Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Этому летчику, ветерану Восьмой воздушной армии, а ныне писателю Артему Захаровичу Анфиногенову, автору замечательной повести «А внизу была земля», я обязан знакомством с Валентиной Ивановной Ващенко, с отрядом «РВС» и с Лилей Литвяк, поскольку именно от него впервые услышал это имя. На том бы и поставить мне точку, если бы не движение жизни, обеспечивающее событиям неожиданные повороты.

Анфиногенов с нетерпением ждал моего приезда из Красного Луча. Он, правда, поддерживал постоянную связь с Валентиной Ивановной и виделся с нею при каждом ее появлении в Москве, однако свидетельство любого «свежего» человека было ему дорого, не говоря уже о том, что какое-то предчувствие не давало ему покоя. Короче говоря, когда я вернулся, Анфиногенов приехал ко мне домой, причем не один – со своими бывшими однополчанами.

Разумеется, тут же начались воспоминания. Вообще-то они приехали для того, чтобы послушать мой подробный рассказ о последних раскопках – ждать публикацию в газете было не по их темпераменту, – но, оказавшись вместе да еще в замкнутом пространстве квартиры, да еще в присутствии постороннего человека – потенциального слушателя этого «зрительного зала», они дали себе волю, совершенно лишив меня возможности раскрыть рот. Замечу в скобках, что мои гости довольно часто перезванивались по телефону и не так уж редко встречались, поскольку у них, как говорится, был собственный «Белорусский вокзал».

Ну уж ладно, решил я, пусть поговорят, хотя мне и не терпелось.

«А помнишь…» – сакраментальное начало всех воспоминаний, как присказка, как поле для разгона, как способ привлечь внимание, после чего можно сделать паузу, сощурить глаза, загадочно улыбнуться, не спеша закурить, а затем продолжать:

«…Помнишь, как на аэродроме вдруг приземлились два «мессера»…» – «А как же, у совхоза Калинина, по ним еще зенитки наши дали, летом было сорок третьего!» – «…Не летом, весной, а они сели прямо на «пузо», и кинулись к ним летчики, смершевцы, солдаты БАО, а пилоты с «мессеров»…» – «А как же, стоят возле машин, и руки вверх!» – «…Чехи это оказались, перебежчики, и вовсе не заблудились, тут же доказали это полными баками горючего, а начальник особого отдела приказал не трогать опознавательных знаков машин, мечей и крестов, и куда-то их сразу отправили, а чтобы по дороге не шлепнули, дали в сопровождение два Яка…» – «А как же, Колька на одном полетел, а на другом не помню…» – «Пилотов же куда-то увезли, и потом говорили ребята, что до самой Победы они воевали в составе первой чешской дивизии…»

«…Помнишь, когда меня «высадили» первый раз…» – «А как же, над Сталинградом!» – «…Нет, над Калачом, и не страшно было ни капельки, только злоба и обида, а страшно было, когда меня в пятый раз «высаживали», и по моей же глупости…» – «Это когда ты пулемет забыл снять с предохранителя? Ха-ха-ха!» – «…А я поймал «мессер» в прицел, жму гашетку, а он молчит, тут мне немец и дал сдачи, я с пяти тысяч выбросился, три тысячи пролетел затяжным, потом дернул кольцо, тут они на меня и накинулись, стали расстреливать, и вдруг откуда-то Як, одного сразу подрубил, другой в стороне кружил, а этот Як вокруг меня хороводил, пока я на землю не сел, кто это был, так и не знаю…»

«…Помнишь, один механик на хвосте сидел, верхом, а я рулил на взлет…» – «А как же, это когда он взлетел с тобой? Ха-ха-ха!.. » – «Чтоб вам было понятно: они всегда на хвост садились, пока рулишь, чтобы машина не встала на нос, а этот замешкался, не спрыгнул, а я вдруг вижу – сидит, дурак! Ну, сделал круг и пошел на посадку, уверенный в том, что от него только пух с пером останутся, а он, представьте, жив! Я уж на земле, а он все руки отцепить от хвоста не может, потом отцепил и говорит мне: «Молодец, хорошо сел, не жестко», а я ему: «Пошел ты, знаешь куда?..» – «А помнишь: весна, механик, торжествуя, сливает в бочку антифриз, вдали комиссию почуяв, машину драит сверху вниз…»

«…А помнишь, с тобой был случай, когда ты «горбатого» – «горбатый», чтобы вам понятно было, – штурмовик! – тянул…» – «Точно, он, понимаете, дымил, и я понял, что, черт, не дотянет до аэродрома, и я пошел рядом, кричу ему в мегафон: «Горбатый черт, тяни, еще немного, тяни!» – а он на прощание дал ракету, заложил разворот и в пике пошел прямо на железнодорожную станцию, где стоял немецкий эшелон, станция Матвеевым курганом так и называлась, и я до сих пор не знаю, кто был в той машине, а по начальству доложил…»

«…Помнишь анекдот: стоят на поле «пешка», «дуглас» и «горбатый» и разговаривают: «Дуглас, почему ты такой жирный?» – «В тыл летал». – «А ты, Пешка, почему такая худая?» – «От Мессеров удирала». – «А ты, Горбатый, почему такой горбатый?» – «Всю войну на себе несу!..»

«…За три сбитых немца – не помнишь, что полагалось?» – «Смотря в какое время войны!» – «За десять сбитых давали Героя». – «А как же, в начале. В конце – за пятнадцать!» – «А для Илов за тридцать вылетов – орден, за восемьдесят – Героя…» – «А мы, чтобы вам было понятно, за двенадцать боевых вылетов теряли чуть не целые полки…»

…«А ведь правда, что наши девчата были самые красивые в Восьмой армии!» – «Еще бы, девушки из 73-го полка! Помнишь, как в Ростове мы доставали им немецкие паутинки-чулки?» – «Они у нас сами обшивались, чтоб вам было понятно: из немецких парашютов шили замечательно красивые платья – шелк под рогожку! А отделку делали так: брали немецкие эрлиховские снаряды от зениток, а порох в них был в зеленых мешочках, сделанных из вискозы…» – «Вот они порох к чертовой матери высыпали, а вискозой отделывали платья – глаз не оторвешь!..»

Наконец, опомнившись, но отнюдь не иссякнув, они предоставили слово мне. Я тоже сделал паузу, тоже закурил и начал с того, что вытащил из чемодана топографическую карту района, где эрвээсы вот уже столько лет вели раскопки. На карте рукой Валентины Ивановны были нарисованы три десятка звездочек, четырнадцать из которых она обвела кружочком: эти самолеты уже откопаны, а остальные предстоит откопать. Карту мы тут же развернули, положили на письменный стол, и мои гости, повинуясь инстинкту военного времени, немедленно встали полукругом и склонились, как это делали когда-то, получая задание от командира полка или комэска. И углубились в названия населенных пунктов, каждое из которых что-то цепляло в их памяти, какие-то события и факты, опять возвращая к воспоминаниям: вот Калиновка – там было скопление немцев, бомбили их круглыми сутками; село Куйбышево – где-то здесь Лиля сожгла немецкий аэростат, поднятый над передним краем, этот «всевидящий глаз», который никак не давался нашим ребятам, сколько они попыток ни делали, а Лиля схитрила, зашла со стороны немцев и сверху и мгновенно выпустила из него дух; вот Соломатино – ах, это же бывшая Павловка, здесь погиб при посадке Алешка Соломатин!

«Где вы копали?» – спросил Анфиногенов, и я добросовестно указал на звездочку, нарисованную в балке Ольховчик. «Стойте, стойте, стойте, стойте! – даже не воскликнул, а скорее громким шепотом произнес Анфиногенов. – Товарищи, дайте разобраться. Вот здесь, над Дмитровкой, меня долбануло. Я дал левый разворот. Справа осталась Степановка. Вот она, Степановка. Крикнул стрелку: прыгай. Положил машину на крыло, обернулся – не лезет. Тогда отстегнул замки и вывалился. Сколько секунд ушло на все это? Десять? Пятнадцать? Если тут долбануло, а тут Степановка, а тут балка Ольховчик… – Он поднял голову, оглядел нас мертвым взором и тихо сказал: – Вы откопали мой самолет. С моим воздушным стрелком».

Мы долго молчали. Я вдруг подумал о том, что война могла сделать рокировку в другую сторону, и тогда эту фразу в моем доме произнес бы с побелевшим лицом другой человек: «Товарищи, вы откопали мой самолет, с моим командиром!» По всей вероятности, Анфиногенов подумал о том же. Я не воевал, я был тогда подростком, и до меня дело не дошло, но все же позволю себе предположить, что каждый солдат, уцелевший в войну, любой поиск погибших воспринимает как поиск себя.

И еще вдруг представилось мне, что, если бы Лиля осталась живой, ей было бы сегодня под шестьдесят, она была бы бабушкой и звалась «ветераном», но что-то поднялось во мне против этого представления, какой-то возник протест, как если бы я поэзию стал переделывать на прозу. Я отчетливо понимал несправедливость такого сопротивления, но оно, как я сообразил, было всего лишь зеркальным отражением другого качества: неумения увидеть в седом ветеране его же, но молодого, двадцатилетнего, – той страшной военной поры, когда он рисковал не дожить до седин.

И тогда я искренне позавидовал Валентине Ивановне и ее детям, совершенно лишенным подобных «сопротивлений». Иначе у них и быть не могло, потому что великим кощунством было бы сострадание к давно погибшим людям в сочетании с равнодушием и пустотой по отношению к тем, кто живет рядом.

Страшно говорить об этом, но я все же скажу: отряд переписывался все эти годы с 510 ветеранами; ребята вели строгий и трепетный учет каждого полученного письма. За десять лет общения не стало ста восьми адресатов. Это значит, отряд потерял сто восемь человек. Они умерли от ран и болезней. Каждого из них ребята знали либо по письмам, либо по фотографиям, либо по голосам, звучавшим в телефонной трубке, по живым и непосредственным контактам. Да, они искали Лилю Литвяк – младшего лейтенанта, летчика 3-й эскадрильи 73-го истребительного полка Восьмой воздушной армии. Но, пока искали, утратили три полка этой армии в полном боевом составе – на глазах, без единого выстрела.

Простите нас, ветераны.

Отряд «РВС» в количестве шестисот человек стоит с непокрытыми головами.

Прошу читателя сделать паузу, отложить куда-нибудь книжку и вернуться к ней в другом настроении, которое даст возможность воспринимать все последующее.

«Белая лилия» была опубликована в пяти номерах «Комсомольской правды». Утром 30 марта, то есть на следующий день после первой публикации, в редакционном кабинете уже звонил телефон. Я очень жалею, что не вел хронологической записи всех разговоров, – не предполагал тогда, что их будет много и что все они окажутся значительными и имеющими прямое отношение к сути дела, – и тем не менее кое-что записал прямо на календаре, что-то запомнил, а главное – ощутил атмосферу, в которую ввергли меня телефонные корреспонденты.

Это был самый нетерпеливый народ, – основная масса читателей взяла в руки перо, письма пошли через несколько дней, – а эти торопились предупредить мои возможные ошибки или, по крайней мере, направить меня на верный, по их мнению, след.

Итак, первый телефонный звонок: «Это вы написали «Белую лилию»?» – «Да». – «Слушайте меня внимательно. Я лично видел, как сбили эту летчицу. Я очевидец. Это было…» – «Представьтесь, пожалуйста». – «Ах, боже мой! Можно подумать, что я ищу славы за чужой счет! Какая разница, кто я? Я был во время войны пехотным офицером, мы стояли на Миус-фронте, у села Криницы. Или Кринички, сейчас уже плохо помню. И наблюдали воздушный бой: один Як с двумя «мессерами»… Рассказывать дальше?» – «Да, я слушаю». – «Этот Як только что сбил аэростат, он висел прямо над нами, недалеко от села Куйбышево, это название я хорошо запомнил, и немцы сразу кинулись на истребитель. Один «мессер» упал, второй поджег Як, и я могу указать место, мне только выехать туда надо, глазами увидеть, где погиб наш истребитель…» – «Почему вы думаете, что это был самолет Лили Литвяк?» – «Разумеется, я понятия не имел, чей это самолет. Просто упал и взорвался на моих глазах. Однако на следующий день во фронтовой газете появилась маленькая заметка о том, что Литвяк сожгла аэростат, а потом не вернулась на базу. Ну, я прочитал, сразу все соединил, но мы пошли в бой, потом был госпиталь, короче, война есть война, хотел было я сообщить об увиденном в политотдел фронта, да сами понимаете. И забыл за тридцать с лишним лет, а теперь читаю очерк, фамилия летчицы почему-то знакомая, поднял свой маленький архив, и там, представьте, сохранилась та заметка во фронтовой газете! Смотрю: у вас Литвяк, и там Литвяк!» – «А какого числа все это случилось?» – «Сбили ее? Сейчас, посмотрю на дату заметки…» – «Нет, не смотрите, а сначала, пожалуйста, восстановите по памяти, а потом уж проверьте». – «Ладно. Если по памяти, то… Литвяк погибла в конце августа или в начале сентября. Сейчас проверю. Точно! Заметка была опубликована в газете восьмого сентября. Она!» – «Увы, товарищ, не она. Лиля погибла 1 августа сорок третьего года. Первое сообщение во фронтовой газете появилось, как мне известно, через месяц с небольшим после ее гибели. Кроме того, совершенно точно установлено, что, сбив аэростат, Лиля вернулась на базу. Тот аэростат, который вы видели, был другой, не Лилин, и его поджег другой летчик, который и погиб. Тем не менее я благодарен вам…» – «Да не нужна мне ваша благодарность, мне истина нужна! Я еще покопаюсь в памяти, а вы пока запишите мой домашний телефон…»

Еще один звонок: «Вас беспокоит инженер-полковник в отставке Миленин Иван Гаврилович. Судя по публикации, должно быть продолжение «Белой лилии». Я не ошибся?» – «Нет, не ошиблись, Иван Гаврилович, я вас слушаю». – «В таком случае вы, наверное, будете писать о том, что Литвяк попала на Сталинградский фронт. Так?» – «Совершенно верно». – «Можно ли поинтересоваться вашей версией? Вы не удивляйтесь, я немного в курсе дела и могу оказаться полезным». – «Понял, Иван Гаврилович. Как раз во втором очерке, вот он передо мной, я пишу, что Лиля чуть ли не самовольно покинула свою часть и с тремя подругами бежала под Сталинград на Яке, а затем воевала в гвардейском авиаполку Героя Советского Союза Шестакова». – «Так, да и не так, если вы позволите. Насчет «бежала» я не знаю, а прибыла она с Раисой Беляевой, Екатериной Будановой и Марией Кузнецовой в наш 437-й полк, это у меня документально подтверждено. Я сохранил архив полка и, если нужно, готов сейчас к вам приехать». – «Боюсь, Иван Гаврилович, я не успею внести правку, давайте сейчас по телефону, а затем приезжайте, и еще раз проверим». – «Хорошо. Беру «дело» номер семнадцать, архив номер три, читаю… Вы слушаете?» – «И записываю!» – «Здесь у меня, кроме документов, мой дневник, с него начать? Двенадцатое сентября: в полку появились четыре летчицы на четырех Яках… и дальше фамилии девушек. Тринадцатое сентября: в боевом вылете Лилия Литвяк сбила «Юнкерс-88». Четырнадцатое сентября: в боевом вылете Екатерина Буданова и Лилия Литвяк сбили один «мессер»… Они были у нас ровно двенадцать дней, а потом перешли в другой полк, потому что мы летали на Лагах, и все службы, в том числе ремонтные, были «лаговские», а тот полк был им, что ли, роднее по типу машин. Итак, читаю дальше…»

Среди множества писем я обнаружил потом такое:

«Здравствуй, «Комсомолка», то есть редакция газеты! Я, бывший авиатехник, современник Чкалова, Коккинаки, Громова и других ветеранов, читал повесть «Белая лилия» и встретил в ней упоминание об Алеше Соломатине. И невольно вспомнил мемориальную доску, прикрепленную к стене гидромелиоративного техникума в Калуге, на которой написано, что в этом техникуме в 1936—1939 годах учился Алексей Фролович Соломатин, Герой Советского Союза, лично сбивший не помню уж сколько, но очень много немецких самолетов. Если это он, то есть тот самый Соломатин, о котором вы пишете, то я дополняю ко всему хорошему, что сказано у вас о нем, эту мемориальную доску. С уважением, ветеран труда Анатолий Вердевский, Коми АССР».

После третьего очерка, имеющего название «Память», меня разыскала Наталья Голышева – дочь командира эскадрильи полковника Голышева, который, если читатель помнит, направил подбитый истребитель на немецкую батарею, чудом остался жив, но был расстрелян фашистами прямо на месте падения. Позвонив мне в редакцию, Наталья, назвавшись, вдруг потеряла дар речи и умолкла. «Я слушаю вас, я вас слушаю! Говорите, пожалуйста!» – повторял я в телефонную трубку, но в ответ было молчание.

Я не торопил Наталью, прекрасно понимая, что с ней происходит, и стал говорить сам: «Наташа, я догадываюсь, что вы хотите сказать. Вы хотите сказать, что ничего не знали об отце, что открыли газету и вдруг прочитали о том, как погиб Иван Васильевич, или вам кто-то позвонил и сказал, и вы кинулись за газетой. Конечно, нам нужно с вами увидеться. Мне известно, что вы много лет жили в Болгарии, что у вас есть сын. Мне говорила об этом Валентина Ивановна Ващенко, ведь она разыскивала вас, нашла адрес вашей мамы, написала ей два письма, и в Болгарию вам отправила…» – «Мы ничего не получали! – сквозь слезы произнесла Наталья Голышева. – Мы ничего не получали!» – «Успокойтесь, теперь все стало на место. Вам нужно…»

Через полчаса Наталья Ивановна была у меня в кабинете: глаза распухли от слез, губы дрожали, – человек был явно потрясен; память об отце, тоска о нем все эти долгие годы не покидали дочь, и, видно, еще жила в ней надежда, которая развеялась одновременно с известием о точном месте гибели полковника Голышева. Мне удалось уговорить Наталью Ивановну не лететь немедленно в Красный Луч, а дождаться Ващенко, которая должна была ко Дню Победы приехать в Москву со своими детьми: редакция «Комсомолки» присудила отряду «РВС» премию имени С. С. Смирнова, учрежденную в 1978 году за поисковую работу, и для вручения премии пригласила из Красного Луча представителей отряда.

Так и случилось: 8 мая Ващенко и Наталья Голышева встретились. На вокзале. Эрвээсы, приехавшие в Москву вместе с Валентиной Ивановной, были свидетелями этой родственной – другого слова я не нахожу – встречи. Женщины плакали, прильнув друг к другу, как родные сестры, и Валентина Ивановна, тоже скорая на слезы, восклицала: «Люди, что же вы со мной делаете!» А потом, когда отряд покидал столицу, увозя с собой множество подарков и сувениров, а самое главное – магнитофон «Репортер», врученный торжественно в Голубом зале «Комсомольской правды», на вокзал, провожать эрвээсов, приехала Наталья Ивановна со своей матерью – женой полковника Голышева. И вновь были слезы, и слова благодарности, и договор увидеться летом в Красном Луче, чтобы поехать на могилу Ивана Васильевича, а в самый последний момент, когда до отхода поезда оставалось пять минут, Голышевы вдруг спохватились («Ой, что же это мы!») и выложили из сумки домашние пирожки в целлофановом пакете, с мясом и с капустой, и торт, специально купленный, и какие-то свертки с чем-то, и завалили всем этим столик в купе: «Детям, Валентина Ивановна, чтобы не выходили из поезда на станциях, а то как бы чего…» А когда поезд тронулся, обе женщины еще долго смотрели ему вслед, не сдерживая и не скрывая слез.

Основная часть почты касалась, конечно же, Лили Литвяк – воспоминания о ней, уточнения некоторых фактов ее биографии, пожелания и так далее, – но были письма, повод для написания которых содержался в очерках в виде абзаца или даже одной строки, а иногда и без такого «прямого» повода – по ассоциации.

«Здравствуй, дорогая редакция! Пишут тебе жители села Ново-Красновка, ученики школы Ермашова Таня, Герасименко Нина, Ковальчук Рая и Рудякова Света. Мы, девочки восьмого класса, шефствуем над памятником Екатерине Будановой, который установлен в нашем селе. Еще мы переписываемся с Ольгой Васильевной Будановой, сестрой Кати, она приезжала к нам в гости. Вот и все, что мы хотели вам написать. До свидания!»

Или такое письмо:

«Хочу сообщить, что в нашем городе, то есть в Шахтерске, ежегодно 19 апреля проводится мемориал памяти Николая Баранова – командира 73-го истребительного авиаполка, Бати, о котором Вы писали в «Белой лилии». Почему у нас? Потому, что в нашем городе живет его сын – Вадим Николаевич Баранов. Ежегодно из различных городов и республик страны приезжают ребята и соревнуются за первый приз по настольному теннису имени Николая Баранова. Эти соревнования год от года становятся все популярней. Так, например, в этом году в них примут участие команды из Москвы и Ленинграда. Я написал об этом В. И. Ващенко и ребятам из «РВС», а также предложил, чтобы лучшие из них были направлены на соревнования в качестве почетных гостей. И еще одно. Вам, видимо, пришлют много откликов. Считаю, что они должны быть подытожены. В таком случае прошу вспомнить, что слава летчиков не забыта в Шахтерске. А Ваша «Белая лилия», как мне кажется, должна быть продолжена, но под названием: «Внуки Белой лилии», или «Белая лилия цветет снова!», где прошу написать о судьбе детей и внуков погибших солдат. Так, например, Вадим Николаевич Баранов был рабочим, без отрыва от производства окончил институт, сейчас работает ведущим специалистом на местном заводе. На том кончаю. Сын погибшего под Воронежем политрука (место захоронения неизвестно), секретарь парткома шахтоуправления имени XVII партсъезда Александр Коваленко».

«Я знаю одну историю, – пишет В. Ф. Павловский, житель Киева, – которой сам был очевидец: на моих глазах погиб летчик, это была первая смерть, виденная мною на той войне. Было начало июля 1941 года. В небе у поселка Червоное на Житомирщине разыгралась трагедия: летел наш самолет, такие машины в ту пору называли «Чайками», и вдруг с разных сторон вынырнули из облаков «мессершмитты» и набросились на советский истребитель. Их было много, я не успел всех сосчитать. «Чайка» приняла бой, но в считанные секунды была подожжена. Падая, этот клубок огня и дыма продолжал стрелять, и один из немцев стал неуклюже клевать носом, отвалил от группы и пошел на запад. По всему было видно, что он поврежден. А наш истребитель упал недалеко от села Красовка. Когда мы, мальчишки, под вечер пришли на место гибели самолета, то увидели холмик свежей земли, на котором была закреплена половина лопасти винта с надписью чернильным карандашом: «Летчик Моисеев, город Пушкино». Кто успел его похоронить, кто видел его документы, а может, и слышал его последние слова, если летчик был смертельно ранен и умер на чьих-то руках, я не знаю. Может, и этот герой до сих пор числится без вести пропавшим. Может, мое короткое письмо кому-то поможет узнать о трагической, но прекрасной судьбе сына, брата, отца или друга. Может, это мое сообщение поможет найти святое место памяти о дорогом человеке».

И еще одно письмо:

«Я знаю о войне понаслышке, я родилась в 41-м, но моя память особенно цепко хранит послевоенные трудности, послевоенные фильмы, послевоенные песни. Помню, как в родном селе, на Николаевщине, на старом сельском кладбище сооружали скромный памятник бойцам, перенеся их останки из временных могил. Они погибли 14 марта 1944 года при освобождении нашего села. Первым в списке стояло имя танкиста – капитана Шилова. И вот теперь я узнаю, что где-то в донецкой степи затерялся след Лили Литвяк. Но чтобы этот след не затерялся в памяти людей, в сердцах живых, чтобы подвиг советских воинов не потускнел через годы, очень нужно делать то, что делают Валентина Ивановна Ващенко и ее воспитанники. Будь я поэтом, я написала бы о них стихами. Думаю, правда никогда и никого не оставляет равнодушным. Есть, конечно, книги, есть кино, встречи с ветеранами, но дело, которое делают ребята из «РВС» – самое сильное соприкосновение с правдой героического времени. Спасибо Ващенко, спасибо ребятам из «РВС»! Лидия Кононовна Прокопенко, г. Львов».

Кстати, о стихах. Признаться, я мало что в них понимаю, ценителем быть не могу, и скажу только о количестве: писем в стихах пришло очень много. Сами их авторы, прозой предваряя стихотворные строки, признавали несовершенство своих произведений, не претендовали на публикацию, но просили поверить в искренность чувств, в «невозможность откликаться иначе», как написал один читатель, добавив, что «затронута вами тема, требующая не прозаического, а стихотворного взрыва души».

Вот письмо, присланное заводским механиком В. Родионовым из Москвы:

«Все те же песни в той же силе звучат, как прежде, над землей, но только нету с нами Лили, погасшей утренней звездой. Погасшей, чтоб всегда над нами стояло небо голубым, чтоб над полями, над лесами войны не стлался смрадный дым…»

Письма о Лиле…

«После первой же главы я вдруг вспомнил, что учился с нею в 1939 году при Таганском аэроклубе Москвы. В тот период я был студентом первого курса Московского химико-технологического института имени Менделеева. Практику по полетам мы проходили на учебном аэродроме в «Медвежьих озерах», расположенных между Москвой и Щелково.

Лиля осталась в моей памяти небольшого роста, красивой, милой девушкой лет шестнадцати. Она была блондинкой с широко расставленными зелеными глазами, длинными ресницами, подвижной и веселой. Помню, пошила сама себе белый матерчатый шлем и синий комбинезон. На лице у нее был небольшой румянец.

А руководил нашими полетами инструктор Кузьмин, он приезжал на аэродром на мотоцикле вместе со своей женой, которая тоже была студенткой и училась в нашем аэроклубе. Лиля в то далекое время жила неподалеку от института, где-то в районе Новослободской или Бутырок, мы нередко заезжали за ней по дороге в «Медвежьи озера».

Полеты совершали на У-2, и первой всегда летала Лиля, показывая нам, ребятам, как нужно летать. Замечаний от инструктора она не получала, нам же всегда доставалось от Кузьмина, который и на земле, и в воздухе величал нас «сундуками».

Несмотря на красивую внешность, Лиля была очень скромной. Потом, когда мы сдали зачеты и получили звание пилотов, все разъехались кто куда, и я потерял следы Лили Литвяк. Посылаю Вам фотографию тех лет, случайно сохранившуюся. Фотография любительская, очень плохая, изображение, как Вы можете заметить, слабое, но если приглядеться, то на крыле самолета, выше всех, стоит Лиля Литвяк в белом шлеме. Повторяю, это была обаятельная личность. Добрая и вечная ей память! С наилучшими пожеланиями – Щербаков Анатолий Александрович, гор. Тернополь, Украинская ССР».

Письмо Ольги Тимофеевны Голубевой, бывшего авиационного штурмана, капитана запаса (г. Саратов):

«Читая «Белую лилию», я оказалась как бы в двух измерениях: с «Комсомолкой» в руках в своей мирной уютной квартире и там, за годами, в военном городке, где Герой Советского Союза Марина Раскова формировала женскую авиачасть. Я пришла туда со школьной скамьи, и все во мне трепетало: ведь войну я представляла в романтическом плане. На летчиц мы, новички, вчерашние школьницы, смотрели как на богинь. А среди них выделялась одна, на которую мне очень хотелось походить – веселая, кокетливая, озорная… Хороша была Лиля! Стройная, зеленоглазая, с очаровательной улыбкой и звонким, музыкальным, что ли, смехом. Ни одна фотокарточка не даст полного представления о ее красоте! Выдали ей комбинезон под цвет глаз – зеленый. А воротник у него был рыжий. Хорошо бы мехом каким украсить… Задумано – сделано: Лиля распорола унтята белого меха, сшила из них воротник и приделала к комбинезону. Глаз не оторвать! Идет, как картинка, девчонки с завистью смотрят, парни рты раскрывают от восхищения. И вот – построились на аэродроме, и вдруг Раскова, увидев Лилин комбинезон «в мехах», строго сказала: «Сержант Литвяк, выйти из строя! Это что такое? Снять, распороть, сшить снова унтята и доложить!» – «Товарищ майор! – сказала Лиля. – А разве мне не идет?» – «Что-о-о?! Три наряда вне очереди!!» Позже, уже на фронте, когда я летала в открытой кабине По-2, я поняла справедливое требование Расковой: даже в меховых унтятах ноги мерзли. А тогда… Наряды вне очереди мы исполняли с Лилей вместе, потому что я тут же поддержала ее, что-то крикнув из строя… Помню наши споры до хрипоты. О любви, о полетах, о войне. Многие считали, что раз война, то забудь о любви. В летном городке было много парней и, естественно, они заглядывались на девушек. Одни из нас держались высокомерно, другие просто скромно, но были и такие девушки, которые озорно задирали ребят. Лиля всегда была окружена толпой поклонников, особенно, когда шла с танцев из ДКА. «Прекрати кокетничать! – осуждали ее иные. – Ведь война!» – «А если война, так что?» – «Поди, ты и целуешься?!» – «Чудачки! – отвечала Лиля. – Война не отменяет поцелуев и любви!» Но мы, ее подруги, знали: Лиля очень скромная девчонка, просто озорная. И она любила жизнь.

Летала она под стать своему характеру: весело, смело, озорно. Почему я Вам написала? Подумала, что, может, эта маленькая черточка из Лилиной жизни дополнит Ваше представление о ней…»

Во многих письмах на разные лады обсуждаются версии гибели отважной летчицы, поддерживается страстное желание ребят из «РВС» добиться присвоения Лиле звания Героя Советского Союза.

И вдруг я получаю такое письмо:

«Мне довелось летать штурманом звена и эскадрильи в 370-м ночном бомбардировочном полку 17-й воздушной армии. Вспомнив свою боевую молодость, события тех лет, я тут же отправил письмо в отряд «РВС», выдвинув новую версию гибели Литвяк, слава которой гремела по всему советско-германскому фронту и особенно по югу Украины. Летом 1943 года у немцев действовал в Краматорске большой аэродром, сильно прикрытый средствами ПВО. Я много раз летал его бомбить и не погрешу, если скажу, что летать туда было страшно: десятки прожекторов и зениток преграждали нам путь. В ту пору под Краматорском мы несли большие потери. В одну из ночей не вернулись Коржавин и Дударев – ребята нашего полка. Они разбомбили бензосклад, но и сами на горящих машинах упали наземь. После освобождения Краматорска туда полетели зам. командира 370-го полка майор Устинов и кто-то еще, точно сейчас не помню, и выяснили следующее. Немцы будто бы похоронили наших однополчан, поставили на их могилах крест с надписью: «Коржавин и Дударев – русгерои». Но самое удивительное не это, а другое: оказывается, по рассказам краматорских жителей, летом 1943 года фашисты похоронили в Краматорске и Лилю Литвяк!!! И не просто похоронили, а с воинскими почестями, – будто бы целая процессия шла через город, был оркестр, а все объясняется тем, что фашисты для поддержания пошатнувшегося боевого духа своих вояк решили организовать эту помпезность, как бы воспитывая своих людей на подвигах наших героев. Вот и вся легенда. Вроде бы неправдоподобная. Однако очень прошу Вас вместе с Ващенко ее проверить. Я же лично не могу успокоиться до тех пор, пока не будет найдено место гибели героической летчицы, пока ей не присвоят звание Героя Советского Союза. С глубоким уважением, Повереннов Юрий Владимирович, гор. Феодосия».

Разумеется, мы тут же письменно обменялись с Валентиной Ивановной мнениями, а потом и устно, когда она приехала в Москву, и сошлись на том, что легенда легендой останется, хотя проверить ее все равно необходимо. Привожу письмо Ю. В. Повереннова с той единственной целью, чтобы показать читателю широкий спектр сведений и данных, ориентироваться в которых весьма сложно, однако путь к истине пролегает и через них.