Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)

Закончу еще одним письмом, достоверность которого, как мне кажется, много выше предыдущего и, я бы сказал, даже окрыляет:

«Я очень взволнован, прочитав «Белую лилию», потому что два месяца, июнь и июль 1943 года, работал вместе с летчицей-истребителем Лилией Литвяк в одной эскадрилье 73-го полка. Ее правильнее звать, если по документам, Лидией Владимировной, но все ласково звали ее Лилей, и она к этому привыкла. Я же работал тогда техником, и пишу Вам потому, что, может быть, чем-то окажусь полезным в поиске места гибели Лили и выяснении обстоятельств самой гибели. Лиля для меня, как и для всего советского народа, была и есть как родная. На встречах с учащимися и пионерами я до сих пор рассказываю о ней, – кстати сказать, работаю сейчас учителем по труду в школе города Череповца. А теперь все по порядку.

Прибыла Лиля Литвяк в наш полк в январе 1943 года, это было на аэродроме Котельников, в звании сержанта. Вместе с ней была лейтенант Катя Буданова. Лиля была назначена в 1-ю эскадрилью старшего лейтенанта Соломатина, а Катя – во 2-ю эскадрилью Героя Советского Союза капитана Мартынова. В конце мая Литвяк перевели в нашу 3-ю эскадрилью капитана Григоровича, это было сделано по ее просьбе после трагической гибели Героя Советского Союза капитана Соломатина, который погиб 21 мая в 14.20 над аэродромом в Бирюково-Павловском.

В 3-й эскадрилье Лиля летала на моем самолете Як-1, произвела на нем 42 боевых вылета, действительно храбро сражалась, сбила на моей машине три самолета противника и два аэростата наблюдения в районе города Таганрог. Всего же она сбила 12 самолетов лично и 4 в группе.

Однажды, я помню, а если точно, то 23 июня 1943 года, Лиля посадила самолет с убранными шасси, то есть на «пузо», причем на самой передовой, примерно в 700—900 метрах от линии фронта, в районе села Алексеевна. Этот день был очень тяжелым для нашего полка. В одном бою, которым руководил во время вылета командир полка Голышев, погиб всеобщий любимец лейтенант Владимир Свистуненко. Он посадил подбитый самолет у самой передовой, как и Лиля, но на территории, занятой немцами. Чтобы не сдаться в плен живым, Володя Свистуненко застрелил трех фашистов и себя. Он прибыл к нам в полк из ночного полка По-2, в котором успешно воевал в небе Сталинграда. А Лиля в этом же бою тоже повредилась, у самолета был разбит правый блок и картер двигателя, она с трудом перетянула линию фронта и, как я уже сказал, посадила самолет на «пузо», но на нашу территорию. В этом месте была высокая трава-бурьян, это и спасло самолет от уничтожения вражеским огнем. Нам вместе с армейской аварийной командой с трудом удалось эвакуировать самолет в ночное время.

Через пять дней он снова был в строю. На этом же самолете после ремонта Лиля Литвяк произвела еще семь боевых вылетов, четыре из них – 1 августа 1943 года, и четвертый вылет, под вечер, был ее последним. Каждый вылет сопровождался воздушными боями. В третьем вылете 1 августа она сбила Ме-109. Когда подошла к самолету, чтобы лететь в четвертый раз, я стал ее отговаривать и сказал, что очень тяжело одному человеку в такую жару делать столько вылетов. Я ей сказал: «Что, обязательно тебе столько летать? Есть ведь в полку ребята!», а она ответила: «У немцев появились слабаки-желторотики, надо еще одного трахнуть». Это были ее последние слова. В то время у нее было веселое настроение и бодрое, перед взлетом она, как всегда, улыбнулась, качнула головой, подняла левую руку, закрыла фонарь кабины и пошла на взлет.

Это был тяжелый вылет. В нашей группе было 8 самолетов Ил-2 и 6 самолетов Як-1. Ведомым Лили был сержант Саша Евдокимов. Подлетая к линии фронта, наши летчики группы прикрытия увидели, что Илы уже ведут воздушный бой. В этом бою с нашей стороны была только одна потеря – погибла Лиля Литвяк. Это видел ее ведомый сержант Евдокимов. Со стороны немцев было сбито два самолета Ме-109. Воздушные бои в этот день шли по всей линии фронта, особенно от Куйбышево до Дмитровки. Когда вернулись наши летчики с боевого задания, сержант Александр Евдокимов доложил командиру полка примерное место падения самолета, где-то в районе села Дмитровка, но он предполагал, что самолет Литвяк упал за линией фронта. Самолет падал беспорядочно, не горел, и летчик не покидал самолет с парашютом – она, видно, была убита в воздухе или тяжело ранена.

Мы с Евдокимовым на второй день ездили на поиски упавшего самолета, объездили большое расстояние от Дмитровки до Куйбышево, были во многих населенных пунктах и балках, но ничего обнаружить и установить не удалось. Во всех прифронтовых поселках почти не было гражданского населения, а военные давали противоречивые разъяснения, в то время им, видимо, было не до нас, своих дел хватало. А когда наши войска освободили Донбасс, с аэродрома Макеевка мы снова ездили на поиски примерного места гибели Лили Литвяк, но снова наши старания не увенчались успехом. К этому времени основного очевидца Саши Евдокимова уже не стало в живых, он погиб в воздушном бою 25 августа 1943 года. После этого поиски от полка прекратились. Лиля Литвяк навечно зачислена была в списки 73-го гвардейского, Сталинградско-Венского Краснознаменного ордена Богдана Хмельницкого II степени истребительного авиаполка 3-й авиаэскадрильи.

Кто знает, может, когда-либо удастся найти следы, то есть место гибели нашей Лили Литвяк. Сообщаю некоторые приметы самолета и самого летчика. На ручке управления самолетом (на верхней ее части) были выцарапаны две буквы «ЛЛ» (то есть Лиля Литвяк, это она выцарапала ножом во время дежурства), а на приборной доске вверху выцарапано слово «МАМА». В кабине самолета педали ножного управления поставлены до отказа назад, так как рост Литвяк был небольшой. Цвет обшивки самолета – сероватый. На щитках хвостового колеса (дутика) поставлены пластинки на потайных заклепках. Масленый бак ремонтировался, на нем должны быть сварные швы. Хвостовой номер самолета 18.

У Лили Литвяк на левой руке, на среднем пальце, был надет позолоченный перстень. На зубах, на верхней челюсти с левой стороны – две золотые коронки (заметно было, когда она улыбалась). Одета в тот вылет Лиля была: хромовые сапоги с короткими голенищами, темно-синие брюки-галифе, гимнастерка цвета хаки, а темно-синий берет она всегда убирала в планшет.

Вот что я хотел сообщить Вам в дополнение к тому, что Вы написали в «Белой лилии». Коротко о себе. В этом полку я вырос до старшего техника авиаэскадрильи. Был секретарем партбюро эскадрильи. Если что еще может Вас интересовать, отвечу на все вопросы. С уважением, Меньков Николай Иванович, гор. Череповец Вологодской области».

«Вы написали в своем очерке, что «бульдозер снял первый слой прямо с пшеницей»… А мы, между прочим, воспитываем гармонично развитого человека, заботливого хозяина родной земли, патриота. Как же вас понимать, товарищ корреспондент? Возникает законный вопрос: какая необходимость проводить раскопки на поле, засеянном пшеницей? Мы говорим детям о бережливости, учим уважать чужой труд, а на глазах у них бульдозер копает какие-то старые кости, из-за чего гибнет будущий урожай…»

Не хочу комментировать это письмо. И так все ясно. Скажу только о самом неприятном – о подписи: «Группа учителей». Номера школы нет, фамилий тоже, известно лишь, что письмо пришло из Подмосковья. Бедные дети!

Впрочем, письмо это – единственное в своем роде. Зато в обширной почте я нашел и такое строгое поначалу, но весьма достойное послание:

«Редакция! На днях прочитал эпопею о Литвяк. Автор заканчивает ее словами: «Простите нас, ветераны. Отряд «РВС» в количестве шестисот человек стоит с непокрытыми головами». А почему шестьсот? Автор глубоко ошибается. Я шестьсот первый! И, думаю, все читатели меня поддержат. История Литвяк и отряда «РВС» звучит как SOS и как три минуты молчания. Ни описать, ни вообразить непроизвольные спазмы, которые мешают дышать. Присоединяюсь к тем, кто низко кланяется ЕЙ, и тоже говорю Лиле Литвяк: спасибо тебе, Лиля, и прости. Пишет это письмо Георгий Шип из города Сумгаит».

Мы переписывались с Валентиной Ивановной Ващенко буквально с первого дня знакомства. Ее письма всегда были искренними, они зеркально отражали ее характер, состояние дел в отряде, настроение. Эпистолярный жанр, увы, нынче не в моде, но какое-то наитие все же помогло мне сохранить ее письма. И вот перед тем, как сдавать книгу в производство, я спросил у Ващенко, можно ли обнародовать некоторые отрывки. «Как вам будет угодно, – ответила она. – Вы считаете, это полезно?» Знакомиться с отобранными мною местами из писем она отказалась, полагая, что у меня есть такт. А кто его знает, есть он или нет? «Все же гляньте, – попросил я Ващенко, – чтобы обид не было». – «Да ну вас! – сказала она. – С вашим братом секретничать, что по телевизору: говоришь с тем, кто вопросы задает, а слушают миллионы».

Одним словом, вот некоторые отрывки из ее писем. Они приходили и до публикации «Белой лилии», и после, но хронологию я соблюдать не буду, надеясь на то, что эта мозаика сама сложится в дополнение к портрету Валентины Ивановны.

«…Да, чуть не забыла написать о Д. Мы с ним переписывались до 1975 года, а потом он перестал, мы даже думали, что он умер. А то, что он против раскопок, так меня это не удивляет. Ведь мы, кроме прочего, проливаем еще свет правды, а такие, как он, надеялись на то, что война все спишет. Нет уж, не спишет! Что бы ни говорили эти Д., мы продолжим начатое дело…»

«К нам пришла противная и грязная осень. Вы вовремя уехали, а то бы пришлось замерзать не на шутку. В школе холодина, пока еще не топят, и дома собачий холод, я замерзаю, как в сорок третьем году. Но ничего, завтра придет Вася Авдюшкин, будет проводить занятия по строевой подготовке, – вот погреемся! Он сказал, что будет гонять два часа. А в воскресенье эрвээсы работали на овощной базе, заработали 50 рублей – на лето. И еще новость: Игорь Кока прислал мне приглашение на свадьбу. Никогда в жизни не была на свадьбе. Но я еду в Киев на конференцию, и поэтому поездка в Борисоглебск не состоится. А очень интересно бы побывать на свадьбе бывшего командира отряда. Говорят, что самые веселые свадьбы бывают только у летчиков и студентов. Это верно или брешут?»

«Сообщаю, что судмедэксперт пока не может дать официального заключения по тем останкам, которые мы с вами откопали, так как их очень мало. Предположительно, по глазнице, он говорит, что это останки  ю н о г о  пилота или стрелка, во всяком случае, мужчины…»

«Я очень тяжело переживаю болезнь Славика, не могу поверить, что мой сын так жестоко наказан судьбой. Неужели недостаточно того, что меня жизнь бьет часто и бессердечно? Какая несправедливость! Мое трудное, опаленное войной детство разве не дает права на более радостную жизнь, хотя бы на маленький кусочек счастья? Но что это я расхныкалась! Все-таки здорово, что у меня такая интересная работа, которая помогает забывать о личных невзгодах! Когда я вчера выступила в Киеве с докладом, мне одна заслуженная учительница сказала: «Я чувствую, что вы очень счастливый человек». Я ответила: «Да, я нашла свое счастье именно в работе с детьми». Но на самом деле, могу вам признаться, я сейчас, как маленький ребенок, очень хочу, чтобы кто-то меня обласкал и сказал мне доброе слово…»

«Теперь могу Вам признаться, что из больницы меня не выписали, а я удрала и с 16 марта на свободе. Толик Никольский прислал свою горкомовскую «Волгу», и я уехала. Главврач хотел лишить меня больничного листа, но ему позвонил Рудов, и лист выдали. Но что-то сказали Рудову – наверное, что я тяжело больна, что сердце ни к черту, что нужен стационар, а Рудов смеется надо мной и говорит: «Ну что ты за человек: дома помираешь, а в школе оживаешь». Вот такая я сумасбродная. Уходила из больницы и думала: назло им всем не умру! Вот отпустит боль, поднимусь и пойду в школу! Так и сделала: днем провела заседание штаба, после него «урок мужества», на нем присутствовали гости – ветераны войны, а еще потом митинг у памятника Лиле, а затем экскурсию в нашем школьном музее. Мои ребята без памяти от встречи с ветеранами, особенно с Героем Советского Союза Лашиным М. А., об этом генерале я вам рассказывала, он большой друг моих детей, и мы ему на юбилее отряда торжественно вручим удостоверение «Лучший друг «РВС». Мы еще Рудову вручим, Паспортниковой и Васе Авдюшкину. Удостоверения уже сделали – красною цвета, золотое тиснение…»

«Получили уже более 70 писем, есть очень важные и ценные, например – от командира дивизии Егорова. В этой дивизии служил экипаж, найденный нами на Сауровской дороге. Егоров сообщил нам еще несколько экипажей, погибших в нашем крае, и координаты их последнего боя. Пришло еще интересное письмо из Москвы, в нем сообщаются адреса людей, которые знали Лилю по аэроклубу и по училищу в Херсоне».

«Вчера был в школе журналист из Киева, осмотрел музей, поговорил с ребятами, а потом стал задавать мне вопросы. Самый главный вопрос задал, уже уходя в гостиницу: «Если бы вам пришлось выбирать между орденом «Знак Почета» и повестью «Белая лилия», что выбрали бы?» Это, как вы понимаете, он меня «испытывал» – молодой еще! Хотел проверить, такая ли я, как Вы обо мне написали. Я, конечно, Вас не подвела и ответила: «Конечно, выбрала бы повесть, потому что благодаря ей у нас появилось много друзей, нам удалось разыскать тех, кого мы безнадежно искали годы, нам пишут со всех концов страны, и от этой повести хорошо не только нам, но и всем следопытам, многим людям. Вот почему повесть мне дороже ордена». Журналист, конечно, остался доволен, а мне почему-то стало грустно…»

«Из телефонного разговора с Паспортниковой я поняла, что какая-то группа учителей прислала Вам письмо, в котором выражает возмущение тем, что мы перепахали хлеб. Не знаю, из какой области страны пришло это письмо и какие они по возрасту, эти люди, но берусь утверждать, что их область не была оккупирована и не пострадала во время войны. Написать такое могли только люди, которых война не коснулась».

«Вдруг сообразила сегодня, что десять лет не была в отпуске. То есть мне его оформляли, конечно, но я тратила его на походы, а чтобы отдыхать, как нормальные люди, не получалось. А Рудов как будто подслушал мои мысли и только что позвонил: «Валентина, а не поехать ли тебе в санаторий?» Согласие я дала, но тут же осеклась: а как же я без ребят? Ведь только с ними у меня санаторий…»

«14 апреля пришла на ингаляцию и вижу: сидят трое в белых халатах и плачут. Я извинилась и хотела уйти, но они пригласили меня сесть – сейчас, мол, сделаем процедуру. Смотрю на них, а они такие зареванные, а у одной в руках письмо. Тогда спросила: мол, если у них беда, может, я чем-нибудь помогу? На это они ответили: «Мы уже три дня плачем. Прислал мой сын письмо из армии и пишет, что всем полком читали в «Комсомолке» «Белую лилию», и сын мой гордится, что живет в Красном Луче, и еще пишет: «Мама, сходи в Первую школу, найди там Ващенко и расскажи ей, как наш полк с интересом читал повесть о ее следопытах». А другая из медиков мне говорит: «Я жила в годы войны недалеко от того места, где погибла Лиля Литвяк. Сколько их попадало тогда, самолетов!» Тут они достали из стола скоросшиватель и показали мне вырезки из «Комсомольской правды», и все втроем охали и восхищались: мол, надо же, есть в нашем городе какая-то Ващенко, и столько возится с детьми, и ведет такую работу, а в газете написано, что она больная, – значит, не может быть, чтобы мы ее не знали, или, может, она лечится где-то в другом месте. И попросили у меня направление, чтобы делать ингаляцию. Я подала. Они прочитали и ахнули: «У вас фамилия, как у той учительницы! Не о вас ли написано в газете?» Я помолчала немного, а потом сказала: «Обо мне и о моих учениках». Тут они меня совсем доняли, и пришлось, пока делали ингаляцию, в перерывах немного рассказывать о школьных делах, об отряде «РВС», о Лиле и всем прочем. Когда я уходила, мы все вчетвером немного поплакали, а потом я рассказала ребятам в школе об этой истории, и все мы вдоволь посмеялись…»

В конце июля 1979 года я получил из Красного Луча телеграмму, текст которой воспроизвожу полностью:

ОТРЯД РВС ЗАВЕРШИЛ ЛЕТНИЙ ПОХОД 1979 ГОДА УСТАНОВЛЕНО 15 МЕСТ ГИБЕЛИ САМОЛЕТОВ ИЗ НИХ ДВА ИСТРЕБИТЕЛЯ ЯК-1 ОДНА АЭРОКОБРА ДВЕНАДЦАТЬ ШТУРМОВИКОВ КРОМЕ ТОГО УСТАНОВЛЕНО ЧТО ИЮЛЕ 1969 ГОДА ТО ЕСТЬ ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД И ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ СПУСТЯ ГИБЕЛИ ЛИЛИ РАЙОНЕ ХУТОРА КОЖЕВНЯ В ТРЕХ КИЛОМЕТРАХ СЕЛА ДМИТРОВКА МЕСТНЫМИ ЖИТЕЛЯМИ ИЗВЛЕЧЕНЫ ОСТАНКИ ЛЕТЧИЦЫ ПОХОРОНЕННОЙ ОКОПЧИКЕ РЯДОМ С ИСТРЕБИТЕЛЕМ ЯК-1 И ПЕРЕНЕСЕНЫ В БРАТСКУЮ МОГИЛУ № 19 НАМИ СОСТАВЛЕНЫ ПРОТОКОЛЫ ОПРОСА ЖИТЕЛЕЙ ИССЛЕДОВАНО МЕСТО ПАДЕНИЯ ЯК-1 ЕСТЬ ОСНОВАНИЯ ПОЛАГАТЬ ЧТО ЛЕТЧИЦА ЛИЛЯ ЛИТВЯК ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ = ВАЩЕНКО=

Затем пришло письмо. Вот из него выдержки:

«Вы, наверное, не забыли хутор Кожевню, куда мы ходили с вами по шаткому мосточку? Там и остановил нас 23 июля Михайлов Федор Андреевич и спросил, кого мы ищем. Мы ответили, и тогда он предложил нам следовать за ним, и мы, конечно, пошли, потому что уже знали, что почти каждый житель, старожил хутора, имеет в округе как бы «свой самолет», о котором больше никто не слышал. Михайлов привел нас на место и рассказал, что лет десять назад он видел, как мальчишки копались здесь в старом окопе и наткнулись на останки летчика. На черепе его был шлемофон, череп пробит. Были тогда же обнаружены кобура с ремнем и обгоревший планшет. Документов при летчике не было. Михайлов назвал нам фамилии мальчишек, это были братья Федор и Николай Сачеки и Сергей Саницкий. Ребят мы разыскали, они уже взрослые и трудятся. Они подтвердили, что, действительно, в июле 1969 года на окраине хутора, у лесополосы, увидели ужа, решили его поймать, а уж залез в нору. Ребята стали копать эту нору, и тогда показались останки человека. Мальчики выкопали их и позвали взрослых, а уж те сообщили в сельсовет и военкомат.

На том месте, куда привел нас Михайлов, мы, почти не копая, обнаружили обломки самолета, похожие на Як-1.

Потом мы искали очевидцев гибели самолета, но, к сожалению, их не было, потому что в период с июля по начало августа 1943 года, когда у хутора Кожевня шли бои, местные жители были эвакуированы в Ростовскую область. Правда, мы нашли Ткачеву Ульяну Семеновну, которая возвратилась в Кожевню 4 августа 43-го года, утром. У лесополосы, говорит она, уже лежал обгоревший советский самолет и еще дымился. Кабина (фонарь) была снесена. У самолета валялся парашют и большие патроны. Летчика не было, его уже кто-то убрал, – по-видимому, наступавшие на село Мариновку советские солдаты, которые и похоронили пилота. Возможно, они же забрали у летчика документы. А село Мариновка, как и хутор Кожевня, несколько раз переходили из рук в руки, и вполне вероятно, что эти воины погибли сами. Вы помните, что у нас есть письмо одного майора, служившего в войну командиром БАО в районе села Куйбышева на аэродроме «подскока», который рассказывал о том, как его солдаты передали ему документы и ордена летчицы, совершившей вынужденную посадку, и будто бы запомнил ее имя и фамилию: Лиля Литвяк? Теперь я склонна думать, что он прав, этот майор, но только путает хутор № 14, который, как вы знаете, мы уже проверяли и нашли не Лилю, а медсестру, захороненную у лесополосы, и хутор № 10, возле которого в окопчике и был похоронен солдатами БАО пилот вот с этого Яка, вторично найденного ребятами в 1969 году.

А теперь самое главное, Михайлов вскоре познакомил нас с Павлом Васильевичем Скляровым, который, в свою очередь, посоветовал обратиться для верности к бывшему председателю сельсовета Дмитровки Григорию Ивановичу Чепурному, который в 1969 году лично занимался перезахоронением останков летчика, найденного мальчишками у хутора Кожевня. Мы взяли адрес Чепурного и вместе с Паспортниковой поехали в город Изюм Харьковской области, где в это время Чепурной находился на излечении. О нем жители Дмитровки отзывались очень хорошо, говоря нам, что он серьезно относится к памяти о советских воинах, погибших в войне. И вот Чепурной нам заявил, о чем мы даже составили акт, и он его подписал, что летчик, перезахороненный им в июле 1969 года в 19-й братской могиле, летчик, найденный тремя мальчишками в окопчике у хутора № 10 возле места, где разбился советский истребитель Як-1, был не мужчиной, а женщиной…»

Почти одновременно с этим письмом пришло письмо и от Инны Владимировны Паспортниковой, принимавшей участие в раскопках:

«В том, что мы нашли останки Лили Литвяк и место приземления ее самолета, у меня лично никаких сомнений нет, и вот почему. Во-первых, совпадает дата. Лиля не вернулась с боевого задания 1 августа 1943 года, а 4 августа жители хутора Кожевня, первыми вернувшиеся из эвакуации (семьи Ткаченко Ульяны Степановны), обнаружили еще дымящийся истребитель на околице хутора, за дорогой, против их дома. Во-вторых, по свидетельству жителей хутора, самолет действительно был истребителем, то есть у него был один двигатель, одна кабина, плоскости из фанеры. Он лежал с убранными шасси (Лиля посадила его на «пузо») вдоль балки. Левое крыло перекрывало балку, ширина которой была 1,5—2 метра, а правое лежало на земле. Окрашен самолет был в грязно-серый цвет. Он лежал на околице хутора около года, а потом его вместе с другой военной техникой, оставшейся на полях сражений, отправили на металлолом. Семья Ткаченко на предъявленных нами фото разных конструкций самолетов безошибочно указала Як-1, как похожий на тот самолет, который упал у хутора Кожевня. В-третьих, совпадает место. Бой был в районе Мариновки, когда самолет Лили был подбит. Лиля направила машину в облако, и Борисенко И. И. последовал за ней, чтобы прикрыть ее уход. Пробив облако, Борисенко, как известно, ни на земле, ни в воздухе не увидел ни самолета Лили, ни парашюта. Значит, Лиля продолжала свой полет в облаках, прячась от преследования «мессеров», пытаясь перетянуть через линию фронта. К сожалению, это ей не удалось, и она посадила машину у хутора Кожевня, близ города Куйбышева, а между Куйбышевом и Мариновкой как раз 9 километров, вполне реальных, чтобы продержаться в воздухе на подбитой машине. Это было 1 августа, а 2 августа Кожевня была освобождена нашими войсками. В-четвертых, по свидетельству Чепурного, летчик оказался женщиной, причем маленького роста. О том, что в 1969 году была перезахоронена женщина, знали практически все, принимавшие участие в перезахоронении. А так как во всей Восьмой воздушной армии, действующей в августе 1943 года на линии Миус-фронт, единственной женщиной была Лиля Литвяк, значит, и сомнений быть не может: она и погибла у хутора Кожевня…»

Вот, собственно, и все, хотя кто отважится поставить точку там, где по логике вещей должно стоять многоточие?

Дорогая Валентина Ивановна! Хочу закончить эту книгу личным письмом к Вам, которое, впрочем, делаю «открытым»: у нас с Вами нет секретов от читателя.

К сожалению, я не исчерпал и десятой доли того, что можно было бы написать о делах «РВС» и о Вашей работе. Мне очень жаль, что за пределами публикации осталась героическая эпопея, связанная с гибелью краснолучан, казненных в самом городе, о розыске их имен, предпринятом Вашим отрядом, не написал я и… – впрочем, не мне перечислять, Валентина Ивановна, то, что Вами сделано, Вы знаете это лучше меня.

Но более всего Вам будет обидно, что я не рассказал об эрвээсах, каждый из которых, как Вы думаете, достоин подробного рассказа. Может, это и так, но я и в повести коснулся этого вопроса, и сейчас повторяю: умолчал я в значительной степени намеренно, – прошу Вас понять меня. Дело в том, что за десять лет существования отряда дети, если можно так выразиться, крутили турбину «РВС», а затем, дав «ток», уходили, как река, в открытое море, называемое жизнью. Вы десять лет работаете с отрядом, и в том-то и состоит Ваша сила и сила Ваших детей, что еще много лет отряд будет трудиться не во имя славы – во имя «тока». Бескорыстие было и остается Вашим главным оружием, иначе святое дело, за которое Вы взялись, рисковало бы стать не святым.

Я заканчиваю, Валентина Ивановна, но вот что хочу сказать на прощание. Когда одну из глав повести я назвал «Оглянитесь вперед…», я поставил не восклицательный знак, а многоточие, выражая этим заголовком вовсе не требование, обращенное к читателю, не лозунг, даже не просьбу, а всего лишь приглашение к раздумью, добрый совет, предназначенный для тех, кто хочет его услышать.

1978—1979 гг.

НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ О «ЛИЦАХ» В. АГРАНОВСКОГО

Некогда сидел в тесной келье при сальной или восковой свече седобородый монах и заносил гусиным пером на бумагу – мол, суздальский князь Юрий Долгоруков пригласил северского князя Святослава: «Приди ко мне, брате, в Москов», и дал там гостю «обед силен». Так отмечались события жизни.

Летописцы не вымерли, существуют и по сей день, но уже облик их совсем не келейный. Чаще всего это ничем внешне не выделяющиеся люди, как правило, общительные по натуре, наделенные предприимчивым характером, в житейском плане следующие весьма распространенному речению: «волка ноги кормят». Они почти не расстаются с командировочным удостоверением, проснувшись утром дома, вечером могут лечь спать где-нибудь за тысячи километров – в Заполярье или горах Памира, в гостинице районного городка или в палатке геологов в глухом углу тайги. Сегодня такой летописец прорывается к прославленному на весь мир академику, завтра корешкует с сельским парнишкой-трактористом; его интересует введение в строй нового комбината и охота ученых на неуловимую частицу нейтрино, успехи школьного воспитания и раскрытое криминалистами преступление, безотвальная пахота и запуск очередной космической ракеты. Все существенное, с чем сталкивается современный летописец, передается широкой огласке через газету. Именно разветвленные армии прессы ныне совершают то, что в свое время делали келейные Несторы и Пимены – журналисты, добытчики новостей, слуги осведомленности!

Валерий Аграновский, чью книгу вы сейчас держите в руках, – известный журналист и писатель.

Журналистика делится на два основных рода деятельности.

Первое – репортажно-хроникерское. Разверните любую газету, и вы увидите, что она создана пчелиным трудом информаторов. Не будем подходить к ним с оценками своих вкусов и взглядов, просто уясним себе, какое значение они имеют для нас. Без репортеров мы бы знали лишь только то, что происходит рядом с нами; наш жизненный кругозор был бы несравнимо уже, а знания о современности беднее.

Однако журналистика не ограничивается поставкой информации, она пытается еще и осмыслить ее. Какими бы ни были газеты и журналы, но все они хорошо или плохо, объективно или пристрастно судят о текущих событиях, анализируют их.

Вот тут-то определяется второй род деятельности этой профессии – публицистика!

Публицист начинает с того, чем кончает репортер, – с добытого факта! Но факт для публициста не имеет значения, если не будут установлены связи между ним и другими фактами, не проявится некоторая взаимозависимость, обобщающая разнородные жизненные явления.

Это уже сродни научному исследованию, с той лишь разницей, что свидетелями такого исследования оказывается не узкий круг специалистов, а весьма массовый, разнородный по своему составу читатель. Значит, необходимо добиваться доступности изложения, сложное облекать в простые формы, абстрактное преподносить зримо, а постулятивное – образно. Публицист в идеале – своеобразный кентавр, обладающий свойствами ученого и художника.

Автор этой книги принадлежит именно к такой породе литераторов, в чьем творчестве строгая логическая последовательность совмещается с лепкой образов, безупречный анализ с глубоким колоритом.

Как бы резко ни отличалось репортерство от публицистики, но непроходимой пропасти между ними нет, они постоянно сливаются и на газетных полосах и в творческих биографиях. За два десятилетия работы в «Комсомольской правде» в качестве специального корреспондента Валерия Аграновского носило по всей стране от Балтики до Тихого, от Ледовитого до Каспия. Он был свидетелем великих строек и бурных дел, подвигов и преступлений, случалось ему одерживать дерзкие победы и подвергаться опасностям, подчас смертельным.

И вот такой видавший виды журналист, которого вряд ли чем можно удивить, хватается за событие…

Поздним вечером в переулке было совершено нападение… Убийство? Эпизод запутанной криминальной истории?.. Не совсем, хотя и грабеж, даже омытый кровью. Некто в каракулевой шапке с опущенным козырьком встал на дороге девушки, возвращавшейся домой, ухватился за сумку. А так как девушка не отпустила сумку, он ударил ее ножом по руке. Рана, однако, оказалась легкой, а ограбление выразилось в сумме… трех рублей с копейками.

Событие отнюдь не сенсационное, пожалуй, ни одна газета не снизошла бы, чтоб упомянуть о нем под рубрикой «Происшествия», оно стало поводом для дворовых пересудов и разбирательства в отделении милиции. Впрочем, ненадолго, так как грабителя в каракулевой шапке с опущенным козырьком без особых затруднений ловят. Им оказался Андрей Малахов, ученик 8-го «Б» класса 16-й школы.

И вот, когда все уже всё забыли, когда рана на руке потерпевшей Надежды Рощиной давно заросла, а сам грабитель сидел в колонии, писатель-публицист Валерий Аграновский предлагает: «Вспомним, вглядимся внимательней!»

Начинаются странные превращения… Неприглядное и в общем-то ничтожное событие разрастается до глобальных размеров, становится «большой бедой, идущей по нашей земле». Виновник преступления, уличенный, пойманный, изолированный, вопроса – кто виноват? – оказывается, не снимает. Наоборот, этот вопрос стал еще острее, требовательнее и запутанней. Простое оборачивается сложным, мелкое – бездонно глубоким, привычный мир – пугающе незнакомым.

Такие странные превращения, однако, не новость, каждый из нас не единожды сталкивался с ними, удивлялся им, принимал как великое откровение. Частный случай – приезжего шалопая принимают за ревизора – в передаче Гоголя становится масштабно всечеловеческим. Достоевский, толкнув на убийство Раскольникова, после этого мучительно решает вопрос вины и безвинности, втягивает в это решение едва ли не все культурное население планеты. Умение различить за малым великое – за падающим яблоком закон всемирного тяготения, за неумеренным прекраснодушием некоего Манилова национальную черту «маниловщину» – и есть то, что, собственно, отличает проницательность от наблюдательности, талант от способности. В одинаковой мере это характерно как для науки, так и для искусства.