Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

Нет, Юрий Павлович, тут надо разобраться. И к педагогу требуется подход! Если вы однажды почувствовали, что мера признания Евгении Федоровны в школе явно не соответствует ее талантам, найдите в себе силы признать ее ярче. Вы помните, как получили однажды добрую улыбку Евгении Федоровны, хотя, по совести, она не была вами заслужена? Это случилось в тот самый день, когда впервые распахнулись школьные двери, – 1 сентября. Вы стояли у входа, мимо шли классы, и какой-то мальчишка-первоклассник с перепугу преподнес вам букет цветов. Вернее сказать, он просто отдал вам цветы, вызвав на вашем лице растерянность. А вслед за этим каждый класс, соблюдая стихийно возникшую ритуальность, стал преподносить вам букеты – на этот раз уже не «давать», а именно «преподносить». Так вот самый первый букет вы от растерянности сунули в руки учителя, который случайно оказался ближе всех к вам. Этим учителем была Евгения Федоровна. Она благодарно вам улыбнулась и, возможно, с этого дня почувствовала бы себя вами признанной, и наладились бы добрые отношения… Увы, случайность букета Евгения Федоровна разгадала очень скоро, а вы это знали еще раньше. «Я чувствительна, как термометр», – сказала она мне. Каждый человек имеет право на слабость.

Немало времени прошло, прежде чем Евгения Федоровна поставила первую пятерку по поведению Валерию Ягодину, самому ненавистному из своих учеников, впервые задержалась в школе до позднего вечера и вывесила объявление о занятии балетного кружка.

Педагог – это, вероятно, человек, который должен оставаться педагогом даже в тех случаях, когда имеет дело со взрослыми. Его талант, если это талант истинный, не может быть тонким лучом; такт, понимание, человеческая порядочность, честность, справедливость – эти качества должны исходить от педагога во всех направлениях как свет от лампы, как аромат цветов, как волны эфира. И если уж на то пошло, качества, перечисленные мною, хорошо бы иметь всем людям на земле независимо от их профессии – тем более педагогам.

Некоторое время назад Юрий Павлович принес в учительскую шесть бутылок воды, купленных в буфете. Он надеялся, что с этого первого «взноса» начнется хорошая традиция по очереди покупать в школьном буфете воду для общего пользования, а не бегать туда за каждым стаканом. Преподаватели молча выслушали Юрия Павловича и разошлись на уроки, благо только что прозвенел звонок. К концу первой перемены Кардашов, словно бы случайно, заглянул в учительскую. Шесть бутылок стояли нераспечатанными. «Провалят!» – с тоской подумал он. На следующей перемене – та же картина. Потом были еще три перемены, но он в учительскую больше не заглядывал. И лишь вечером, уходя из школы, последний раз открыл дверь. На столе стояли пять пустых бутылок и одна полная, оставленная, вероятно, для него.

«Слава богу! – подумал он, почувствовав внезапное облегчение. – Дело, кажется, налаживается».

4

В тот день, когда я впервые посетил школу, должны были приехать артисты. Но я этого не знал, и вот какой вышел казус. Не успел я снять пальто, как Юрий Павлович Кардашов обратился ко мне со слезной просьбой: заболела одна учительница, не могу ли я занять ребят на время урока. Конечно, могу. И я вошел в шестой класс, в спешке никем не представленный. Меня встретила внимательная тишина. Вероятно, ребята мучительно соображали, какое мое амплуа. «Вы будете петь или показывать фокусы?» – спросила, не выдержав, какая-то девочка. Я покрылся испариной и сказал, что никакой я не фокусник, а журналист. Класс дружно захохотал. Скорее всего они решили, что я конферансье или мастер художественного слова. Когда прозвенел звонок, я вышел из класса с больной головой, едва не качаясь из стороны в сторону. Я сам учился в школе, но никогда не думал, что мы, дети, такие трудные. Чуткая, невероятно подвижная и, как мне показалось, совершенно неуправляемая масса.

Впрочем, такое впечатление от школьников нередко выносят и педагоги-профессионалы. Физику Владимиру Васильевичу было не легче моего, когда в первый день его работы весь класс поменялся фамилиями и прямо-таки исходил весельем, а учитель ничего не мог понять.

Но чуть позже, сидя на уроке у Юрия Павловича, я убедился, что талант педагога может быть в крови. Даю голову на отсечение, что Юрий Павлович ни на секунду не отрывал взгляда от журнала и между тем вдруг строго произнес: «Скибин, я тебя вижу!» Скибин, по прозвищу Лягушка-квакушка, сидел рядом со мной. Что он там вытворял, я не знаю, но после замечания Юрия Павловича покраснел и немедленно извинился. «У вас двойное зрение?» – спросил я директора после урока. «Нет, – ответил он, – я знаю Скибина».

Лягушкой-квакушкой его звали потому, что он был крайне несерьезным парнем в свои пятнадцать лет и, кроме того, выскочкой. Долгое время к нему никак не подбирались ключи, поскольку на любую нотацию он неизменно отвечал: «А я все равно на вас не обижусь!» – и растягивал рот до ушей в совершенно изумительной улыбке. Жил он без отца и матери, его воспитывала «матуха» – так называл он добрую женщину, его приютившую, с которой Юрий Павлович уже устал разговаривать. Между тем было известно, что Скибин – отличный музыкант, что он заканчивает музыкальную школу по классу баяна. И вот однажды, когда заболела учительница пения, Юрий Павлович пошел на риск: он попросил Скибина провести урок в собственном седьмом классе. Скибин широко улыбнулся и побежал домой за баяном. «Прошу вас, Николай Иванович, – сказал Скибину первый друг и приятель Валерка Ягодин, раскрывая классный журнал. – Но только без жестокостей!» Потом Ягодин признался Юрию Павловичу: «Мог сегодня схватить пару, если бы Скибин меня вызвал, я в музграмоте не секу!» – что означало «не знаю». За поведение Скибин вывел классу в журнале четверку, и, как его друзья ни умоляли, истина осталась для него дороже. А в конце урока они пели всем классом его любимый «Бухенвальдский набат», да так громко, что слышала вся школа. С тех пор Скибин регулярно заменял учительницу пения в любом классе, а школа узнавала это по «Бухенвальдскому набату». В походке Скибина появилось нечто значительное, взгляд его стал серьезным, а его умению краснеть и извиняться я уже сам был свидетелем.

Немудрено, что подобное «превращение» Скибина послужило поводом считать Юрия Павловича чуть ли не волшебником. Это мнение окончательно утвердилось после той истории, которая произошла у него с двумя братьями-близнецами Сашей и Валерием Шкутан из шестого класса. Их сходство было невероятным, до боли в глазах. Оба черные, подвижные, резкие и, к огорчению учителей, хитрые и сообразительные. Однажды Юрий Павлович сказал: «Саша, иди-ка сюда!» – он ему зачем-то понадобился. «А откуда вы знаете, что я Саша?» Разумеется, после такого вопроса весь класс насторожился. «Я все знаю», – спокойно сказал Юрий Павлович. Тогда братья попросили его на секунду закрыть глаза, а через секунду открыть вновь. «Теперь кто перед вами?» – «Снова Саша», – твердо сказал Юрий Павлович. По предложению старосты все вышли на улицу, чтобы обеспечить эксперименту простор. Юрий Павлович куда-то спешил, но не воспользоваться случаем тоже не мог. Одного из братьев ребята загнали на высокое дерево, а другого спрятали в школьном тамбуре. Директор подумал мгновение и сказал: «На дереве сидит Валерий, а спрятали Сашу». Ну, знаете, Мессинг никогда не пользовался таким успехом! С тех пор школьники совершенно искренне считали, что от Юрия Павловича скрыть ничего невозможно, что он видит «насквозь». Узнав эту историю, я как-то при случае спросил директора: «А как вы на самом деле угадывали братьев?» – «Никому не скажете?» – «Никому!» – «Валерий был в сандалиях, а Саша в ботинках».

И громко расхохотался, от души.

Право же, ничего особенного или выдающегося в том, что я рассказал, нет. Я лишь хочу передать читателям ощущение той спокойной, доброй и по-человечески теплой атмосферы, в которой сегодня живет школа. Есть время и на строгости, и на шутки, но во всех случаях нет места для чопорности и какой-то отчужденности директора.

Вот мы шагаем по коридору. Вдруг срывается откуда-то живой комочек, с визгом летит Юрию Павловичу навстречу и со всего размаха – на руки. Сидит на руках. Танечка Пушкова, первоклашка. Три дня болела, не была в школе – соскучилась. Крохотная, прямо игрушечная, в розовом шерстяном платке на плечах, в который она кутается как взрослая, копируя, вероятно, свою бабушку. Она живет в трех километрах от Басандайки, каждый день топает в школу одна. А морозы в ту зиму были сильные, и вот однажды Таня, потеряв рукавицы, отморозила себе пальцы. Бросила портфельчик где-то посередине пути – потом его всей школой искали – и прибежала на уроки. Целый час Юрий Павлович растирал спиртом Танины руки.

К исходу второго месяца работы он уже знал всех учеников по именам. Я не преувеличиваю: именно всех, до единого. Коля, Игорь, Таня, еще Таня, Маша… – это не вызубришь как таблицу умножения. За каждым именем стояло знание характера, слабостей и возможностей учеников – знание их психологии.

Пожалуй, Юрий Павлович первым пришел к выводу, что никакой «дикой дивизии» в школе нет, есть самые обыкновенные дети.

Проверку на «обыкновенность» они прошли так. Не успел отзвенеть первый звонок в начале учебного года, как из райкома прислали разнарядку на сельскохозяйственные работы. Что прикажете делать, чтобы явилось не десять или двадцать школьников, а хотя бы пятьдесят? Юрий Павлович собирает линейку и говорит: «Ребята, завтра надо ехать на картошку. Строго добровольно. Фамилий записывать не будем. Кто поедет – шаг вперед!» Из двухсот пятидесяти двести сделали шаг вперед. Первый раз «добровольно», и в первый раз такая массовость. «Дикая дивизия» стояла бы не шелохнувшись.

Но ровно через неделю – вторая разнарядка. Что делает Юрий Павлович? Он зачитывает на линейке приказ по школе: на сельскохозяйственные работы не допускать такого-то (у него заболела мать, и он должен сидеть дома), такого-то (ему нужно белить избу), такого-то (ему следует готовиться к контрольной по математике) – всего двадцать пять человек. Остальным «разрешается» ехать. После линейки, измученные завистью, все двадцать пять отстраненных готовы были пасть на колени, чтобы добиться разрешения.

Вы думаете, это трюк? Ловкий прием? Дети – они, мол, глупые, их легко провести? Подумайте, и вы поймете, что это не так. Это был самый что ни на есть справедливый подход к делу – подход, от которого мы просто отвыкли. Он учитывал возможность каждого человека, хотя речь шла о массовом мероприятии. Ведь ребята, за исключением двадцати пяти человек, действительно могли работать в поле – они это сразу поняли, приняли и осуществили.

Но через неделю, как в сказке про белого бычка, пришла третья разнарядка! И тогда Юрий Павлович, зачитав список «отстраненных», объявил, что на этот раз надо дать отдых… учителям! Да, школьники поедут в поле одни, без сопровождения педагогов! Они заслужили право на самостоятельность – пусть им и пользуются!

В воскресный день шесть грузовых машин увезли ребят на работу. Учителя, стоя у школьного порога, помахали им руками, отчетливо слыша, как колотятся их сердца. В полдень неожиданно поднялся ветер, повалил снег. Старшеклассники усадили малышей и девчонок в машины и отправили назад. Сами вернулись лишь после того, как закончили работу. С песнями. И с физиономиями, вымазанными свеклой.

Вот так, постепенно, они приходили к высшей форме воспитательного процесса: к самовоспитанию.

Кстати, эта форма не была принята некоторыми учителями. «Ну как можно допускать, – говорили они мне, – чтобы девятиклассники сами, без учителей, готовили вечер самодеятельности? Что они могут там «наготовить»? Разве вам не рассказывали, что случилось у нас в кафе «Лакомка»? Это самовоспитание приводит в конце концов к тому, что мы от учеников узнаем о каких-то мероприятиях в школе и разных прочих новостях. Обидно и непедагогично! Останавливаешь в коридоре мальчишку, говоришь ему: «Ну что ты, Воронцов, бегаешь как угорелый, да еще с шапкой в руках?» А он в ответ: «Сегодня школа бросает курить!» – и был таков. Кто бросает? Что бросает? Почему «курить»? Чушь какая-то!»

Не торопитесь, читатель, я расскажу вам и про случай в кафе «Лакомка», и про Воронцова, бегущего с шапкой, но сначала несколько слов о том, что узнавать школьные новости от учеников – это, мне кажется, действительно непорядок. Тем более что нет такого мероприятия и таких новостей, в курсе которых не был бы сам Юрий Павлович Кардашов. Значит, надо что-то придумать. Организовать, к примеру, «учительские пятиминутки». За пять минут до начала уроков все преподаватели пусть выслушают сообщение дежурного педагога обо всех школьных мероприятиях, намечаемых на этот день. Иначе происходит обидное устранение учителей от школьной жизни. Им кажется – да так и есть на самом деле, – что в центре всех событий – директор, что все концентрируется вокруг него, все бегут только к нему, к нему, к нему.

К нему и попал однажды Сережа Скарынин, ученик шестого класса. Почудилось Юрию Павловичу, что попахивает от мальчика табаком. «Курил?» – «Ага», – честно ответил Скарынин. Директор всплеснул руками, схватился за голову, заходил по кабинету из угла в угол: «Что ты наделал! Ах, дурачок, дурачок! Теперь операцию придется делать! Легкие менять! Вот не было забот!..» Но не таким уж дурачком был этот Скарынин. Сидел, правда, насупившись, опустив голову, но на свое будущее смотрел более оптимистично. Директор между том достал из сейфа официальный бланк и сел писать направление в больницу. Написал, поставил печать, расписался. Скарынин проявил к документу интерес. Потом директор отправил кого-то за родителями, чтобы «согласовать с ними вопрос». Скарынин заволновался. По школе мгновенно разнесся слух, что Скарынину будут ставить собачьи легкие, а может, и собачье сердце. Ребята, собравшись толпой у кабинета директора, хохотали до упаду. Скарынин понимал, что это игра, но, видя, что директор тратит уже третий час своего драгоценного времени, не мог не принять в игре посильного участия. Сначала он покраснел, потом надулся, потом тоскливо заморгал ресницами, а в тот момент, когда Юрий Павлович стал заказывать телефонный разговор с главным врачом больницы, откровенно заревел и дал клятвенное обещание больше никогда не курить.

Что и требовалось доказать.

А потом началось… Самым отъявленным курильщиком был семиклассник Толя Лепешкин. Парень с юмором. Однажды он ухитрился рассмешить Юрия Павловича именно тогда, когда по всем законам педагогики тот должен был гневаться. Он пришел на урок, не написав домашнего сочинения. «Что мне с тобой делать?» – строго спросил Юрий Павлович. «А вы поставьте мне двойку, я потом на нее напишу!» – не моргнув глазом, сказал Лепешкин. Над Скарыниным он смеялся больше всех. И бросил курить! В честь Юрия Павловича. Оценил, вероятно, шутку директора. Ну а если бросил курить Лепешкин… Пятиклассник Воронцов сам выразил желание пройти по школе с шапкой и собрать курево. Он вернулся через десять минут с первой партией папирос, а сверху лежал портсигар, положенный сгоряча Витькой Булановым из четвертого класса.

И, наконец, ЧП в кафе «Лакомка». Кафе было чисто школьным изобретением. Его организовали при столовой, причем на самом высшем уровне и на самом современном принципе: без продавцов. На двух столах лежали слойки, пирожки, молоко в пакетах. А в тарелку ребята должны были класть деньги. Порция – десять копеек. Всем этим хозяйством заведовала Таня Захарова, ученица шестого класса. Первые две недели все шло отлично, если не считать ежедневного излишка. Правда, потом директору удалось выяснить, что это Таня, боясь недостачи, свои десять копеек регулярно подкладывала в тарелку, а есть ничего не брала. Но вот однажды она прибежала в кабинет Юрия Павловича: «Юрий Павлович, не хватает девяноста копеек!» На ней не было лица.

Конечно, можно было выложить собственный рубль и на том поставить точку. Но под угрозой оказалась сама идея. Первый обман – последний ли? Была немедленно объявлена общая линейка. За сорок секунд, пока собирались школьники в актовом зале, Юрий Павлович обдумал четыреста вариантов. Ни один не годился. Он вышел к линейке, открыл рот, но еще не знал, что скажет. Сказал всего несколько слов: «Плевать на деньги. Важна честь. Можете расходиться». Линейка, потрясенная, еще несколько минут напряженно стояла.

А потом девять человек сами принесли по десять копеек.

Поражение обернулось прекрасной победой.

Созрело время, когда школа была готова открыть «зеленую улицу» самым неожиданным и смелым преобразованиям.

5

Ударили барабаны. Взвился горн. Одновременно раздался голос из репродуктора: «Внимание! Общий сбор по готовности номер один! Внимание!..»

Школьники бросились в актовый зал. Туда же поспешили преподаватели. Гардеробщица. Завхоз и бухгалтер. И повариха из школьной столовой, едва успев отодвинуть с огня сковородки.

Единственному истопнику разрешено оставаться на месте.

Если бы звучали только горн с барабаном, была бы готовность номер два. Просто горн – номер три. Можно спокойно сложить учебники, построиться и вместе с классом шагать со второго этажа на первый. А тут надо лететь сломя голову. Утром, вечером или днем. Во время урока, до урока или после. Потому что случилось нечто такое, чего ты не ждешь. И твое присутствие необходимо. Быть может, тебе дадут сейчас винтовку и скажут «иди!». Или объявят, что запущен новый корабль в космос. Или ты узнаешь невероятную школьную новость. Во всех случаях произойдет что-то важное: радостное или печальное, торжественное или веселое. Но твоя готовность – первое, главное, единственное условие.

И не надо бояться оставлять все открытым. Сумочки, портфели, учительскую, вешалку, школу, шкафы. Юрий Павлович принципиально не запирает сейф. Однажды он сказал, что, если рота солдат с оружием в руках отражает атаку, кощунственно ставить кого-то в охранение у полевой кухни. Наоборот, повар берет в руки автомат. А тот, кто во время боя забирается в котел, тот не солдат.

– Внимание! Боевая готовность номер один!..

Мне ни разу не пришлось ее увидеть. Не было повода. Но я отчетливо представляю себе, как бы все это происходило, потому что сборы по готовности «два» и «три» я видел. Вопросы на них выносил совет справедливых, и об этой организации я немного расскажу.

Через неделю после начала учебного года Юрий Павлович Кардашов уже знал всех самых хороших ребят и всех самых плохих. В том числе, конечно, Кирсанова, у которого было два прозвища: Король и Ишак. Почему Ишак, Юрий Павлович не понимает до сих пор. Кирсанов не любил ни трудиться, ни учиться, ни возить сам, а тем более за других. Но бог с ним, с прозвищем. Главное то, что директору было ясно: в совет справедливых Кирсанова выбирать нельзя.

Читатель, уважающий драматургию повествования, вероятно, ждет, что Кирсанова все же избрали? Нет, читатель ошибся. В любой другой школьный совет его бы еще могли избрать, но в совет справедливых – дудки. Это противоречило бы основному принципу совета – принципу наивысшей справедливости. Идея сгнила бы на самом корню. И понять это ребятам было несложно.

Так Король перестал быть королем. На одних лишь выборах.

Чем не драматургия?

Я не уверен, что здесь нужно подробно излагать устав совета справедливых. Отмечу лишь некоторые детали. Одновременно с председателем выбирается его дублер, который на следующий месяц становится председателем, а тот автоматически переходит в состав совета председателей – главного исполнительного органа совета справедливых.

Кстати сказать, Юрий Павлович уже давно вынашивает идею, которая – он знает – не встретит бурного одобрения. Он думает ввести совет председателей в состав педагогического совета. С правом совещательного голоса. Он исходит из того, что школьники, особенно деревенские, все равно знают, что делается на педсоветах. От колодца к колодцу, от избы к избе распространяются слухи, и, как правило, преувеличенные, потому что слухов преуменьшенных не бывает. Так стоит ли охранять тайну педагогических советов с той скрупулезностью, с которой мы порою не охраняем даже тайну совещательных комнат в уголовных судах? Между тем участие школьников в разговоре учителей может принести обоюдную пользу: одни будут стараться говорить только умные слова, а другие будут набираться опыта.

Так думает Юрий Павлович, и я уверен, что рано или поздно он осуществит свою идею. Лишь некоторый консерватизм, сидящий в каждом из нас чуть ближе к выходу, чем революционность, мешает сразу и горячо его поддержать.

Пока что все рекомендации совета справедливых – касались ли они организации воскресников или школьных вечеров, распределения бесплатных путевок между учащимися, покупки лыж или инструментов для оркестра, персональных ли дел школьников – неизменно утверждались директором или педсоветом. И вовсе не потому, что из педагогических соображений надо было на первых порах поддержать новую организационную форму. Просто эти рекомендации были мудры и справедливы.

Устами младенцев, как говорят, глаголила истина.

Я не знаю, существует ли в официальных кругах такой термин: «пионерский директор». А если существует, то я не знаю, в качестве ли нарицательного имени или нет. Потому что это зависит от точки зрения. Одни будут говорить, что Юрий Павлович Кардашов – типичный «пионерский директор», перенесший в управление школой обычные пионерские методы и формы работы. Он игровик, массовик, «два притопа, три прихлопа»: «Осудить! Вернуть на должность пионервожатого! Назначить на его место солидного человека!» Другие (и я в том числе) скажут, что такие люди, как Кардашов, способны вдохнуть жизнь в коллектив, внести свежую струю: «Поддержать Юрия Павловича!»

Но если без особой горячности? Давайте попробуем не акцентировать сейчас внимания на Кардашове. Массовик он или чопорный человек, «солидный» директор или легкомысленный пионервожатый – это в конце концов детали, пригодные главным образом для характеристики или автобиографии. Но вот что появилось в этой школе с его приходом: совет справедливых и общие сборы по боевой готовности номер один, два, три – об этом я уже говорил. Оперативные штабы – ОШи – по проведению разных мероприятий. Клуб интересных встреч во главе не с председателем, а с президентом. Детский кинотеатр «Орленок» (директора которого, к сожалению, скоро придется снимать за плохой подбор репертуара и двойку по физкультуре). Школьная дума вместо надоевшего всем учкома, которая действительно решает самые важные и принципиальные вопросы, касающиеся судьбы школы в целом. Летучие отряды, во главе которых стоят не командиры, а главы отрядов. У каждого класса – тетрадь чести, в которую ежедневно выставляются отметки. От них зависит количество звезд, которые висят в каждом классе над доской: одна звезда, две, три, даже четыре, даже пять! И когда совет справедливых решает, дать классу еще одну звезду или снять с него две звезды, вы бы посмотрели, что делается в это время со школьниками. И наконец, комитет комсомола, который, слава богу, знает, что ему делать, кого направлять, как направлять и куда.

Плохо? Все это вызывает сомнения в целесообразности? Приносит вред?

Дело, конечно, не в игровых названиях. Дело в существе. Я это понимаю. Но, поверьте, школа стала в итоге неузнаваемой. Во всех своих проявлениях. Список полезных дел – для себя, для колхоза, для района – неисчерпаем, поскольку даже сейчас, пока я пишу эти строки, там что-то делается. В каждом поступке школьника, в каждом движении его души, в его нынешней мечте и нынешних заботах вы увидите знамение сегодняшнего дня. Куда делась «дикая дивизия»? Бедный Король Кирсанов!

Вы шагаете по школе, и ни один человек не говорит вам «здрасьте», все говорят: «Добрый день». Даже внешний вид ребят стал иным. Всего полгода назад они стриглись сами. Или по четвергам, после дождичка, ездили в город. Теперь парикмахер приезжает из города в школу. Тут уже очередь. Ажиотаж. Племянник и дядя Свирские из девятого класса на спор постриглись наголо!

Летопись школы. Огромная тетрадь, сброшюрованная в виде альбома. По решению совета справедливых туда заносятся раз в месяц самые значительные события из школьной жизни. И хорошие и плохие. С фамилиями. «Навечно». «Для потомков».

Слет лучших учеников. На какой час его назначить? После уроков? Нет, это неверно. За пятнадцать минут до окончания последнего урока! Чтобы «лучший» мог на глазах всего класса собрать книжечки в портфельчик и гордо выйти из класса! И нечего бояться, что парень недоучится пятнадцать минут, – он «лучший», ему это не страшно, – важно то, что он получил право на зримое, наглядное отличие от всех остальных.

Это тоже плохо? Это тоже игра?

Если Юрию Павловичу Кардашову легче проводить в жизнь свои и чужие идеи, находясь на посту учителя, директора школы, а не пионервожатого – а так оно и есть на самом деле, – то в добрый час. Хотите поспорить с ним – спорьте. Только давайте договоримся ему не мешать.

Школа на подъеме. А дети – это глина, фантастическим образом обладающая талантом самоваяния. Если ты из них ничего не вылепишь, они сами из себя начнут лепить.

Но что?

1966 г.

ИСКАТЕЛЬ

I

ГДЕ МОЕ «ИНТЕРЕСНО»?

Название для этого очерка я взял из письма, которое приведу полностью, но прежде хочу вас предупредить: речь пойдет о вопросе, таком же древнем, как мир по сравнению с нашей жизнью, и таком же юном, как жизнь по сравнению с миром. Лучше всех вопрос сформулировали еще Шекспир и Маяковский обоюдными усилиями: «Кем быть или не быть?»

Здесь нужна вдумчивость.

Итак, читайте письмо, а потом я расскажу вам об авторе. Не знаю, как он, а я не жалею о нашем знакомстве.

«Уважаемый товарищ Аграновский! Долго не решался Вам написать, но, как видите, решился.

Два года назад я кончил одиннадцать классов. Учился, чтобы сказать, отлично – нет, а хорошо – можно (одна тройка по тригонометрии). Теперь поступать. Куда? Ага, отец вспомнил, что в детстве я мечтал о самолетах. Пришлось поехать в Харьковское авиатехническое училище. Прожил там полмесяца и вместе с еще одним земляком вернулся домой: неинтересно.

Дома как дома, мать рада приезду сына. Но тут бросились ко мне учителя: иди в институт! В какой? Где меньше конкурс. Оказалось, в мед. Поехал как из-под палки (о медицинском у меня никогда и в мыслях-то не было). Экзамены сдал, но по конкурсу не прошел (может, и к лучшему). Теперь куда? Остается – в колхоз? Он мне за пять летних сезонов надоел. Правда, нетяжело, и платят прилично, и весело, не один же я там, но – неинтересно.

Тут дал о себе знать дядя из Луганска. Приезжай, говорит, работы хватит, а там, может, и учиться пойдешь. Я и поехал с грехом пополам. Теперь работаю в Луганске, в геологоразведке. Работа, я б сказал, нелегкая, приходится и по неделе не бывать дома. Но беда не в этом, а в том, что и тут неинтересно. Держат меня несчастные 150 рублей, которые я получаю каждый месяц, потому что не всюду их еще и получишь. Я мог бы давно уйти на другую работу, но боюсь, и там будет неинтересно. А как смотрят на тех, кто бегает с места на место, сами знаете.

А, все равно уйду!

Так что же в Ваших силах мне посоветовать, куда определиться, чтобы насовсем или надолго? Идти работать, где легче, а поступать, куда недобор, где сидит знакомый с портфелем, или куда интересно?

Где мое «интересно»?

Посоветуйте, прошу Вас, пожалуйста.

Скажу по секрету, люблю приключения. Одно из них. После приезда в Луганск я часто вечером сажусь в первый попавшийся трамвай или автобус – и понеслась по городу! Выхожу в незнакомом ночном Луганске и, ни у кого не спрашивая, добираюсь домой. Сумею, приду вовремя, а нет, так утром (матери нет, ругать-то некому). Скажете, глупо? Глупее не бывает. Но зато интересно. Равносильно хорошей книге или киноприключению.

Извините за глупую, но правдивую писульку. Всего хорошего. Мне девятнадцать лет (есть еще время набраться ума). Игорь Липчук».

Должен сказать, из всего того, что я напридумал об Игоре и тащил с собой в командировку, мне удалось привезти назад единственное: симпатию к этому парню. Все остальное развеялось, не подтвердилось. И слава богу. Сижу я теперь дома перед стопкой бумаги и думаю о том, как важно иметь дело не с придуманным человеком, отштампованным нашим небогатым воображением, а с реальным, живым, у которого неповторимая внешность, своеобразный характер, нетрафаретные поступки и, представьте, совершенно самостоятельные мечты и взгляды на жизнь.

Хотите знать, какой он, этот парень?

Разный.

ПОСТУПКИ. Этим летом в Донце было много гадюк. Если кто замечал черную палку, плывущую против течения, немедленно поднимал крик, и все вылезали на берег. А Игорь, наоборот, нырял в воду. И прислушивался: как только раздавался писк лягушки, – туда. Гадюки затягивали лягушек за задние ноги. Затянут, набухнут, станут неповоротливыми, тут их и хватай у самой головы. Когда он потом носил их по пляжу, девчонки визжали, а ребята смотрели с трехметрового расстояния и просили шкурки. Из гадюк получались хорошие пояса – черные, чуть-чуть посеребренные. Девчонкам были впору короткие гадюки, а Игорь – большой, крупный – все лето искал себе длинную, но так и не нашел.

Когда я приехал к нему, он стоял на «голубятне», на самой верхотуре буровой. Летел я до Луганска самолетом, потом ехал «газиком» километров шестьдесят, потом немного пешком до вышки, и вот теперь еще нужно было метров двадцать лезть наверх. Полез. Лестница хоть и железная, но старая, без многих ступенек, от ветра качается. Противно. Да и сама «голубятня» скрипит на ветру. Зато обзор отличный. Постояли мы с ним немного, познакомились и решили спускаться. Игорь мне говорит: «Жаль, нет у меня для вас лишних рукавиц». И после этих слов – р-р-раз! – прямо по двадцатиметровому металлическому столбу до самой земли. До сих пор не знаю, что бы я делал, окажись у него лишние рукавицы. Спустился я, однако, по лестнице и спрашиваю: «А как же техника безопасности?» – «Никто ж не видит…» – смеется.

Мальчишка.

ЧЕРТЫ ХАРАКТЕРА. И вдруг узнаю, что он копит деньги. Получает и аккуратно откладывает: на костюм, на пальто, на мотоцикл. Велосипед уже купил. Вечером в субботу берет с собой рубль и отправляется «кутить» в город: пятьдесят копеек на кино, сорок на мороженое и еще на трамвай в оба конца – все точно рассчитано. Однажды я заметил, как он считает деньги. Лицо с чуть припухшими веками, такое, какое бывает у спящих младенцев, а между бровями – сорокалетняя складка…