Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

В дневнике классного руководителя, прилежно заполняемом Евдокией Федоровной, проступки Малахова шли как бы по нисходящей линии от «холодно» к «горячо». Читая записи, отделенные друг от друга часами, неделями или годами, я почти физически ощущал лестницу, по которой катился вниз Андрей: «кривляется на уроке», «не переобулся», «плюет на пол», «отказался выйти к доске», «проявляет полное безразличие к оценкам», «в середине урока самовольно покинул класс», «обнаруживает неправильные взгляды на жизнь», «читает во время контрольной уголовную литературу», «подозревается в краже авторучки», «украл пуговицы с пальто Замошкина», «поставлен на учет в детской комнате милиции» и т. д. С выписками из дневника, посвященными Малахову, я вновь отправился в колонию, а затем вернулся к Евдокии Федоровне, вооруженный подробностями. Картина падения Андрея, сопровождаемая непониманием души ребенка, предстала передо мной в полном виде.

Я понял прежде всего, что Евдокия Федоровна излишне поторопилась «выделить» Малахова из числа прочих учеников, подтолкнув, таким образом, а не затормозив процесс отторжения, и без того происходящий в коллективе. Андрей между тем в то время был далеко не единственным в классе, потерявшим интерес к учебе и проявляющим непослушание. В том же дневнике, особенно в первый год фиксации в нем всевозможных «художеств», много записей посвящено другим детям, проступки которых мало отличались от проступков Андрея: и они бегали с уроков, и они плевали на пол, не переобувались, дрались, получали колы и двойки с равнодушием роботов и стойкостью мушкетеров. Явное охлаждение к учебе, характерное для этого «разболтанного» класса, имело, вероятно, разные причины, как субъективные, так и объективные, но было налицо. Я говорю об этом к тому, что наш герой, когда появилась Евдокия Федоровна, шагал со всем классом по одной и той же дороге, но только шагал не в ногу, потому что в силу уже известных нам причин имел особые трения с коллективом. И вот их-то и не заметила, к сожалению, молодая учительница. Решительно берясь за дело и подчиняя класс своей воле, Евдокия Федоровна повернула все-таки учеников в другую сторону, и ей за это, как говорится, большое спасибо.

Однако повернуть Андрея ей не удалось. И не потому, что он сам не давался в руки, а потому, что класс мешал ему это сделать. Едва отсидев положенные в школе часы, Андрей торопился на улицу в общество ребят, которые никогда над ним не смеялись и где он чувствовал себя человеком. В школе, по выражению Андрея, была «принудиловка» – в том смысле, что приходилось иметь дело с детьми, из которых «некто» скомплектовал класс. Зато на улице Малахов сам себе подбирал друзей, терпимо относящихся к его недостаткам и умеющих оценить его достоинства.

А что дальше? Дальше произошло самое печальное: не найдя понимания и поддержки у классного руководителя, Андрей, естественно, вступил с Евдокией Федоровной в конфликт. Он пользовался любой возможностью, лишь бы досадить учительнице, обидеть ее, поставить в глупое положение перед классом, на чем-то «поймать», – и она, как ни печален сей факт, в долгу перед ним не оставалась. Однажды, где-то вычитав, что в Италии безработные позавтракали макаронами, Андрей задал на уроке вопрос: «А почему советские люди тоже едят макароны, хотя и не безработные?» Это был типичный детский вопрос-ловушка, безобидный по своей сути, ни о чем «таком» не свидетельствующий, рассчитанный лишь на то, чтобы подковырнуть учительницу. И, конечно же, Евдокии Федоровне ничего не стоило ответить на него и даже, воспользовавшись вопросом, серьезно поговорить с учениками о преимуществах социалистического строя – с одной стороны, и о любви к макаронам, то есть о вкусах – с другой. Однако, вспыхнув от негодования, она тут же удалила Андрея из класса, потом сделала запись в дневнике о том, что «Малахов обнаруживает неправильные взгляды на жизнь», и доложила о происшедшем на педсовете, соответственно сгустив краски. С ее легкой руки Андрей стал ходить в «чуждых элементах» – в свои-то двенадцать лет!

Вот так, цепляясь одно за другое, накручиваясь, как снежный ком, все более и более осложняясь, текла школьная жизнь Андрея Малахова. С явным опережением о нем стали говорить как об ученике «трудном», «невыносимом», «неисправимом», «тупом», «противопоставляющем себя коллективу», а он находился в состоянии человека, как бы вынужденного догонять и подтверждать правильность этих характеристик. Был он в то время вором? Отнюдь! Андрей никогда не крал пуговиц от пальто своего соседа по парте Замошкина, а всего лишь однажды тайно срезал их и спрятал, отомстив за оплеуху, – типичный метод самообороны детей, испытывающих дефицит защиты. Но никто в эти дебри психологии не вдавался, а потому не понял истинных мотивов поступка Андрея, – поступка, разумеется, плохого и тоже не имеющего оправдании, но явно преждевременно квалифицированного как кража. Когда я попытался объяснить это Евдокии Федоровне, она выслушала меня и сказала: «К чему такие сложности? Одни говорят, «взял», другие – «присвоил», третьи – «украл», четвертые – «спрятал», но суть-то от этого не меняется!»

То есть как «не меняется»?! Или из пушки – по воробьям, или из духового пистолета – по слону: вот ведь во что превращается воспитание, когда честного человека называют вором, а вора – честным человеком! Одна запись в журнале буквально потрясла меня своей нераскрытой психологической густотой: «7 апреля 1968 года. Малахов совершает алогичный поступок, выразившийся в возврате награбленных вещей потерпевшим». Подумать только, какая «не на жизнь, а на смерть» терминология: «награбленные» вещи и «потерпевшие» ученики! И почему поступок «алогичный»? Вполне удовлетворившись мщением, Андрей подбросил одноклассникам ранее спрятанные пеналы, авторучки, ластики, пуговицы и брошки. Стало быть, не крал, если вернул, но почему-то спрятал, почему-то мстил, и не одному человеку, и за что-то – множество жгучих вопросов могло бы родиться в голове учителя, пожелай он вдумчиво разобраться в факте и, оттолкнувшись от него, пересмотреть отношение к мальчишке. Но я читаю журнал дальше: «Тупо отрицает кражу, хотя вина его явная».

Нет слов.

«Послушай, – спросил я как-то Андрея, – зачем ты все это делал, если знал, что любая пропажа в классе немедленно оборачивается подозрением в твой адрес?» – «А пусть докажут! – сказал Андрей. – Кто видел?» У него уже тогда стал вырабатываться формально-казуистический подход к жизни, при котором юридические доказательства беспокоят больше, нежели общественное мнение, которое может сложиться. Честь и совесть тонули в море бесконечных препирательств с «потерпевшими» по поводу «видел или не видел», – не это ли самая серьезная нравственная потеря, так обидно не замеченная классным руководителем!

Наконец, догнав свою собственную характеристику вора, Андрей действительно начал красть – здесь же, в школе, после каждой «трясучки», но в журнале его реальные кражи не нашли отражения. «Бравирует деньгами, в большом количестве принесенными из дома», – наивно записала однажды Евдокия Федоровна, хотя, казалось бы, чего проще было пойти к родителям Андрея и выяснить, давали они деньги сыну или не давали. «Вы знаете, что такое «трясучка»?» – спросил я учительницу. «Вероятно, болезнь? – сказала она. – Или вы имеете в виду секту? Неужели Малахов был членом секты?!» Я успокоил Евдокию Федоровну, предполагая, однако, что новость, узнанная от меня, взволнует ее не меньше. «Трясучкой» называлась любимая игра ее учеников: между ладонями зажимается мелочь, партнеры загадывают «орла» или «решку», затем руки «трясутся», ладони по команде раскрываются, и происходит дележ денег; популярная среди некоторых школьников игра, как видит читатель, высокоинтеллектуальна. «И что же, – сказала Евдокия Федоровна, – Малахов был королем «трясучки»?» Увы, если бы так. С некоторых пор он стал выслеживать, куда победители кладут выигрыши, – замечу попутно, немалые, – и если они оказывались в карманах пальто, забирался в гардероб и преспокойно их крал. «Надо же!» – сказала Евдокия Федоровна.

ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ. Однако не будем взваливать всю ответственность на хрупкие плечи Евдокии Федоровны. Конечно, в воспитании школьника очень многое зависит от личных качеств и таланта учителя. В этом смысле Андрею не повезло, но это, к сожалению, закономерно: наша мечта о привлечении в педагогику людей, поголовно к ней призванных, нереальна. Уж если мы, традиционно заботясь о здоровье человека, – куда, между прочим, трепетнее, чем о его воспитании! – все же допускаем в медицинские вузы всех, кто пожелает и сдаст экзамены, сам бог велит открывать настежь двери педагогических институтов. Понимаем ли мы, какие возможны при этом издержки? Да, понимаем. Серость в педагогике чревата неизмеримо большими последствиями, нежели в торговле, инженерии, науке, в прочих массовых профессиях. Но что прикажете делать, если стране нужны не сотни и даже не тысячи учителей, а миллионы? И чем же в таком случае виновата лично Евдокия Федоровна, став не прекрасным бухгалтером, а «терпимым» педагогом?

Выход из положения видится только в одном: в создании гарантий, обеспечивающих успех независимо от личных качеств учителя. Парадоксально, но в промышленности, где можно искалечить разве что металл, который потом легко переплавить, такие гарантии существуют: людям разных способностей предоставлена возможность создавать одинаковые по точности детали. А в педагогике? Как добиться того, чтобы дети, под чьим бы началом они ни были, выходили из школы воспитанными и обученными?

Прежде всего кто-то должен официально потребовать от Евдокии Федоровны, чтобы она не только учила Андрея Малахова, но и воспитывала его, – лишь после этого мы можем предъявить к ней претензии. К сожалению, при всем обилии призывов и разговоров фактически мы относимся к воспитанию как к деликатесу: хорошо, если оно есть, но если нет, «как-нибудь перебьемся». В школьной программе перечислены только конкретные знания и навыки, которые следует давать детям, причем именно на эту часть школьных забот преимущественно работает педагогическая наука, – потому так высок, по общему признанию, уровень обучения в наших школах. Однако расчет на то, будто знания, даже солидные, сами по себе приведут ребенка к нравственной зрелости, столь же наивен, как если бы мы надеялись с помощью бензина, даже высокооктанового, привести в движение не мотор, а руль автомашины. Честность, трудолюбие, способность к сопереживанию, доброта и прочие нравственные качества, по мнению ученых, не являются прямой функцией интеллекта. Они зависят не от понимания ребенком моральных норм, а от того, насколько эти нормы становятся его потребностью, то есть зависят от воспитания.

Теперь давайте представим себе, что Евдокия Федоровна независимо от официальных требований готова воспитывать своих учеников, – может она это делать? Нет, не может, потому что лишена умения, а никакой методики на сей счет, увы, не существует: сколько учителей, столько и «методов», основанных, как правило, на голой эмпирике. Спросите учительницу, есть ли у нее хоть одна официальная и научно обоснованная рекомендация, как поступить, чтобы класс не смеялся над физическим недостатком Андрея Малахова, и она посмотрит на вас как на свалившегося с неба человека. Добавьте к сказанному, что наука сама еще не разобралась и противоречии, существующем между обучением, которое направлено на ускорение интеллектуального развития ребенка, то есть на сокращение детства, и воспитанием, подразумевающим его продление, и вы поймете, как трудно рядовому учителю практически увязать не увязанные теорией задачи.

Но, предположим, наша учительница – трижды талантливый педагог, сумевший самостоятельно разрешить эти сложности, – теперь-то она может заняться воспитанием? И вновь не может, потому что у нее нет физической возможности. Судите сами: сорок ребят в классе! Материал по физике или литературе, преподанный в виде лекции, ученики еще, надо надеяться, усвоят. Но воспитание – процесс сугубо индивидуальный. Попробуйте вглядеться в сорок пар глаз одновременно и заметить в каких-нибудь из них грусть, с которой, быть может, начинаются будущие неприятности! Когда же подросток совершает экстраординарный поступок, тем самым обратив на себя пристальное внимание учителя, кидаться к нему на помощь чаще всего и поздно и бесполезно.

Современному педагогу едва хватает времени, чтобы учить детей знаниям. Воспитывать практически некогда. Талант, будь он у Евдокии Федоровны, еще нуждается в «поклонниках» из министерства просвещения, которые освободили бы учителя от изнурительной проверки тетрадей, от посторонней работы, ничего общего не имеющей с педагогическими обязанностями, от нелепой отчетности, связанной с «выводиловкой» процента успеваемости. А сколько сил и времени уходит у педагога на мнимую борьбу то с узкими, то с расклешенными брюками, то с мини-юбками, то с макси, хотя с таким же рвением и с большей пользой учитель мог бы воспитывать у детей чувство собственного достоинства, без чего наверняка нет и не может быть личности. А уж если тратить время на борьбу, то не с модой, а с дурным вкусом, с расхлябанностью, неопрятностью, равнодушием, цинизмом, что, конечно, потруднее, чем просто удалить с урока нестриженого ученика.

В этой борьбе решающая роль должна принадлежать не столько знаниям педагога, сколько его человеческим качествам, собственному вкусу, искренности и натуральности его переживаний, способности передать детям свои симпатии и антипатии, гнев и радость, любовь и ненависть. Индивидуальность учителя приобретает, таким образом, колоссальное значение, но и двойная ответственность ложится на его плечи. К сожалению, Евдокия Федоровна не то чтобы отвыкла, а никогда не привыкала к такому общению с учениками, она в принципе утратила возможность называться учителем в прямом и высоком смысле этого слова, ей больше подходит казенное «преподаватель», что еще допустимо в вузах, но категорически противопоказано при общении с детьми.

Чего же мы удивляемся «всеядности» нашей средней школы при подборе учителей, если в основу основ она кладет коллективное обучение, которое не всегда способно выявить талант педагога-воспитателя? Но стоит школе сделать упор на индивидуальное воспитание, требующее от учителя ярких чувств и самобытности таланта, как тут же выяснится, кто есть кто, – кому давать зеленую улицу, а кого близко нельзя допускать к детям.

Когда мы говорили с Евдокией Федоровной на все эти темы, она несколько раз бросила взгляд на часы – взгляд, как известно, редко ускользающий от внимания собеседника. Я спросил: «У вас дела? Или вам скучно?», а про себя подумал: если ей и скучно, то вовсе не потому, что затронутые проблемы ее не волнуют, а потому, что говорено и писано о них так много, что она уже не верит в практическую целесообразность нашего разговора. «Мне действительно некогда, – вздохнула тем не менее Евдокия Федоровна. – Во-первых, ждет ученик, вызванный для беседы, во-вторых…» – и добросовестно перечислила все свои заботы на предстоящие полтора часа. Она, конечно, тратила на школу уйму энергии, я в этом не сомневаюсь, – но достаточно ли тепла?

ОШИБКИ. Однако что я, собственно, хочу всем этим доказать? Что преступная судьба Андрея Малахова находится в прямой зависимости от личных качеств его педагога? Нет, это слишком рискованное по своей категоричности утверждение и, вероятно, несправедливое – хотя бы потому, что у нашего героя еще до школы и вне ее было достаточно оснований, чтобы «сойти с рельсов». Я хочу убедить читателя в другом: если школа по каким-то причинам не может блокировать негативные качества ребенка, она тем самым как бы дает толчок их развитию, и это еще не самый худший вариант из всех возможных. В нашей истории фактическое бездействие Евдокии Федоровны как воспитателя усугубилось цепью дополнительных ошибок, роковым образом подтолкнувших Андрея Малахова к печальному финалу.

Об одной из них я расскажу подробней. В четвертом классе Андрея готовились принимать в пионеры – событие для любого ребенка значительное. Галстук Андрею купили заранее, вместе со всем классом он разучивал слова Торжественного обещания, а Зинаида Ильинична даже приготовила дома праздничный ужин, решив, как она выразилась, «из педагогических соображений» сделать этот день запомнившимся. Однако слов «Я, юный пионер…» Андрею не суждено было произнести. Он вернулся домой раньше, чем его ожидали, и на вопрос матери: «Что случилось?!» – швырнул галстук на пол.

В ту пору наш герой еще не был уличен в кражах, ограблениях и прочих тяжких грехах, еще не состоял на учете в детской комнате милиции, не находился в антагонистических противоречиях со всем классом и отличался от сверстников только «упорным и систематическим нарушением дисциплины», как написала в журнале Евдокия Федоровна. Не стану напоминать читателю о семейной обстановке в доме Малаховых, сделавшей Андрея «трудным», о детском саде, еще более испортившем его характер. Скажу лишь, что мы должны ясно представлять себе, что значил для него школьный коллектив: пожалуй, он оставался единственным, еще способным как-то изменить судьбу Андрея. Конечно, пионерская организация не проходной двор, но если отказ Андрею в приеме рассматривать как один из методов его воспитания коллективом, давайте посмотрим, с какой основательностью и серьезностью было принято столь ответственное решение и на какой эффект рассчитывала школа. К сожалению, минуло с тех пор более пяти лет, и потому воспоминания участников события несколько стерлись. Но настойчивость, с которой я задавал вопрос: «Почему Малахова не приняли в пионеры?» – все же дала результат.

Начну с версии Зинаиды Ильиничны. В тот вечер она очень расстроилась и утром побежала в школу «выяснять отношения». С кем и о чем она говорила, неизвестно, Зинаида Ильинична плохо помнит детали, но с ее слов получалось, якобы «мальчик совершенно не виноват», что «никаких сомнений в том, принимать его в пионеры или не принимать, ни у кого в школе не было», а случилось недоразумение, неправильно истолкованное старшей пионервожатой: Андрей раньше времени, еще до начала торжественного сбора, надел галстук и отказался снять его, несмотря на приказ. «Ах так?!» – будто бы сказала пионервожатая и своей волей «временно отложила» прием. Затем, после того как Зинаида Ильинична выложила пионервожатой все, что о ней думала, вопрос о приеме Андрея отпал вообще: коса, мол, нашла на камень.

С Романом Сергеевичем Малаховым у меня состоялся такой разговор. «Не приняли, ну и не приняли, – сказал отец Андрея, – и правильно сделали». – «Почему?» – «А я почем знаю? Наверное, у него было несолидное поведение». – «Что значит «несолидное»?» – «Не у меня, у них спрашивайте!» – «Но вы пытались выяснить?» – «Зачем? У отца на сына свои глаза, у школы свои». – «Как вы думаете, Андрей переживал случившееся?» – «Вроде не ужинал. Но утром позавтракал…»

Пионервожатая, продолжающая работать в школе в своем прежнем качестве, эпизод с галстуком категорически отрицала. По ее мнению, Андрей сам не хотел вступать в пионеры: ни одного общественного поручения не выполнил, барельеф Галилея за него сделала мать, «локоть к локтю» с классом не был и, кроме того, за ним «еще что-то числилось, я, к сожалению, не помню, что именно».

Зато помнила, как выяснилось, директор школы Клавдия Ивановна Шеповалова. Не вдаваясь в подробности, она рассказала мне, будто Малахов и еще один ученик, «тоже отпетый», забрались в кабинет физики, их заметила уборщица, они кинулись бежать от нее, а потом, доставленные к директору, упорно твердили, что «какая-то училка» велела им повесить в кабинете плакат, но объяснить, почему в таком случае они бежали от уборщицы, не могли. «На общем плохом фойе поведения Малахова, – сказала директор, – история показалась нам подозрительной, и мы решили воздержаться от приема в пионеры». – «Простите, Клавдия Ивановна, – сказал я, – этот эпизод мне тоже знаком: Малахов с Володей Кляровым, прозванным Скобой и впоследствии осужденным по одному с Андреем уголовному делу, украли в тот день из кабинета физики реостат и продали его лаборанту из техникума, что соседствует с вашей школой, за один рубль…» – «Вот видите!» – почему-то обрадовалась, прерывая меня, Шеповалова. «Однако, – продолжал я, – этот случай относится к тому времени, когда Малахов учился в шестом классе, а не в четвертом». Немую сцену, затем последовавшую, я опускаю.

Евдокия Федоровна, конечно, лучше других знала истинную причину, по которой Андрей не был принят в пионеры, но ограничилась фразой: «Он был недостоин».

Итак, каковы впечатления у читателя? Предшествовали событию серьезные раздумья школьного коллектива о судьбе ребенка? Справедливо решение или нет? А если справедливо, то случайно или не случайно? В какой мере это почувствовали в семье Малаховых и сам Андрей? И, наконец, на какой воспитательный эффект могли рассчитывать в школе?

Приблизительно с этой суммой вопросов я обратился к «последней инстанции» – к Андрею, уже находящемуся в колонии. И понял главное: если бы его приняли в пионеры, факт приема, возможно, не оказал бы на него такого решительного влияния, какое оказал отказ. Во всяком случае, его версия независимо от степени своей достоверности в полной мере содержала весь воспитательный «эффект». «Почему не приняли? – сказал Андрей. – А очень просто. Из-за макарон! Дуся тогда еще сказала, что не видать мне пионерской организации как своих ушей!»

Затем он сделал долгую паузу, вздохнул, что должно было означать глубокие переживания, затем улыбнулся, что свидетельствовало об их скором и благополучном конце, и равнодушно произнес: «А мне плевать! Подумаешь, «пионеры»!» И тут же, загибая пальцы, перечислил «выгоды», которые получил, оставшись за бортом организации: все на сбор – он свободен, всем поручения – ему никаких, все ищут металлолом – он руки в брюки, со всех требуют успеваемость – с него как с гуся вода и так далее.

Я слушал Андрея, прекрасно понимая, что передо мной сидит не тот страдающий мальчишка, который готовился в пионеры и, допустим, раньше времени надел галстук, а тот, в которого он превратился, возможно, из-за непринятия. Одноклассники Андрея, вспоминая, говорили мне, что первое время Малахов буквально силой рвался на пионерские сборы, от него приходилось запираться на ножку стула, но он торчал под дверьми до самого конца «мероприятия». Разумеется, острота переживаний рано или поздно миновала, и Андрей, искусственно отторгнутый от коллектива, в самом деле стал пожинать плоды своего отторжения. Разойдясь с классом сначала на ничтожно малое расстояние, он с каждым днем удалялся все дальше и дальше, пока полностью не оправдал выраженное ему недоверие. Вопрос о вступлении в комсомол, например, уже никогда не возникал и не мог возникнуть. Предопределилась судьба! Из-за чего? Из-за педагогической ошибки.

На Андрея махнули рукой – не только с точки зрения воспитания, но обучения тоже, перестав предъявлять к нему даже «общие» требования: что можно дать и что можно взять с ученика, который, по меткому выражению С. Соловейчика, «отпал» от школы? А если и случались формальные проработки, Малахов, с искусственным пафосом выступая перед классом, призывал «посмотреть сначала на себя, а уж потом…». «Я накритиковать тоже умел!» – не без гордости сообщил мне Андрей, давая понять, что приспособиться к новым условиям существования он так или иначе сумел. В журнале появилась тогда поразившая меня своей литературоведческой бесстрастностью запись Евдокии Федоровны: «Малахов обнаруживает печоринские интонации».

И все же главную беду я вижу не столько в действиях отдельных лиц, пусть даже ошибочных, пусть даже принесших непоправимое зло лично Андрею Малахову, – потому что сегодня эти лица «хорошие», завтра «плохие», а послезавтра вновь «хорошие», – сколько в их разобщенности, которая, не будь устранена, никогда не гарантирует нас от новых ошибок. Как очень точно заметила известный советский психолог Лидия Божович, «учитель имеет одни задачи, пионервожатая другие (список можно расширить, добавив директора школы, врача, секретаря комсомольской организации и т. д. – В. А.), но эти задачи они не связывают в единую воспитательную систему. В лучшем случае это конгломерат…»

Евдокия Федоровна, могу вас успокоить: к вам не больше претензий, нежели ко всем остальным. Даже Андрей, и тот сказал: «Я лично к Дусе ничего не имею».

КРУГЛЫЙ СТОЛ С ОСТРЫМИ УГЛАМИ. На восьмой год учебы однажды исчез классный журнал. Подозрение, естественно, пало на Андрея Малахова. Нити, по выражению Шеповаловой, вели к нему, так как за ним укоренилась «добрая слава», он являлся главным обладателем двоек, его видели в тот день в учительской, и, наконец, его заметила уборщица, когда он выходил из школы, что-то пряча под пиджаком. Забегая вперед, скажу, что оценки уже давно не трогали Андрея, и если он действительно украл классный журнал, то с единственной целью насолить отличникам и Евдокии Федоровне.

Прямой разговор директора с Малаховым ничего не дал. «А вы докажите!» – по своему обыкновению заявил Андрей. Тогда Шеповалова предприняла обходной маневр, для чего вызвала к себе лучшего друга Андрея, ученика седьмого класса и второгодника Володю Клярова, прозванного Скобой; он был известен в школе как человек весьма авторитетный среди «отпетых» и, кроме того, ревниво оберегал свою репутацию, которая была не лучше, если не хуже, Андреевой. Всегда находясь в курсе школьных событий, он зарабатывал у директора некоторые привилегии тем, что умел, не выдавая товарищей, «принять меры», в результате которых исчезнувшие вещи сами возвращались владельцам, ко всеобщему, как говорится, удовольствию, и «следствие» прекращалось. К помощи Скобы Шеповалова прибегала довольно часто, хотя и понимала безнравственность своего метода. Она даже сказала мне, что внешне ее действия могут выглядеть так, будто стоимость пропавших вещей для нее важнее, чем воспитание честности, но «встаньте на мое место, бывают ситуации».

Короче говоря, ровно через сутки классный журнал появился на законном месте в учительской так же таинственно, как исчез. И вернул журнал вовсе не Андрей Малахов, что шокировало и буквально потрясло школьную общественность, а, по всеобщему убеждению, его мать, Зинаида Ильинична. Она попыталась будто бы незаметно проникнуть на территорию школы, но ее случайно заметила все та же всевидящая уборщица.

Зинаида Ильинична, разумеется, до сих пор решительно отрицает свою причастность к этой истории, обвиняя педагогов в злонамеренности подозрений; что касается Андрея, обычно откровенного со мной, на сей раз он явно «темнил», – полагаю, вовсе не потому, что оберегал честь матери. «Какая разница? – сказал он. – Журнал нашелся, и дело с концом!» Возможно, ему не хотелось признавать превосходство над собой Володи Клярова, если тот действительно заставил его вернуть пропажу, а если Андрей вообще не имел отношения к этому делу, то не торопился так уж категорически списывать «подвиг» со своего лицевого счета. Не будем, однако, уподобляться Шерлоку Холмсу и устанавливать истину в ее кристальной первозданности, – у нас иные задачи. Я рассказал историю с пропажей и возвращением журнала единственно потому, что считаю ее достаточно красноречивым поводом для размышлений на тему о содружестве семьи Малаховых и школы в деле воспитания Андрея. Для читателя, вероятно, не явится откровением тог факт, что никакого содружества не было и в помине. Круглый стол, за который должны были сесть обе стороны, оказался с острыми углами. Но механизм взаимоотношений представляется мне достойным нашего внимания.

Начну с позиции, занятой родителями Андрея. С некоторых пор Малаховы стали считать, что, во-первых, их сын вовсе не такой, каким его выставляют педагоги, а во-вторых, если и превратился в «такого», то исключительно по вине школы: из-за предвзятого к нему отношения, из-за бесчисленных придирок, непрекращающейся травли и обвинений в несуществующих грехах. Дальше этих рассуждений Малаховы не шли и задумываться о том, какой резон школе «травить» хорошего ребенка, не желали. «Удивительное дело! – получалось по Зинаиде Ильиничне, которую я представляю произносящей эти слова не иначе, как уперев руки в боки. – У них, видите ли, Андрей ходит в «отпетых», а дома… (здесь должен по всем правилам следовать контрапункт с естественным преувеличением, как бы подчеркивающим справедливость негодования)… а дома он ведет себя безупречно, как истинный паинька, послушный и дисциплинированный!» Читатель, полагаю, догадывается: если провозглашенная безупречность Андрея дает вдруг трещину, главной заботой родителей становится скрыть это обстоятельство от школы, дабы не подрывать своего реноме. Замечу попутно, что, может быть, здесь и лежат мотивы, по которым Зинаида Ильинична предпочла сама вернуть классный журнал, если она действительно его возвращала.

Так или иначе, но день за днем усиливая антагонизм, Малаховы пришли к выводу, будто «в лице» школы имеют врага, озабоченного единственной целью «себя обелить, чтобы нас поставить перед ответственностью», как сказал Роман Сергеевич. Ни по одному вопросу они уже не могли столковаться. Где лучше Андрею отдыхать летом: в деревне с бабушкой или в заводском пионерлагере? Если родители считали – в деревне, Евдокия Федоровна требовала, чтобы они отправили сына в лагерь. Где лучше учиться Андрею: в школе или в профессионально-техническом училище? У родителей на этот счет не имелось сомнений, а Шеповалова прозрачно намекала Роману Сергеевичу, что ждет от него заявления о переводе в ПТУ, конечно, просто-напросто желая «сбагрить» Андрея, и это за два года до окончания школы! Ну ладно, разводились Малаховы, конфликтовали из-за имущества, кому, казалось бы, до этого дело? Однако именно педагоги стали распускать слух, якобы Роман Сергеевич разрезал ножницами настенный ковер, а пальто Андрея сдал в комиссионку, чтобы деньги разделить пополам. Они намеренно «лили» и на Зинаиду Ильиничну, будто она не интересуется учебой сына, хотя Малахова всегда была «лицом к школе», перемыла в ней столько полов, что им нет счета, и «только папиросы Шеповаловой не носила, и то потому, что та некурящая».

Позиция школы. Во всем виновата семья: Андрей пришел в коллектив уже «готовым», а переделать его не удавалось из-за решительного сопротивления родителей. Так, например, летом Малаховы упорно отправляли ребенка в деревню под надзор больной, неграмотной и слабохарактерной бабушки, вместо того чтобы определить его в пионерский лагерь, благотворно влияющий на «трудных» детей. Зинаиду Ильиничну «на аркане» тащили в школу, но за восемь лет ее интерес к учебе сына выразился участием в двух субботниках, когда готовили классы к новому учебному году. Вмешаться в раздел имущества, безобразно учиненный Романом Сергеевичем, школа была вынуждена, так как Андрей остался к осени без демисезонного пальто. В период развода Андрей совершенно запустил учебу, неделями не ходил на занятия, ночевал, вероятно, где-нибудь на вокзале и форменным образом отсыпался на уроках. Но школа, проявив благородство, за которое, конечно, никакого «спасибо» от Малаховых не дождалась, дотянула подростка до девятого класса «без должных к тому оснований» и т. д.