему возможность исправиться прежде, чем Анатолий накопит антипатию.

Он «ровный» человек, то есть одинаково ровно относится к товарищам, к начальству и к подчиненным, которые иногда у него появляются. «Администратор из Пуголовкина не выйдет, – сказал мне один администратор. – Он не умеет отдалиться от коллектива». Не выйдет такой администратор, подумал я, и не надо.

И еще Анатолий лирик. Как-то летом он вернулся с завода поздно, лег спать, была жара, и он подумал: к чему, собственно, мучиться? Мгновенно собрался, сел на мотороллер и укатил за город, в сторону Опалихи. Там, в лесу, он поужинал воблой, которую единственную захватил впопыхах, и растянулся на траве. Рано утром его разбудила жажда. Вокруг был туман и сплошная роса. Терпеливо, капля по капле, он собрал росу в дубовый лист, напился и понял: жизнь не лишена смысла.

ОБРАЗ ЕГО МЫШЛЕНИЯ. Идет по городу мальчишка, видит – толпа у «Метрополя», протискивается. Конечно, машины. Стоят «шевроле», «бьюик», «линкольн», а рядом, как телега среди карет, наш старенький «Москвич». Гамма чувств: восхищение, зависть, обида, злость. Мальчишка приходит домой, берет лист бумаги и думает: «Сейчас такое нарисую, что никакому «линкольну» не снилось!»

Скоро он оказывается на перепутье: с одной стороны – увлечение автомобилизмом, с другой – рисованием. Не разорваться. Самое время для мудрого совета: иди в конструкторское бюро! Мальчишка собирает в папку свои автомобили и предстает пред очи работника отдела кадров автозавода. «Еще один в узких брюках!» – говорит кому-то по телефону кадровик. «Я вам не брюки принес, – замечает мальчишка, – а идеи!» Через некоторое время, бросив десятый класс, он уже работает в конструкторском бюро, потому что напором этого мальчишки можно вращать турбины Братской ГЭС.

И тут начинается серьез. Его настольной книгой становится Райт, ниспровергнувший симметрию в архитектуре. Вольное изложение теории Райта таково. Мы строим дома, не очень-то заботясь о человеке, который там живет, а скорее заботясь об эстетических вкусах человека, шагающего мимо дома. А если все же позаботиться о живущем? Если поставить сначала тахту, потом торшер, потом стол, а уж потом возводить стены? И если человеку будет удобна изогнутая квартира, то пусть весь дом будет изогнутым – что из того! Да здравствует асимметрия!

Мальчишка в восторге. Впрочем, в ту пору никто его мальчишкой уже не считает: он занимается серьезной наукой эргономикой, в основе которой – забота о человеке. И он думает о том, как бы перенести принципы Райта в автомобилестроение. Наконец первый вариант кабины водителя готов. Кабина получается совершенно неожиданной по форме, асимметричной, но что из того!

Первый «втык» – от собственного шефа Бориса Николаевича Орлова. Шеф говорит, что машина с такой кабиной, пущенная в город, напомнит камень, брошенный в пруд: возмутит, будет давить на психику, не увяжется с домами, улицами, деревьями. Идти от удобств к форме, наверное, хорошо. Но почему бы тогда не отгрохать шоферу такой будуар, чтобы ему графья позавидовали? Есть определенные допуски, есть каноны… «Какие еще каноны?!» – «А ты слушай, не перебивай». Есть каноны: кабина должна быть «не уже», «не шире», «не длиннее» – не, не, не. И должно быть определенное расстояние от водителя до руля, и надо учитывать законы аэродинамики, и, наконец, кабина должна стоить дешево. Сам Райт говорит, что если конструктору дать неограниченное поле деятельности, он ничего путного не создаст. «Думай, Толя, думай, а там видно будет».

Сколько их было потом, вариантов кабины? Десять, сорок, сто? Не в этом дело. Дело в том, что в своих размышлениях Анатолий Пуголовкин был свободен от пут традиционности, от плена инерции. Он легко и с наслаждением сомневался в справедливости всего, что было создано прежде, в том числе и в «канонах». И не боялся риска, скорее боялся его отсутствия.

Короче говоря, инженерная смелость шла у Анатолия от его существа, от его молодости, шла естественно, не вызывая мучительных душевных переживаний. Он без колебаний сел бы в автомобиль самой идиотской формы и смело выехал бы за ворота, на что вряд ли согласился бы «уважающий себя» инженер старой формации. Потому что Анатолий Пуголовкин – носитель лучшего качества нашего времени: стремления к прогрессу. А на ЗИЛе, как мне известно, молодых людей в возрасте Пуголовкина – десятки тысяч.

Вот и делайте соответствующие выводы.

ЕГО ОБЩЕСТВЕННАЯ АКТИВНОСТЬ. Было время, он думал, что от него и от таких, как он, вообще ничего не зависит. Предложения не проходят, доводы не принимаются, горлом не возьмешь.

Потом Анатолий пришел к пониманию того, что чем выше профессиональный уровень работника, тем выше его общественная активность и, стало быть, польза от нее. Пример был перед его глазами: руководитель группы А. П. Черняев. Куда ни сунешься со своими расчетами, каждый спросит: «Аркадий Петрович смотрел? Что сказал?» Черняев и без официальных должностей мог чувствовать себя хозяином на заводе. А что Пуголовкин? Он был членом комитета комсомола, членом редколлегии стенгазеты, членом совета молодых специалистов и даже начальником пожарной дружины, – но мог ли он влиять на заводскую инженерную политику?

Раньше не мог. Теперь – другое дело. Теперь он приходит на завод, и начинается: «Где Пуголовкин?» Елена Ивановна из бюро технических условий: «Анатолий Васильевич, в Гусь-Хрустальном просят увеличить допуски по такой-то кромке. Разрешать?» Лидочка, секретарша начальника ОТК: «Толя, зайди к шефу, остановилась сборка по кузовной части!» Минай Миронович из втуза: «Не забудьте, в четыре у вас лекция!» Сабино Дамьяно, руководитель группы: «Толик, как у нас компонуются отопитель и педаль газа?» – «Толька, срочно метай в «Сокольники» делиться воспоминаниями о фестивале! Понял? Нет?» – Эрнест Вязовский из комитета комсомола.

По мелочи, по мелочи – собирается много. И выходит, Пуголовкин людям нужен. Заводу нужен. Теперь общественная активность, завязанная в один узел с его профессиональными достоинствами, превратит Пуголовкина из чистого агитатора в уважаемого и влиятельного человека.

А когда-то другие влиятельные люди поддержали его кабину. Они добились того, что кабина Пуголовкина перестала быть «инициативной». Ее включили в официальный план отдела главного конструктора, создали группу во главе с Анатолием и предложили ей изготовить рабочие чертежи. Перед решающим техсоветом Борис Николаевич Орлов сказал Пуголовкину: «Куда ты лезешь, ведь ты можешь костей не собрать!» – «Ну, так не соберу…» – «Тебя и твоих заступников, как котят, перетопят». – «Ну, так перетопят…»

На техсовете Орлов первым выступил в поддержку кабины.

КАК ОН РАБОТАЕТ. В группе пять человек. Сейчас уже невозможно сказать, что в кабине от «раннего Пуголовкина»», а что родилось от содружества с молодыми коллегами.

Пять человек – полный набор известных в природе характеров и качеств. Спокойный и уравновешенный Сергей Котов; хохмач и балагур Борис Щипахин, успевший за год четыре раза отпустить и четыре раза сбрить бороду, каждый раз выигрывая бутылку коньяку и лимончик; влюбленный в Маяковского Игорь Керцелли, однажды заявивший, что Гомер номер один – это Маяковский, а Гомер номер два – это сам Гомер; Володечка Полищук, великий знаток искусства и древности, собиратель фольклора, который в последний отпуск питался одним хлебом и квасом, утверждая, что по калорийности они не уступают тушенке. Все отличные специалисты. Но у каждого из них ярко выражена какая-нибудь наклонность, способная украсить общую сумму. Один – фейерверк идей. Другой – спорщик, способный возразить даже собственной точке зрения, услышанной из чужих уст. Третий идет «от железки», то есть прекрасно представляет конструкцию в работе. Четвертый, наоборот, может увидеть ее в динамике. Пятый – блестящий расчетчик.

И вот, представьте, щит, на котором они работают. Он в том же «аквариуме»», чуть в стороне от кульманов, затянут белой бумагой, к которой даже чистым пальцем страшно прикоснуться, пока она сама чистая. Размер щита – шесть метров на два. Кладется на бумагу первая линия, и рубикон можно считать преодоленным: по углам щита уже сидят знакомые девицы, пришедшие потрепаться из соседнего отдела, а конструкторы елозят животами по всему щиту, не оставляя на нем живого места. На раздавшееся со стороны: «Потише нельзя?» – кто-нибудь, как в детском саду, отвечает: «А мы что? А у нас творческий шум!»

На ближней к щиту стене висит постоянный лозунг, выполненный Полищуком на длинном куске ватмана: «Ничто так не сближает, как искусство!» А ниже – лозунги временные, но столь же фундаментально нарисованные: они вывешиваются в зависимости от «текущего момента». «Главное, ребята, сердцем не стареть!» – когда отпраздновали день рождения Анатолия, преподнеся ему в подарок каску с надписью: «Лучшему конструктору среди пожарников». «И вечный бой, покой нам только снится!» – когда на очередном техсовете из трех возможных решений – «зарубить», «подработать» и «ура!» – они получили «подработать». «Главное – идея, а идею убить нельзя!» – когда они решили купить собственные автомобили. А чуть в стороне от лозунгов – отлично выполненная «под мрамор» доска Почета с пятью фотографиями. Сверху – «Лучшие люди»: три фотографии. Ниже – «Люди похуже»: две.

Разумеется, им дали жесткий срок, чуть ли не полтора года, но никакие сроки их не устраивали и казались им бесконечно долгими. С помощью электронно-счетной машины «Эра» они сделали необходимые расчеты и разработали сетевой график, дав молчаливую клятву в него уложиться. Но тут кого-то из них отправили в колхоз, кто-то заболел, и научная организация труда стала «гореть». Тогда они на ходу перестроились, и все обитатели «аквариума» искренне удивились. Ребята работали по пятнадцать часов в сутки и лишь изредка поднимались в буфет, чтобы выпить по стаканчику томатного сока, провозгласив традиционное: «На щите!»

А заболел Игорь Керцелли. Его увезли в больницу куда-то под Калугу, и однажды он прислал телеграмму: не сходятся какие-то параметры по кабине! В ближайшее воскресенье попутными грузовиками они поехали к Игорю. Он лежал в палате, буквально заваленный тридцатью пятью килограммами технической литературы, которые прихватил с собой «на всякий случай».

Что нужно человеку для счастья? Наверное, ощущение своей полезности. И еще страсть, которую может вызвать лишь интересная работа.