Текст книги "Лица"

Автор книги: Валерий Аграновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)

«Сегодня у нас в гостях гвардии лейтенант Е. Буданова, гвардии младший лейтенант Л. Литвяк, поэтесса Вера Инбер, поэт Степан Щипачев, мастера эстрады М. Харитонов и Н. Тиберг, пианистка М. Юдина. Начало в 19 часов».

Ровно через четыре месяца, буквально день в день – 1 августа 1943 года – Лиля Литвяк пропала без вести. «Комсомолка», как бы отдавая последний долг знакомой летчице, напечатала большую статью под названием «Лилия». Она начиналась словами:

«Имя у нее было такое хорошее и ласковое – Лиля, а лицо всегда светилось улыбкой и добротой». Кончалась же так: «На могиле девушки-бойца русский народ воздвигнет невиданный памятник из самого крепкого сплава – огромную лилию, бессмертный цветок радости и любви».

Но памятника народ не воздвиг, потому что никто не знал, где могила девушки. Из официального донесения, датированного тем же первым августа, следовало, что «командир звена гв. мл. л-т Литвяк Лилия Владимировна не вернулась на свой аэродром после выполнения боевого задания по прикрытию войск. Экипажи во время воздушного боя видели падение одного Як-1, 4—5 км северо-восточнее от Мариновки». Штабной офицер, писавший донесение, закончил его словами: «Очевидно, погибла».

В полку, по воспоминаниям ветеранов, был траур. Летчики ходили, «как чумные», отказались от обеда и ужина, на ЗИСе приехал командир дивизии генерал Сиднев, ядовито сказал комэску Дамнину, чуть-чуть заикаясь: «К-какие ж вы мужчины, Д-дамнин, если одну девчонку не смогли у-уберечь!» – и отменил в тот день вылеты: в таком состоянии пилоты могли натворить бог знает что, им надо было прийти в себя. Горевала вся армия, в ней не было человека, который не знал бы Лилю Литвяк или не слышал о храброй девушке, а уж обидно было прямо до слез: за неделю до рокового дня Лиля была представлена к званию Героя Советского Союза. Теперь, выходит, посмертно.

Однако чего на войне не бывает! Через каких-то два месяца гибель летчицы неожиданно получила иную окраску, это случилось благодаря пилоту, служившему в соседнем 85-м полку. Имя его назвать можно – Василий, а фамилию я скрою за буквой Б – читатель сейчас поймет, по какой причине. Он был сбит за несколько дней до Лили, попал в плен, но вскоре бежал и вновь оказался в родной части. Вернувшись, Василий Б. заявил, что видел Лилю Литвяк «живой и невредимой» в лагере для военнопленных, и будто бы она приехала в лагерь, а потом уехала из него на автомашине в сопровождении немецкого офицера.

Летчик этот, говорят, цел, кто-то из ветеранов случайно встретил его после войны, но ни эрвээсам, ни мне разыскать его не удалось, а без разговора с этим человеком я не могу, как хорошо понимает читатель, обнародовать его настоящее имя.

Так или иначе, а сведения, полученные от Василия Б., были разными людьми восприняты по-разному, но большинство этим сведениям не поверило: приказом командующего Восьмой воздушной армии от 3 сентября 1943 года Лиля была зачислена в список «Вечно живых» своего 73-го авиаполка. Тем не менее Василий Б. оформил свой рассказ официальной докладной, время было не из легких, а докладная на каком-то этапе пересеклась, вероятно, с наградными документами.

И получилось так, что осталась всеобщая любимица не только без могилы и памятника.

Боевые товарищи Лили, искренне переживающие потерю, не по штабам в ту пору ходили, а продолжали воевать, – кто может осудить их за это? Они в сердце носили память о летчице, дрались, сбивали фашистов, сами гибли, и никто из них не был сегодня уверен, что завтра вернется на базу. Мелькали в буднях войны дни и недели, месяцы и годы, а когда отгремел салют Победы, уцелевшие воины помянули, как положено, павших героев – и признанных, и непризнанных, таких тоже было немало, в том числе Лилю Литвяк. От докладной Василия Б. у них сохранился лишь привкус горечи.

Вот, собственно, и все, что было известно школьникам из города Красный Луч, когда они начинали операцию «Белая лилия». Замечу попутно, что если бы ребята ограничили свою следопытскую деятельность только сбором документов и воспоминаний, они на том бы и поставили точку, испытав к истории Лили Литвяк не более, чем взволнованный интерес. Так и мы с вами, читатель, располагая аналогичными данными, сделали бы приличествующую моменту паузу, а затем пошли бы дальше, оставив в душевном тылу когда-то потревоженную честь героической летчицы.

Стало быть, все дальнейшее мы с полным основанием можем воспринимать как подарок судьбы, если под «судьбой» будем иметь в виду Валентину Ивановну Ващенко.

Ход мыслей ее был таким: воздушный бой, из которого не вернулась Лилия Литвяк, судя по донесению, проходил над селом Мариновка. Не может быть, чтобы кто-то из жителей села или окрестных хуторов не заметил падения советского самолета. А если удастся хотя бы приблизительно определить место, куда упал истребитель, остальное будет зависеть от эрвээсов, вооруженных лопатами и горячим желанием воздать должное погибшей летчице.

В том, что Лили нет в живых, Ващенко не сомневалась: это подтвердили годы, минувшие с конца войны. Лиля, конечно же, погибла и тихо лежит где-то в донецкой земле, но эта печальная истина, утвердившаяся в сознании Валентины Ивановны, настойчиво толкала ее на поиск – нет, не вещественных доказательств гибели летчицы, которые и предъявлять-то сегодня некому и незачем, – на поиск самой Лили, чтобы сделать ей хорошую и мягкую могилу, поставить на могиле достойный памятник, принести к нему много цветов и сказать над прахом девушки только два слова, которые исчерпали бы все, что случилось с Лилей по нашей или не нашей вине: «спасибо» и «прости».

Летом 1971 года первый экспедиционный отряд в количестве двадцати человек отправился «пахать человеческую память» – другой задачи они перед собой в тот год не ставили. Сначала автобусом добрались до Мариновки, разбили на окраине села палаточный лагерь, обосновались, а потом, взвалив на плечи рюкзаки, тронулись дальше.

И вот сегодня, спустя несколько лет, я открываю толстую тетрадь, на обложке которой написано: «Протоколы опроса местных жителей». Записи сделаны ученическим почерком, скреплены для достоверности печатью сельсовета и подписями рассказчиков, главным образом женщин, и больше я ничего комментировать не буду – ни того, как говорили местные жители и что при этом переживали, ни того, как слушали дети и что при этом чувствовали, – я дам возможность читателю познакомиться с некоторыми документами, а все остальное доверю его собственному воображению.

Протокол опроса Ганиной Александры Ивановны (село Мариновка):

«В сентябре 1943 года, после освобождения села, на улицах было много трупов, мы хоронили солдат прямо на месте гибели, ни пахать, ни сеять было нельзя из-за большого количества побитого железа и человеческих костей. Я лично запомнила танкиста, роста выше среднего, чернявого, в синем комбинезоне. Фамилию его не знаю, а где похоронен нашими женщинами, показать могу».

Протокол опроса Процай Пелагеи Фоминичны (хутор Сауровка):

«Шли бои, наши наступали на Саур-Могилу. Мы сидели в подвале, и вдруг пришли два молоденьких лейтенанта и принесли нам воды, а мы напоили их молоком. Они сказали: если нас убьют, возьмите адреса, мы из Ростова-на-Дону, и сообщите родным, где могилы. Но мы не взяли, потому что сами не надеялись выжить. Только они вышли из подвала, как их убило миной, хорошо хоть молочка успели попить. Когда утихло, мы похоронили их в одной могиле, недалеко от нашего дома. За могилой ухаживали несколько лет, а теперь она заросла бурьяном».

Протокол опроса Демьянченко Марфы Ильиничны (село Григорьево):

«Возле нашего дома упал самолет, в нем были летчики. Самолет летел низко, они, наверное, не смогли выпрыгнуть. Один был нерусский, скулы широкие, а глаза узкие. Другой был красивый, кудрявый. Мы похоронили их у лесополосы. Фамилий не знаем».

Протокол опроса Закутней Анны Лаврентьевны (село Артемовка):

«В июле 1943 года у Красной Горы был сбит самолет. Он загорелся в воздухе, а упал прямо на немецкую батарею – то ли случайно, то ли нарочно, не мне судить. Летчика выбросило взрывом, и его, еще живого, подобрали немцы и тут же расстреляли, а потом ушли. Мы похоронили летчика возле разбитого самолета. Лицо я его запомнила, до сих пор снится».

Отрывки из протоколов:

«У молочнотоварной фермы упал самолет, в нем были две летчицы, они лежали лицом вниз. Мы их похоронили, но имен не знаем…»

«После войны я работал пастухом и на пастбище в Мироновой балке видел самолет, мотор которого глубоко загруз в землю».

«На моих глазах большой самолет врезался прямо в колонну немецких автомашин и взорвался. На следующий день я с одной женщиной и сыном Николаем собрала останки трех летчиков. Мы похоронили их на сельском кладбище, а имен так и не знаем».

«Я видел самолет, который упал у Куйбышевского шляха, где теперь посеяна люцерна. Говорили, что потом его сдали на металлолом, а куда делся летчик, поспрашивайте у других…»

Как много мы знаем о войне, но как это, в сущности, мало, если сравнивать с тем, чего мы еще не знаем. Ребята искали Лилю Литвяк, но едва дотронулись до больной памяти людей – и полился поток воспоминаний. Обилие фактов было так неправдоподобно велико для этой крохотной территории, ограниченной десятком сел и хуторов, что даже непосвященному человеку становилось ясно: здесь были жестокие бои.

И действительно, летом 1943 года наши штурмом брали Саур-Могилу, трехсотметровую высоту, и перешли в наступление по всему Миусскому фронту. Солдаты вряд ли знали тогда, что это была отвлекающая операция, что самые главные события разворачивались на Курской дуге. Между тем «отвлекающая операция» означала, что надо демонстрировать намерения, которых в реальности не существует, и все это для того, чтобы приковать к себе как можно больше войск противника. Один солдат брал на себя взвод, один летчик – эскадрилью врага, потому и погибали они в неравном бою, потому и превращался героизм одиночек в массовый, а понятие «жертвовать собой» становилось не лозунгом, не призывом, а, можно сказать, необходимостью. Что же касается солдата, то воевал ли он на главном или отвлекающем направлении, он нигде не хотел умирать, он на любом направлении жаждал победы.

Я прерываю себя, чтобы сказать самое важное: все, что мною рассказано, я узнал, открыв толстую тетрадь «протоколов», и еще от детей, которые, в свою очередь, тоже не из военных мемуаров все это вычитали и не из художественной литературы – услышали от живых свидетелей, а что-то увидели и собственными глазами.

Пришла женщина, развернула носовой платок, а в платке – медальон, который она хранила все эти годы. В медальоне оказалась узенькая полоска бумаги со словами: «Джумат Болтаев, 1914 года рождения. Узбек. Красноармеец. Охунбабаевский сельсовет, колхоз имени Комсомола». «Мы его прямо на улице похоронили, у сельпо, – сказала женщина. – Да только вроде непохож он был на узбека, по обличью – как русский, но темный лицом…»

Потом явился в лагерь мальчишка, Коля Диковенко, и принес авиационную пушку, выкопанную им в поле, гильзы из боекомплекта этой пушки, котелок, детали пистолета и, что более всего поразило ребят, подошву от сапога – почти целую, не тронутую временем, с лунообразной металлической набойкой, на совесть прибитой еще до войны.

В один из дней похода библиотекарша из Мариновки привела ребят в огород к одной «тетке», как она выразилась. Привела и сказала: «Вот тут, под огурцами, лежит командир батальона. Его привез на подводе солдат. За село тогда шли бои, мы переходили из рук у руки, и солдат попросил нас: женщины, похороните комбата, я не хочу, чтобы он доставался немцам. А если я погибну, запомните: сам он из Миллерова, его зовут Иваном Петровичем Ножовым… или Ножкиным? Не записали, дуры, а память стала худая. Солдат уехал и не вернулся, а мы комбата похоронили, теперь вот тетка над ним огурцы растит для базара».

На этот раз удержать ребят Валентине Ивановне не удалось – и у нее, почувствовала, защемило сердце. Кинулись за лопатами и только разгребли землю – лежит! На плащ-палатке. Запас патронов к ТТ. Пуговицы от белья. Ложка с вилкой. Шелковый платок, пропитанный сухой кровью. Вдруг затошнило одного шестиклассника, закружилась у него голова, стал белым как полотно и уткнулся лицом в подол Валентины Ивановны. Никто не засмеялся вокруг, не заорал, не захихикал, лишь девочки показали глазами библиотекарше, и та сразу сообразила, взяла осторожно мальчика за плечо, отвела к колодцу, напоила водой, и парень снова вернулся на место раскопок. А там уже собрались старухи в черных платках и причитали: ах ты, сыночек, ах ты, родименький! – над останками неизвестного комбата.

Будет потом запрос в Миллерово, будет и ответ: «В списках мобилизованных Миллеровским военкоматом в период Отечественной войны И. П. Ножов, как и И. П. Ножкин, не значится». И будет новый запрос: «Убедительно просим вас еще раз проверить…» А затем в ожидании нового ответа они соорудят временный памятник комбату, перезахоронив его на другом месте.

Потом они узнают фамилии трех летчиков с «большого самолета», который врезался в колонну немецких автомашин: начнут раскопки на месте падения, вытащат из земли пушку, кусок планшета, но самое главное – часть самолета с номером, по которому установят, что это был бомбардировщик ближнего действия Пе-2. А потом разыщут генерала Лашина Михаила Афанасьевича, который служил в Восьмой воздушной армии, а жил, по счастью, совсем близко от эрвээсов – в Ворошиловграде. С его помощью и установят фамилии погибшего экипажа 135-го бомбардировочного авиаполка и назовут женщине и ее сыну Николаю тех, кого они хоронили: младшего лейтенанта Ивана Пашкова, младшего лейтенанта Петра Овчаренко, сержанта Ивана Сукманова.

Будут удачи и неудачи. Так и не сумеют они найти летчика, похороненного летом сорок третьего года на приусадебном участке колхозницы Никитиной: раскопки окажутся безрезультатными, потому что во время весенних половодий земля была, по-видимому, размыта, и вода унесла останки героя на дно оврага. Зато найдут ребята могилу летчика Г. Д. Долгирева, погибшего 28 августа 1943 года и похороненного местными жителями прямо на развилке дорог, в двух километрах севером восточнее Матвеева кургана, и перенесут останки с забытого и заброшенного места в братскую могилу № 17, где установят новый обелиск.

Потом они добудут групповой снимок летчиков и, проверяя свои предположения, покажут его Анне Лаврентьевне Закутней, на глазах которой самолет упал на немецкую батарею, – той самой женщине, которой до сих пор снится лицо расстрелянного летчика. И она, глянув на фото, заломит вдруг руки и закричит: «Ой, деточки, вот же он, вот!», и дрожащими пальцами укажет на командира Лилиного 73-го истребительного авиаполка Ивана Васильевича Голышева, действительно пропавшего без вести в июле сорок третьего года. Председатель сельсовета даст ребятам подводу, они посадят на телегу старуху и поедут на место гибели Голышева – к высокой круче, возле которой отыщут глубокую воронку, а в ней и вокруг нее – множество обломков самолета. Однако в тот год они не рискнут начинать раскопки, территория эта еще недостаточно хорошо будет обследована саперами, но через какое-то время эрвээсы вновь вернутся к высокой круче, а потом на могилу Ивана Васильевича приедет из Москвы Наташа Голышева – дочь командира полка.

В школьном музее появится сборник воспоминаний очевидцев трагедии шахты «Богдан», в шурфе которой погибли тысячи земляков, жителей Красного Луча. «Богдан не спит, его гнетут заботы, тревоги мира давят на виски…» – напишет поэт. В этом сборнике посетители музея прочтут и такие строки:

«Я видела, как немцы вели к шурфу двух девушек, красиво одетых, невысоких. Они попятились от шурфа. Их взяли за руки и за ноги и живыми сбросили в шурф. Потом были казнены пятнадцать человек из шахты 7/8, они пели песню, их расстреливали и трупы бросали в шурф. Некоторые, не дожидаясь пули, сами бросались вниз…»; «Зоя Емельченко, двадцатилетняя комсомолка, и ее брат Леонид, пятнадцати лет, были казнены. Стоя у шурфа, Зоя крикнула: «Всех не перестреляете!» Фашист приблизился к ней, стремясь заткнуть девушке рот, и Зоя, схватив его, увлекла с собой в шурф…»

Они вскроют потом заброшенную могилу двух молодых лейтенантов, успевших перед смертью попить молочка, найдут их останки, с воинскими почестями перезахоронят в братскую могилу № 16 села Мариновка, а истлевшие документы отправят криминалистам в Ворошиловград в надежде на то, что удастся установить фамилии офицеров.

Будут и другие дела, необходимость которых и святость для всех очевидны.

Валентине Ивановне Ващенко выдадут на руки документ на официальном бланке с печатью, который она назовет «охранной грамотой»:

«Краснолучский горком КПУ просит все советские, партийные, комсомольские организации и военные комиссариаты оказывать всяческую помощь отряду «РВС» краснолучской средней школы № 1, ведущему поиск без вести пропавших летчиков в годы Великой Отечественной войны. Секретарь горкома партии В. Рудов».

Потом к эрвээсам присоединятся другие следопыты – не только из других школ, но и из других городов: Авдеевки, Гомеля, Москвы. Решением бюро Краснолучского горкома комсомола будет создан объединенный отряд «Сокол-1» – как сказано в документе, «для организации совместного целенаправленного поиска».

Это, надо сказать, целая эпопея… Побывав однажды в Авдеевке у матери легендарного летчика Л. Л. Шестакова, эрвээсы обнаружат «следы» белорусских ребят, тоже посетивших Марию Ивановну: чайный сервиз, преподнесенный ей в подарок, две картины и красивый шелковый платок. Выяснится, что учащиеся Гомельского профтехучилища занимаются тем же авиаполком Шестакова, потому что в полку служил их земляк, дважды Герой Советского Союза Головачев. «Мы почувствовали, – скажет мне Ващенко, хотя как они почувствовали, останется для меня тайной, – что ребята из Гомеля неплохие, и затеяли с ними переписку».

Через год Валентина Ивановна пришлет в Гомель официальное приглашение, и однажды ночью на станции Дебальцево эрвээсы встретят пятнадцать белорусских ребят, приехавших с лопатами, с засученными рукавами, со страстным желанием «делать дело».

А Валентина Ивановна будет писать отчеты в горком комсомола и в гороно, начиная каждый словами: «В ходе операции «Белая лилия» нами установлено…»

Все это, повторяю, будет.

А пока что они молча стояли над огурцами, среди которых лежал комбат, слушали громкие голоса старух и о чем-то думали, о чем – я не знаю. Знаю только, что эти мысли никогда и ни при каких обстоятельствах не пойдут им во вред.

На двадцать шестые сутки первого похода, когда пришло время собираться в родной Красный Луч, карты отряда едва не перепутались…

Случилось так, что ребята, возвращаясь в свой палаточный лагерь, шли через Мариновку маршем, но были остановлены старушкой по имени Прасковья Стефановна Диковенко. Она вышла из хаты на улицу, вытащила с собой тридцатилитровый бидон с молоком и большую эмалированную кружку и стояла, поджидая отряд, с поднятой вверх рукой, как это делают люди в надежде остановить попутный транспорт. Ребята, конечно, затормозили, и Прасковья Стефановна сказала: «Давайте-ка, деточки, покушаем парного молочка». Деточки к таким подношениям привыкли, народ в Мариновке был щедрый и приветливый, угощал и варениками, и пирожками, и самодельным сыром, завернутым в вафельные полотенца, и попробуй обидеть кого отказом. К бидону быстро построилась очередь, и, когда все напились, Прасковья Стефановна вытерла обеими ладонями слезы со щек и вдруг сказала: «А вон там еще один самолет лежит». – «Где, бабушка?» – «А в огороде у Гусева».

Гусева дома не оказалось. Решили ждать и, пока ждали, спустились тропочкой вниз к реке, которая носила странное имя Вильхо́ва и имела не более трех шагов ширины. И только вышли на берег, сразу обнаружили вещественные доказательства: во-первых, самолетные шасси, наполовину ушедшие в ил, и, во-вторых, кусок крыла, торчащий из толстого дерева. Крыло попытались вытащить или хотя бы расшатать, но ничего из этого не получилось, оно буквально вросло в ствол дерева и, кроме того, частью тоже было засосано илом. Не иначе как самолет упал вовсе не в огород, а в реку.

Тут пришел Гусев, высокий сухощавый человек лет сорока. Увидев ребят, он ни капельки не удивился, правда, и не обрадовался, и не без гордости сказал, что самолет все же лежит у него в огороде. Что же касается шасси и крыла, то они оказались в Вильхо́ве по другой причине. Дело было, со слов Гусева, в августе сорок третьего, когда шли в Донбассе самые жестокие бои, а в Мариновке почти никого из местных жителей не осталось, село было под немцем. Как падал самолет, почему упал, в какой именно день и час, Гусеву известно не было. Когда же его семья вернулась в Мариновку, а произошло это сразу после освобождения села, в огороде была большая воронка, наполненная водой, в воде был самолет, а в самолете – летчики… «Летчики?! Прямо вот тут?! Мертвые?!» – «Ясное дело, не живые». – «Сколько их было?» – «Я не считал, – ответил Гусев. – Я тогда пацаном был, вроде вас, а самолет еще шандарахнуло, крыло вон куда унесло». – «А что было дальше, дяденька?» – «Что! А дальше голод был, вы разве в книжках не читали?» Иными словами, горе горем, война войной, хотел сказать этим Гусев, а надо было сажать огород. Отец пригнал откуда-то трактор, засыпал с его помощью воронку и засадил землю «чем бог послал», как выразился рассказчик. А шасси, чтоб не мешали, оттаранил к Вильхо́ве, и вот уже тридцать лет они валяются там без всякой надобности. «Можете взять, – сказал Гусев, – если вам нужно». – «Спасибо, дяденька, возьмем».

Копать решили сразу, не откладывая ни на секунду, пусть даже в темноте, и Валентина Ивановна перечить не стала, у нее у самой не хватало терпения. Ребята разбежались по соседним хатам в поисках лопат, а Гусев смотрел на их беготню, смотрел, а потом сказал: «Меня-то, что, даже спрашивать не хотите?» – «О чем, дяденька?» – «Так ведь не выйдет у вас ничего». – «Почему?» – «Да я не разрешу. Тут картопля растет». – «Ах, вы об этом, дяденька! Так мы вам заплатим!» – «Деньги в суп не положишь». – «Но там же летчики!» – «А ничего с ними до осени не случится. Сколько лет пролежали, еще полежат, чего это вам приспичило. Потом приходите, потом». – «У нас потом уроки, дяденька, мы в школе учимся!» – «А я тоже не бездельничаю…» – короче говоря, уперся Гусев, не драться же с ним, а долго уговаривать было нельзя, первая экспедиция близилась к завершению. И тогда забрали ребята шасси, увезли к себе в Красный Луч, отмыли там, очистили и поставили на красный бархат в школьном музее.

На следующий год, едва добравшись до Мариновки, они, конечно, кинулись к Гусеву, и только раскрыли рот, как Гусев сказал: «Не, хлопчики, не выйдет у вас дело». – «А теперь почему, дяденька?» – «У меня тут суданка посажена!» – бывают же такие люди, и это просто поразительно, что на огромной по просторам земле, на которую падали, погибая, неизвестные летчики, уготовила им слепая судьба в виде последнего пристанища именно эти квадратные метры, именно этот паскудный огород.

Дали знать в Красный Луч секретарю горкома партии. Он еще раньше был введен в курс дела, а потому немедленно сел за руль «Волги» и через час был в Мариновке. Во главе процессии Василий Петрович Рудов явился к Гусеву, тот мрачно выслушал его просьбу и доводы, и не то чтобы сдался, а нехотя уступил. «Ладно, – сказал, – валяйте, но за черту не заходить!» И нарисовал палкой круг. В тот же день, 3 июля 1972 года, первая лопата вошла в землю. Ходили ребята буквально по ниточке, чтобы не затоптать лишней суданки, работали по двое и в очередь, поскольку яма большего количества не допускала, а копали в ведерко. Как сказал Рудов, «была у них дисциплина и порядочность».

Не успели снять первый слой, как показались дюралевые обломки самолета и мощные куски брони. Довольно скоро нашли полную обойму с патронами, несколько изогнутых монет, ракетницу, от которой, в сущности, почти ничего не осталось, сильно деформированный и с окалиной пистолет в ржавой и обуглившейся кобуре – он, наверное, здорово горел, и номер его, на который все так рассчитывали, оплавился и был безвозвратно утрачен, – а под конец две расчески; расчески, кстати, вообще хорошо сохраняются, ребята убедились в этом позже, за многие годы раскопок. На глубине чуть более метра появилась густая желтая кашица. Она пахла болотом и керосином. Копать стало трудно, к тому же темнело, и Валентина Ивановна дала отбой. В ту ночь, как, впрочем, и во все последующие, пока шли раскопки, ребята долго с вечера не могли уснуть, но утром поднимались без будильника, до петухов.

Когда пришли к дому Гусева, увидели большую толпу, состоящую из детей и старух. Гусев никого из них от дома не гнал, но и не подпускал к яме, волнуясь за свою драгоценную суданку. Раскопки продолжили, и не прошло десяти минут, как подняли наверх обгоревший планшет. Все кинулись смотреть его содержимое, но там были только лохмотья и кусок квитанции на деньги, посланные, наверное, жене или родителям, однако огонь съел ровно столько, чтобы нельзя было установить, кому и куда. Потом, осторожно выбирая землю, обнаружили сразу два парашюта, довольно целых и крепких, но опаленных огнем и пожелтевших от времени. Валентина Ивановна поняла, что вслед за парашютами надо ждать кабину, и не ошиблась: даже сверху увидели полуистлевшее кресло пилота и его останки.

Ващенко сразу скомандовала ребятам вылезать, они подчинились, тем более, что одному из них стало плохо. Шестиклассники тут же перестали двигаться, замерли и заговорили шепотом, а старухи запричитали, и так громко, что Валентина Ивановна была вынуждена сделать им замечание. Потом она сама полезла в яму, и в этот момент из-под земли вдруг раздался звук – ш-ш-ш-ш-ш! – громкий и отчетливый, и такой зловещий, а, самое главное, такой живой в этом царстве немоты и смерти, что все растерялись, кроме Гусева, который прыгнул к Валентине Ивановне на подмогу, ай да Гусев, никто не ожидал от него такой прыти. Они вместе осторожно копнули лопатами там, откуда шел шип, звук сразу усилился, и стало ясно, что это не бомба и не снаряд, а газы, которые по вполне понятной причине скопились в земле, а теперь выходят на волю. Газы были ядовитые. Гусев сильно закашлялся и вылез из ямы, а Валентина Ивановна осталась и работала одна, пока звук не прекратился. Это продолжалось несколько часов и кончилось для нее печально: она отравилась – до язв в гортани, и необратимо повредила голосовые связки. С тех пор, вот уже восемь лет, она говорит громким шепотом, сипло, с напряжением – «голос у меня стал потерянный». Для учителя истории это форменная трагедия, и надо быть Валентиной Ивановной, чтобы так мужественно ее пережить да еще шутить при этом, говоря, что и прежде она никогда не повышала тон, разговаривая с детьми, таков ее принцип, и потому, в сущности, ничего страшного не случилось, так как ее «голосовые возможности пришли в соответствие с принципом, только и всего».

Итак, стало ясно, что в огороде упал штурмовик Ил-2, «черная смерть», как называли машину фашисты, «горбатый», как звали наши летчики, – стало быть, кроме пилота, должен быть в Иле стрелок-радист, и его останки действительно обнаружились за бронеспинкой на третий день раскопок.

Пилота звали Алексеем Катушевым, стрелка Александром Егоровым, первому в момент гибели было двадцать лет, второму на три года больше, – разумеется, в ту пору никто из ребят этого еще не знал, но читателю надо сказать это сейчас, именно в эту секунду, чтобы он почувствовал и не утратил живой связи раскопок с их смыслом и содержанием. Читателю именно теперь надо сообщить, что это был один из лучших экипажей 686-го штурмового авиаполка Восьмой воздушной армии, потому что Саша Егоров был отличным воздушным стрелком, успевшим повоевать под Москвой, и его не зря называли в полку «закаленным», а Алеша Катушев был отважным и добрым человеком и замечательным летчиком, не погибни он так рано, быть бы ему воздушным асом.

Если суммировать мнения о Катушеве, высказанные его боевыми товарищами в переписке с ребятами из «РВС», портрет получится просто на загляденье: красивый и жизнерадостный парень «с непременно белым подворотничком», как написал один из ветеранов, а в другом письме было еще лучше сказано: «От Алеши всегда веяло чистотой и спокойствием». Он был отчаянно смелым, постоянно рвался в бой, летал лихо и обожал летать и никогда не терялся в сложных ситуациях. И еще очень важно: его не покидало чувство юмора. Вот так однажды Катушева подбили под Сталинградом, когда он был еще истребителем, и Алеша, не дотянув до аэродрома, пошел на вынужденную. За ним тут же последовал, страхуя, Анатолий Чубаров, который и рассказал потом эту историю ребятам. Анатолий шел за Катушевым до самой земли и вдруг увидел, что при посадке машина Алексея перевернулась и ушла в снежный сугроб. «Неужто конец?» – подумал Чубаров и, не мешкая, сел рядом с Катушевым. И вот, представьте, когда Чубаров подбежал к подбитому самолету и с трудом добрался до кабины, чтобы вытаскивать Алексея «живым или мертвым», он, как в кошмарном сне, вдруг увидел, что Алеша, сидя вниз головой, сосет из банки сгущенное молоко! «Ты что, братец, с ума сошел?!» – «Да он, гад, – ответил Алексей, – еще банку пробил, не пропадать же добру!»

Погиб экипаж так. В Мариновке, в доме баптиста, находился немецкий штаб во главе с генералом – таковы были данные разведки. Группа штурмовиков вылетела 4 августа на задание, в том числе Катушев со своим стрелком, и они, пройдя на бреющем Мариновку, каким-то образом угадали дом баптиста. И пошли на разворот, чтобы начать атаку, хотя в воздух уже поднялись «мессеры» и стали бить зенитки. Первая атака ничего не дала, им помешал вражеский истребитель, которого Егорову все же удалось подцепить, и тот, дымя, ушел за горизонт. На втором заходе Алексей увидел слева еще один «мессершмитт», о чем доложил своим по радио, и тут же добавил, что с другой стороны его атакует второй, а Егоров почему-то замолчал и не стреляет. От первого «мессера» Алеша, сманеврировав, ушел, но второго не миновал, тот подошел почти вплотную со стороны Егорова, а Саша, наверное, уже был ранен или убит. И самолет загорелся, стал терять высоту, экипажи это видели, а помочь ничем не могли. Последнее, что крикнул Алеша по радио: «Ребята, я тяну!», но дотянул он, как теперь стало известно, только до огорода Гусева. Самого падения никто из наших не видел, и потому официальное донесение, пошедшее в штаб дивизии, заканчивалось словами: «Место посадки и судьба экипажа неизвестны», а родителям были отправлены не похоронки, а извещения о том, что их сыновья пропали без вести. Это была щадящая и благородная формула, кем-то и когда-то гениально придуманная, дающая солдату последний шанс, а тем, кто его ждал, пусть призрачную, но все же надежду, потому, что на войне чего не случается: пройдет время, и, чем черт не шутит, вдруг объявится такой «пропавший без вести» в родном полку, возьмет в руки баян, улыбнется двумя рядами белых зубов и скажет: «А нет ли у кого, ребята, сгущеночки? А не рано ли меня похоронили?»